Сосалочка

      Жизнь — штука суровая. Это вам не какая-то добрая сказонька, где все вокруг танцуют, — рыбы даже поют — а главные герои, наоборот, почти не разговаривают, но играют пышные свадьбы на третий день знакомства. Впрочем, отец как раз не против таких скоротечностей. Его позиция — всегда сверху. Руководящая. А Эрику надоело пресмыкаться, будто какое-то членистоногое, приплюснутое толщей воды к морскому песочку. Зачем вообще привязываться к кому-то? Чтобы потом впасть в депрессию на двадцать-тридцать лет из-за того, что любовь всей твоей жизни умерла, оставив тебе в наследство голожопого и вечно орущего наследника? Которого еще к горшку приучать. Который поначалу даже похож не на тебя толком, а на сморщенную сливу из сада. Которому ты теперь не торопишься отдавать наследство, потому что он не оправдывает каких-то твоих надежд, не торопится заиметь собственного наследника цвета сливы и предъявить его по первому требованию. Наблюдая перед собой печальный пример, Эрик всегда избегал привязываться к другим. Это же какой толщины должна быть кожа и какой плотности сердце, когда спустя пятнадцать минут после того, как ты кончаешь в чей-то зад, в корабль, словно божья кара, ударяет молния, а твоего очередного партнера смывает за борт на корм акулам! Эрик даже не успел как следует его оплакать — море слизало все следы слез вместе со следами преступлений против природы, как любит называть подобную связь отец.       — Если бы природа считала это преступлением, она бы не сделала это место таким привлекательным!       — И в каком месте это место тебе кажется привлекательным? — фыркал отец.       — В таком, что туда ты точно не сунешься.       Отец побелел от злости, стукнул огромным скипетром по мраморному полу и прорычал:       — Если за три дня не найдешь себе приличную жену, выгоню! В то самое место!       — Ты бы поаккуратнее был со скипетром, папа, — усмехнулся Эрик. — Если будешь им гнать, то, может, мне еще и понравится.       Отец посмотрел на красивый круглый набалдашник своей королевской палки позеленел.       — Да я тебя!.. На корм акулам!       — Не посмеешь. Ты же не тиран-убийца. Ты мудрейший и рассудительнейший из правителей, которого любит народ.       — И то верно, — кивнул отец, розовея обратно, но все еще хмуря брови. — Наследства лишу.       — Как? Не жалко будет оставлять все не пойми кому? Ты же целое королевство из навоза и соломы с таким трудом выстроил, буквально собственными руками! И потом, я же единственный сын любви всей твоей жизни.       Отец покосился на свои холеные рученьки и пожал плечами.       — Мне уже недолго осталось, с любимой мы скоро встретимся. А ты, — показал на него пальцем с огромным, похожим на сердце океана, синим перстнем, — останешься без ничего, с дыркой от бублика. И плевать теперь! После нас хоть потоп.       Ничего не поделаешь. С отцом спорить хоть и полезно, но только не для нервов. Правда, девушки Эрику не особо нравятся. Он никогда толком с ними не общался. Самый длинный диалог у него был с горничной по поводу степени мягкости свежевыглаженного белья и с главной поварихой о том, какие булочки он хотел бы к обеду. Принцессами он не интересовался: юбки у них длинные, пышные — не ухватишь, не подлезешь, запросы королевские, а мозгов — как у конюха работы, вроде бы много, но все с лошадиным дерьмецом. В общем, не фонтан. И если лица и улыбки еще бы и ничего, то вся вот эта манерность, жеманность, томность бровей — это совсем из другой сказки. У Эрика вкусы попроще, поближе к народу. Настолько близко, что мог неделями не вылезать из кабаков и рыбацких домишек у окраин, где жили самые бедные материально, но богатые телесно, обычные, крепкие, вкусно пахнущие рыбой, потом, морем и немытыми прелестями мужики. Мужики принца тоже любили, причем вполне охотно. Гордость их брала, что королевская попа сама подставляется, а его высочество член тоже не гнушается простых, неблагородных задниц. Практика «хождения в народ» приносила свою пользу: у всех в королевстве стояло на королевскую власть и каждый был готов встать за правителя любой горой. «Это ж надо, счастье-то какое!» — радовался нехитрый мужик, спуская исподнее, ему даже и приказывать не нужно было. Так, вежливо намекнуть, похлопать глазками, а потом — по заду. Народная любовь без прикрас, о такой не напишут в детских книжках.       Вот как раз в одной такой халупе, лежа на жестком спальнике и остывших после жаркого «преступления против природы» одеялах, Эрик, вдыхая запах рыбы из сушившихся снаружи неводов, поймал себя на гениальнейшей в своей простоте идее: отыскать прекрасное существо, что спасло его, — судя по их разговору, дама была явно царских кровей — и немедля жениться, строгануть ребеночка, а дальше пусть красноволосая делает, что душа пожелает. Избавится от гнета своего родителя, а Эрик убьет второго зайца, фигурально выражаясь, если тот его окончательно не доконает своим скипетром. И все — счастливы!       — Издать указ! — грянул Эрик, подскочив с лежака так резко, что член шлепнулся о пупок.       — Ваше Высочество, я писать не умею, — загундел опечаленный мужик снизу. — Вы мне лучше так, на пальцах укажите, все сделаю!       — О русалках слыхал что-нибудь?       Мужик состроил страшные глаза и отчаянно замотал головой, не отрывая взгляда от величественного члена, который Эрик снова по чистой случайности демонстрировал где ни попадя.       — Отвечай. — Эрик умел подражать отцу, грозно хмуря брови и стараясь не загоготать, представляя, как он, должно быть, похож сейчас на своего родителя.       — Проклятый народ, Ваше Высочество. Бабка моя в детстве рассказывала, с русалками поведешься — воды нахлебаешься. Присосутся к сокровенному и утащат на дно забавы ради. Но давно мерманов никто уже не видел, даже и не знаю, может, сказки все это.       — Не сказки, — хмуро покачал головой Эрик. — Иначе лежать сейчас мне на дне с ракушками…       — Сракушки-то убирал перед вашим визитом! — подскочил и засуетился мужик, беспокойно осматривая земляной пол своей хижины.       — Такой ладный, крепкий, — и такой дурень ты, — вздохнул Эрик, натягивая наконец на свой конец портки. — Русалку-принцессу отыщи мне. Всех рыбаков на уши подними, чтоб через три дня до заката, чтоб с красными волосами была! Награда будет щедрой. А иначе ни ноги моей, ни руки у тебя больше не будет! В нигде!       — Как, и там тоже?! — мужик в ужасе приложил ладони к щекам.       Эрик грозно кивнул, шлепнул его по озадаченному заду и удалился. Мужик вышел следом, виновато почесывая затылок, и подвел принцу его коня. Эрику было даже жаль его — любимый мужик на этой неделе, но ничего не попишешь! Наследство важнее! Действовать надо решительно, пока отец не женил его на какой-нибудь пышной юбке от ушей с маленькой напудренной головой сверху, торчащей над кринолинами нелепыми кудрями. Ведь ответственность за свою сказоньку — это не бремя, а настоящая свобода.       К вечеру уже весь дворец тихонечко стоял на ушах — шепотом, втайне от короля, перекидывались велением принца, передавая из уст в уши, щекоча друг друга усами и носами. Порой усы были слишком пышными, а уши слабослышащими, так что когда воля Его Высочества дошла до всех кабаков, искатели приключений тут же разбежались в разные стороны: кто искать феникса, кто химеру, кто единорога. Главное — красного цвета! О необычных вкусах принца в тот день сложили еще добрую дюжину новых легенд. Эрик, узнавая от слуг нелепые россказни, довольно ухмылялся — лишь бы среди этих упырей попался хоть кто-то относительно нормальный. Не терпелось поскорее насолить отцу таким нетривиальным способом.       Но к концу третьего дня предвкушение сменилось легким страхом, засевшим у копчика: до дворца дошли слухи, что где-то в горах одна птица-феникс спалила своего партнера-феникса за высиживанием чужих яиц, и домой тот разлучник семьи — охотник за фениксом — вернулся, уцелев лишь чудом, с идеально гладким телом, без единой брови или волоска на заднице. Эрик, может, и посмотрел бы на храбреца со стальными нервами и такими же необычными пристрастиями, будь он в хорошем настроении, но им уже понемногу завладевало отчаяние. К тому же, слухи о том, что на другой стороне королевства, в лесу, волшебный единорог оказался не красным, а белым — красным его звали совсем по другой причине — наотрез отказался идти к принцу, подкрепив свое решение продырявленной рогом броней мужиков, что отправились на его поиски. Мужики к такого рода дыркам и рогам были не готовы даже хотя бы морально и вернулись ни с чем, выстроившись в очередь за мазью к местному аптекарю. Русалок Эрику так никто и не принес.       Нет, вообще-то, была одна — Сюзанна, разносчица хмельного из таверны у городской площади. Чем ей волосы в красный покрасили, Эрик не понял, но пахло это внушительно. Точнее внушало самый первобытный из его возможных — страх перед расчетливой бабой, обманом желающей женить на себе принца. Эрик даже сначала хотел казнить Сюзанну, но сжалился, не стерпев рыданий ее пяти детей и семи внуков, причитавших что-то о бабьем счастье. А затем разжалобился и выдал ее за своего конюха — одноглазого, но зато рукастого (руки у него и правда были что надо, но рыбаки все же Эрику лежали ближе к сердцу). Пока играли свадьбу, упиваясь все в том же кабаке, Эрик и не заметил, как подошел конец третьего дня. Очнулся, лишь когда увидел в окне алевшую полоску заката на горизонте, там, где красное солнце встречалось с огненным морем, и совсем поник.       Грустный Эрик решил вернуться на берег, в последний раз вкусить свободы, посидеть среди знакомых хижин, вдохнуть родной уже запах улова и рыбацких мудей. Ведь завтра отец отдаст его в лапы какой-нибудь иностранки с ужасным акцентом и фальшивыми родинками по всему лицу, под которыми спрятаны настоящие — следы целомудрия и невинности.       Место, куда привез Эрика его единственный постоянный жеребец, навеяло приятные воспоминания. Все-таки быть спасенным от утопления — воспоминание сначала неприятное, где об утоплении, а затем приятное — где о спасении. Вспомнив, как смутился от изучающего взгляда русалки, Эрик снова почувствовал отвердение в паху, сел на небольшой каменный уступ у берега, достал свою флейту — не ту, а музыкальную, на ней он тоже играл весьма сносно, особенно радуясь, что всякий раз с первыми нотами у отца начинается мигрень — и загундел самую печальную мелодию, на какую только был способен после десяти кружек отборной браги.       — Красивый какой, даже когда храпит! А как ноги раздвинул, я такой позы и придумать не могу! И что? Потрогать уже нельзя?!.. Отстань, Себ!.. Ну и иди жалуйся папочке. Ну и до свидания!       Эрик сквозь сон различил возмущенный шепот, потом что-то булькнуло вдалеке, и его ноги́ нежно коснулись. Лодыжку защекотало лаской, оттуда оно стало пробираться по штанам выше, нащупало коленку, помяло мышцу бедра и в нерешительности остановилось возле паха.       — Эрик, ты спишь? — дыхнул в шею чей-то шепот.       — Да-да, я сплю, — кивнул Эрик и зажмурился посильнее, чтобы наверняка. — Продолжай.       Изучающие пальцы пробрались под выбившуюся рубаху, потыкали в живот — Эрик поджал его не то от щекотки, не то почему-то смущаясь. Лежать с закрытыми глазами и не видеть, кто этот ночной гость, было волнительно, но отчего-то спокойно, что то хотя бы не Сюзанна — ее, запутавшуюся в фате, конюх еще в разгар попойки утащил куда-то в подсобку.       Тем временем рука уже добралась до соска его Высочества и пальцем вырисовывала вокруг волнующие кружочки.       — Такие же, как у меня! — шепнуло незнакомое существо совсем рядом с щекой Эрика, а потом второй рукой погладило бугорок в его штанах.       — Какая странная палочка.       — Это флейта, — ответил Эрик, тоже шепотом и не открывая глаз, ведь он все еще «спал».       — Зачем она нужна?       — В нее надо подуть, тогда увидишь, что будет.       Руки с его тела исчезли, и в ночной тишине заиграла неуверенная мелодия, похожая на предсмертный вой раненого зверя.       — Как красиво! — раздалось рядом еле уловимое восхищение. — Подари мне одну, я люблю такие штуки.       — Обязательно. Тогда попробуй и вторую, — выдохнул Эрик, на ощупь ловя в воздухе ладонь прекрасного ночного визитера. — Сравни, какая тебе нравится больше. — И с этими словами засунул его руку себе в портки.       Рука развязала пояс на штанах, нащупала там восставший член, помяла его, то сжимая, то разжимая колечко из пальцев, словно примеряясь, а затем обхватила уже весь ствол целиком. Ночной гость придвинулся ближе — Эрик уловил знакомый запах соленого моря и водорослей, а затем его легко поцеловали в щеку.       — М-м-м… — довольно замурчал Эрик, потягиваясь, словно вот-вот «проснется», а когда открыл рот, чтобы зевнуть, туда тут же пробрался юркий язык, сплетаясь в сладком поцелуе с не менее умелым языком самого принца.       — Не знаю, что со мной, Эрик… — шептал гость ему в губы, — я чувствую себя так странно, будто морской еж залез мне под кожу и щекочет иголками изнутри.       Эрик потянул гостя на себя, заставляя забраться и сесть сверху. Прошелся по его бедрам, отмечая, какие упругие и приятные они на ощупь, а еще — голые! Абсолютно голые и такие гладкие, точеные, как морские камушки!       — Чудо чудное! Мне снится прекрасный сон… Сделай его еще прекраснее, — попросил Эрик, положив руку на голову незнакомца и мягко направляя к своему члену. — Оближи его как следует.       Почувствовав горячий рот на головке, Эрик все же не удержался и открыл глаза. Там, внизу, старательно гуляла туда-сюда-обратно чья-то знакомая макушка. В темноте не сразу было понятно, но когда луна блеснула в длинных локонах красным, у Эрика екнуло одновременно и в сердце, и в яйцах, и, потянув на себя голову уже знакомой русалки, он от радости кончил ей на подбородок. Таким счастливым Эрик, кажется, не был с тех пор, как вежливо отправил две категоричных гвоздики очередной голодной до королевских владений дамочке с птичьим гнездом на голове. Правда, теперь Эрику думалось, что шторм, застигнувший их корабль на обратном пути, был устроен придворным магом, чтобы разбить Эрику в отместку все, что только можно, за одно слегка поврежденное сердце.       — Да, бог ты мой, да! — стонал он, пока капли семени разлетались брызгами в разные стороны. — Вот это рабочий рот у тебя, диво дивное!       Русалка растянула в блаженной улыбке распухшие губы и лизнула блестящий от семени палец, которым утирала испачканную щеку. Затем выпрямилась, подползла на коленях ближе к Эрику и подставила ему свой — не может этого быть! — колом стоящий член, тихо шепнув:       — А теперь ты оближи мой.       Эрик был настолько ошарашен своим внезапным открытием глаз и всего остального, что не сразу и заметил у новой подруги слишком плоские женские прелести сверху, пусть и прикрытые длинными волосами, но все же подозрительно по-мужски рельефные. А детородный орган, направленный прямо на него, окончательно убедил принца в том, что перед ним, ни много ни мало, его судьба. И, только закончив с ответной лаской, заставив неведомого морского гостя выгнуться на пике наслаждения, Эрик притянул его ближе, чтобы заглянуть в глаза и задать этот самый главный вопрос, вставший между ними, как новообретенный русалкин член:       — Ты выйдешь за меня?