Градус тепла

Дазай захлопнул дверь и бросил у порога небольшую дорожную сумку. Привалился плечом к стене, взъерошил волосы, размышляя, как теперь быть, сбросил ботинки и прошёл в комнату. В номере царил полумрак, плотные портьеры были раздвинуты, и сквозь прозрачный тюль пробивался причудливо мерцающий свет городских огней. Огней чужого города, где он был совершенно один. Завтра Рождество. Дазай скинул куртку на кровать и подошёл к окну. Сунув руки в карманы, устало оглядел открывающийся с высоты шестого этажа умиротворяюще-праздничный вид: дороги, рестораны, круглосуточные магазинчики, людей, спешащих по домам или куда они там обычно спешат в канун Рождества, центральную площадь с наряженной в тон остальному городскому декору высокой ёлкой, — и вздохнул. Дорогой Санта Клаус, я весь год был хорошим мальчиком — ладно, иногда не таким уж и хорошим, а чаще очень даже плохим, но это ведь не считается? Можно мне просто Чую на Рождество, и никаких грёбаных подарков больше не надо? Вряд ли добрая воля европейского Санты распространяется на приезжих чёрт знает откуда японских адвокатов, но попытаться-то стоило. Телефон в кармане звякнул. Дазай закрыл глаза, собираясь с силами — мириться с очевидным, а уж, тем более, сообщать это очевидное Чуе не хотелось настолько сильно, что он, наверное, убил бы кого-нибудь, если бы это помогло. В канун Рождества — точно не помогло бы. Дазай потёр пальцами лоб, достал телефон и открыл входящие. «Ты уже в дороге?» Ответить согласием на это сообщение Дазаю хотелось едва ли не больше, чем какой-нибудь девчонке — на предложение выйти замуж от любимого парня. Но ответить согласием он не мог, оправдываться по смс не хотел и вообще чувствовал себя настолько проебавшимся по всем фронтам, что едва справился с желанием вышвырнуть телефон в окно, как будто в нём заключался источник всех бед. Вместо этого он написал в ответ короткое и исчерпывающее: «Нет»  «Зайди в Line», — прилетело сразу же. «Подожди минуту». Дазай вытащил из сумки ноутбук, уселся на пол, привалившись спиной к кровати, и включил его. Ноутбук практически разрядился: Дазай до последнего сидел на сайте авиакомпании в ожидании хороших новостей, но, дождавшись только подтверждения плохих, вернулся в отель. Чуя ответил после первого же гудка — ждал, конечно, ждал, наверняка сидел перед компом и секунды считал, пока Дазай тут возился, подключаясь к сети и вай-фаю. — Привет. — Чую улыбнулся в камеру и помахал ему. — Привет, — отозвался Дазай и улыбнулся в ответ. Вышло наверняка неестественно, но настроение у него с самого утра было ни к чёрту. — Что там у тебя стряслось? — Чуя отошёл к заставленному посудой и заваленному упаковками с продуктами столу и принялся шуршать упаковками и греметь посудой. Он был на кухне, и Дазай живо представил, какие там, должно быть, сейчас витают запахи. Так всегда было, когда на кухне хозяйничал Чуя: готовил он, в отличие от Дазая, просто офигенно. — Нелётная погода, все рейсы отменили минимум на сутки. — Дазай вздохнул и виновато потёр лоб рукой. — Прости. — Ты тут не причём, — спокойно отозвался Чуя, помешивая что-то в глубокой оранжевой чашке. «Причём», зло подумал Дазай, конечно же, твою мать, «причём». И какого хрена Чуя так спокоен вообще? Злился он, безусловно, исключительно на себя: мог бы подстраховаться и улететь раньше, хрен с ней, с работой. Внезапный снегопад, который не прекращался уже вторые сутки, многим спутал планы. Никогда прежде Дазай так не хотел вернуться домой. Теперь будет куковать здесь ещё неизвестно сколько вместо того, чтобы отмечать Рождество дома с единственным человеком, с которым хотел отмечать вообще все праздники. И не праздники тоже. — Что готовишь? — спросил он, чтобы сменить тему. Объяснять, горячиться и оправдываться бессмысленно: Чуе это точно не надо, он считал подобное дерьмо всего лишь жизнью, а сам Дазай ещё успеет накрутить себя потом, в одиночестве.  Свидетели ему не нужны. Чуя тем временем лукаво покосился на него и, как заправский шеф-повар, перебросил через плечо полотенце. — Индейку, — ответил он, заставив Дазая удивлённо вскинуть брови. — Индейку?  — Давно хотел попробовать, чего в ней такого особенного, что американцы так с ума сходят. — Чуя пожал плечами и, приоткрыв духовку, заглянул внутрь. — Думал, ты приедешь, попробуем вместе, но, — он подмигнул Дазаю, — к тому времени, как ты доберешься домой, я уже сам всё съем. — Но ты ведь потом и для меня сделаешь тоже? — Дазай перебрал на кровать и улёгся на живот, подложил руки под подбородок. — Я люблю смотреть, как ты готовишь. — Ты же знаешь, я это люблю, — отозвался Чуя. — Только редко получается.  — Какие мы с тобой занятые. — Дазай грустно улыбнулся.  — Охренеть можно, угу. — Чуя закрыл духовку, что-то переключил на панели, поставил на плиту кастрюлю и отошёл к распахнутому окну. Взял с подоконника пачку сигарет и зажигалку, неторопливо закурил и со смаком выдохнул дым. — Я тебя ненавижу иногда.  — За что!? — За то, что ты дохрена работаешь. Экран ноутбука слегка рябил, искажая картинку, так что прочитать все эмоции Чуи было сложно, но за прошедшие годы вместе Дазай изучил все выражения его невероятно подвижного, живого лица до мелочей. Тех самых мелочей, которые, Дазай не сомневался, известны лишь ему и лишь для него имеют значение. — Кто бы говорил. — Он уселся на кровати по-турецки, и подпёр подбородок ладонью, уперевшись локтем в колено. — Только не говори, что сегодня ты дал себе выходной. — Ладно, не скажу, — покладисто согласился Чуя. — До обеда поработал, потом по магазинам и домой. Честно говоря, — он вздохнул и сбил пепел в пепельницу, — я надеялся, что ты всё-таки приедешь. — Извини, — повторил Дазай, чувствуя себя до невозможности, просто катастрофически подавленно. — Я говорю это не для того, чтобы ты без конца извинялся, — слегка раздражённо отозвался Чуя. — Я говорю это потому, что ждал тебя. Это констатация факта, только и всего. — Будешь по мне скучать? — А ты хочешь?  — Конечно, хочу.  — Значит, буду. — Чуя затушил окурок в пепельнице и вернулся к ноутбуку. Уселся перед ним и, глядя в камеру, с улыбкой добавил: — Конечно, буду, завязывай с тупыми вопросами. Как и ты по мне, я же знаю.  — Я уже скучаю, Чуя, — сказал Дазай, и это было чистой правдой. — Да ладно тебе, все не так плохо, — с напускной веселостью отозвался Чуя. — Отметим, когда ты вернешься, какая разница, завтра, послезавтра, через неделю?  Разница была. Дазай и сам не мог объяснить, какая, но она была, и это невнятное, на твердое знание заставляло его еще больше злиться на себя и печалиться о том, что уже наверняка упустил. Они поговорили ещё немного, и Дазай отключился первым — смысл бередить душу? Они оба не были любителями долгих разговоров по телефону, если только это не касалось работы или не было вынужденной необходимостью, как сегодня.  Дазай закрыл ноутбук, покосился на подарочную коробку под маленькой аккуратной ёлкой в серебристо-синих тонах — подарок от отеля для вип-клиентов, — и скривился. Он кое-что приготовил для Чуи и планировал вручить это кое-что именно в Рождество. В этом они никогда не сойдутся: Чуя спокойно и ровно относился к любым датам, считая, что праздник можно организовать когда угодно, если очень надо, а вот Дазай порой слишком сильно привязывался к датам и событиям, словно пытаясь найти в них скрытый смысл. Вот и в этот раз ему хотелось, чтобы всё совпало: и даты, и подарки, и настроение. Не так уж часто в последнее время им удавалось побыть вместе, работы у обоих было невпроворот. На невероятно авральный ноябрь Чуя даже переехал обратно к себе, мотивировав это тем, что они друг друга и так не видят, а когда видят — отвлекают от дел. Порой он был отвратительно, ужасающе ответственным и рациональным, и если в обычное время Дазая это восхищало и вызывало чувство гордости, то в такие моменты, как, скажем, в том самом авральном ноябре — откровенно бесило. От того, чтобы устроить сцену, его удержало лишь понимание, что ему почти тридцать, он один из самых крутых юристов Японии и должен быть, блядь, взрослым. Но сцену устроить очень хотелось. Как подростку. Подростку, который ревнует своего парня к его работе. Кошмар какой. Дазай фыркнул, вспоминая всё это, и упал спиной на кровать. Уставился в матовый потолок и подумал, что, возможно, всё случившееся — знак. Знак того, что порой стоит послать всё и всех к чёрту ради любимого человека и драгоценного времени с ним — вчера, сейчас, завтра, всегда. Но самое главное люди почему-то откладывают на потом, как будто всерьёз собрались жить вечно. Идиоты, нечего сказать.

***

— С вас четыре тысячи пятьсот, — сообщила молоденькая продавщица и улыбнулась Дазаю. Симпатичная. Даже жаль разбивать её мечту на новогоднее чудо в виде высокого стильного красавчика — если что, это цитата Чуи, — который свалится на нее как снег на голову и увезёт в закат на красной феррари. Прости, детка, но это так не работает. Свою судьбу встречаешь внезапно, часто — когда совсем этого не ждёшь, там, где не ждёшь: в километровой пробке в час пик, опаздывая на очередное собеседование, на кассе супермаркета перед самым закрытием, гадая, успеешь ли или останешься голодным до утра, а порой — в забитой тачками автомастерской, даже не подозревая, что этот грубоватый перемазанный машинным маслом рыжий парень с вечно сползающей с плеча лямкой комбинезона она и есть.  Твоя судьба. Вечно спорящая и не согласная с тобой, не дающая спуску и отрицающая полумеры, порывистая и эмоциональная, способная в момент сорваться в кругосветное путешествие и любую безумную авантюру, порой раздражающе рациональная… Но искренне влюблённая в тебя и так же искренне тобой любимая. Это стоило всех поездок по автомастерским вместе взятых. Дазай расплатился, дежурно улыбнулся откровенно строящей ему глазки девчонке и, подхватив пакет, вышел из супермаркета. До отеля было минут двадцать пешком, и, поколебавшись, он решил пройтись. Всё равно спешить некуда: погода нисколько не улучшилась, даже наоборот, и перспектива застрять здесь уже не на сутки, а на несколько дней казалась вполне реальной. Никогда прежде он не видел столько снега. Дома, в Йокогаме, всё ограничивалось небольшим снегопадом на потеху детворе раз в пару лет, и почти сразу всё таяло, превращая улицы в настоящие грязевые болота, так что дорожным службам, непривычным к таким капризам природы, приходилось туго. Насколько он знал, здесь такого тоже давно не наблюдалось: зима в Амстердаме была тёплой и мягкой, даже каналы не успевали замёрзнуть, а уж если замерзали, это становилось для местных настоящим событием. Но сейчас снег валил с небес безостановочно, как будто где-то наверху открылся невидимый шлюз, и главной целью всего этого погодного безумия было не дать Дазаю вернуться домой. Что ж. Как там любит говорить Чуя? Если не можешь исправить дерьмовую ситуацию, расслабься и попробуй получить удовольствие? Ладно, попробуем. В Амстердаме Дазай прежде не бывал, несмотря на то, что в последний год по работе зачастил в Европу — благодаря протекции Фицджеральда, у них с Одой появилось несколько чрезвычайно денежных и щедрых зарубежных клиентов, которым позарез требовались свои люди в Японии. Дела шли настолько хорошо, что для них двоих и Ацуши работы стало многовато, так что после некоторых колебаний они приняли в постоянный штат ещё троих выпускников Токийского и парочку молодых, но перспективных практикующих адвокатов. До статуса партнёров последним, конечно, было, как до вершины Фудзи, но ведь и сам Дазай когда-то начинал корпоративным юристом, пусть и проработал всего полгода, сразу поняв, что это не его. Он шёл по широкому проспекту, ярко, но со вкусом украшенному к празднику гирляндами и фонариками, рассматривал надписи над лавочками и магазинчиками, огибал суетящихся повсюду людей, запоздало совершающих последние покупки к Рождеству, рассеянно пялился на заснеженные каналы и пряничные домики и никак не мог отделаться от тоскливого, щемящего ощущения незавершённости, какой-то неправильности происходящего. Он сейчас должен быть не здесь. Он должен быть в Японии. С Чуей. Есть индейку и ужасный клубничный торт, целоваться сладкими, перемазанными кремом губами, дарить и получать подарки, гулять, заниматься любовью и не думать о том, почему в его жизни всё снова не так, как хочется. Темнело в Амстердаме рано, даже раньше, чем в Йокогаме — уже в половине пятого город погрузился в мягкие сумерки и сразу же стало ощутимо прохладнее. Замедлив шаг, Дазай остановился на пересечении улиц Паулюса Поттера и Хонтхорста, чтобы послушать уличного музыканта — играл и пел тот просто великолепно, да и олдскульный роковый репертуар был неплох. Постояв несколько минут вместе с группой таких же восхищённых случайных слушателей, Дазай положил в чехол из-под гитары несколько крупных купюр и на недоумённо-радостный взгляд музыканта спросил по-английски: — Этого достаточно, чтобы вы сегодня пошли домой?  — Да, сэр, — ответил тот, удивлённо поглядывая то на на Дазая, то на деньги. — Столько я зарабатываю за неделю.  — Значит, вы точно заслужили отдых. С Рождеством. — Дазай похлопал его по плечу и, ободряюще улыбнувшись, направился к отелю.  Удивительно, но на душе стало немного легче. Может, и чушь это, насчет добрых дел, а может, и нет. Уже поднимаясь на лифте на свой этаж, он вдруг почувствовал что-то странное. Какое-то неуместное, совершенно не соответствующее ситуации воодушевление, сродни предвкушению, или ожиданию, или предчувствию, когда понятия не имеешь, что именно, но уже знаешь, что вскоре произойдёт что-то очень, очень хорошее. Что-то, способное перечеркнуть всё плохое, случившееся ранее, и вернуть тебе веру в чудеса. Дазай был большим мальчиком и в чудеса, как и в Санту, неважно, европейского, японского, какого угодно, не верил даже будучи ребенком. Но сейчас на какое-то мимолётное мгновение ощутив дуновение грядущего чуда, уже не мог выбросить это из головы. Мобильный зазвонил в тот момент, когда он поставил на стол бутылку вина — красного полусухого, именно такого, какое любит Чуя. Дазай, конечно, осознавал, что, сказанное вслух, это прозвучит по-идиотски, даже по-детски, но хотя бы так он хотел стать в эту ночь ближе к Чуе. Тот тоже по-любому будет пить красное полусухое ровно в полночь. Ну не придурки ли? — Привет, — сказал он, ответив на звонок. — Ты решил, что километровые счета за телефон — лучший подарок к Рождеству? Оригинально. — Нихрена я не решил, — фыркнул Чуя в ответ. — В окно посмотри. И отключился. Дазай, недоумевая, посмотрел на потухший экран телефона, но потом всё-таки подошёл к окну и, отодвинув портьеру, глянул вниз и... Что? В первое мгновение он решил, что это галлюцинация — мало ли, в расстроенных чувствах, да ещё и в ожидании чуда мозг выдаёт то, что хочет видеть. Дазай зажмурился и помотал головой, словно стремясь вытрясти из неё дурь, которой полагалось испаряться самой с возрастом. Но вот незадача: кое у кого этой самой дури было столько, что не выветрится до старости. Боже, это просто не могло быть правдой, но… Именно ею оно и было. Дазай, распахнув окно, высунулся под снег чуть ли не по пояс, всё ещё не веря своим глазам, но уже понимая: поверить придётся, прямо сейчас. Чуя стянул с головы шапку, помахал ему и уверенно зашагал ко входу в отель. Внезапно Дазаю стало трудно думать. Шестерёнки в голове проворачивались так медленно и тяжело, словно это требовало неимоверных усилий, и каждая мысль, каждый вывод и осознание стоили нескольких миллионов нервных клеток. Хотя, на самом-то деле, самое актуальное сейчас, самое главное и важное осознание было настолько же очевидным, насколько и ошеломляющим. Чуя здесь. В Амстердаме. В его, Дазая, отеле. А до Рождества полтора часа. Дазай, наконец, опомнился. Пронёсся в прихожую, влез в ботинки и вылетел из номера с такой прытью, словно за ним гнались все те, у кого он выиграл процессы, вместе с их облажавшимися адвокатами и государственными обвинителями до кучи. Целая армия. Лифт, как обычно в моменты, когда он очень нужен, был занят. Потоптавшись напротив, Дазай плюнул и помчался к лестнице. Буквально скатился с неё, не замечая ни ступенек, ни пролётов, распахнул двери и вбежал в огромный ярко освещённый вестибюль. Парочка припозднившихся посетителей и швейцар воззрились на него с крайним удивлением — Дазай и сам понимал, что шуму наделал куда больше, чем следовало, но сейчас на приличия было откровенно плевать. Он застыл посреди холла, в упор глядя на Чую. Чую, который стоял, облокотившись о стойку ресепшн и что-то с улыбкой вещал девчонке-администратору. Чуе, который посмотрел на него, вскинув бровь, и состроил такую довольную рожу, как будто сорвал джек-пот в национальной лотерее. Чуе, который действительно, на самом деле был здесь — и разделяло их теперь всего лишь несколько шагов, а не тысячи чёртовых километров. Призывая себя к спокойствию, Дазай шагнул к нему. Оглядел с головы до ног: Чуя был в той самой куртке, которую купил в прошлом году, когда они собирались на горнолыжный курорт в Саппоро, но в итоге так и не съездили, потому что у Дазая нарисовалось очередное срочное дело, а в одиночку Чуя отказался ехать наотрез. В конце концов, основной его целью было научить Дазая кататься на лыжах и сноуборде — и основательно поиздеваться над ним в процессе, конечно же, — а если главное развлечение остаётся дома, то какой смысл дёргаться? К тому же, безусловно, хоть никто об этом и не говорил, но оно было очевидно, как белый день: если бы он поехал, Дазай бы обиделся и дулся бы месяц. А, как уже однажды было проверено, Чуя очень, очень не любил, когда Дазай на него дулся, потому что это автоматически означало отсутствие секса, и взаимозависимость тут была прямая, как его, Чуи, манера общаться с заказчиками: если у них нет секса, значит, Дазай на него дуется, и наоборот. Чуя расстегнул куртку и ухмыльнулся так победоносно, словно был актёром, замахнувшимся на «Оскар» и получившим его. — Привет, — произнёс Дазай по-английски, глядя на него и понятия не имея, что ещё говорить: вернее, сказать-то — и сделать — ему хотелось многое, но подальше от чужих любопытных глаз и ушей. — Привет, — отозвался Чуя тоже по-английски. Усмехнулся и, покосившись на девушку, с долей осуждения сообщил: — Меня к тебе не пропустили. — Извините, сэр, у нас с этим строго, — с сожалением сказала та. — Нужно личное подтверждение от постояльца. Дазай изучил её бейдж и промурлыкал: — Анна, я лично подтверждаю, что хочу видеть этого человека, — кивок в сторону Чуи, — в своём номере до самого моего отъезда. Анна перевела внимательный взгляд с него на Чую и обратно, профессионально улыбнулась и принялась что-то печатать в компьютере, сопроводив это словами: — В таком случае, мне нужен документ, удостоверяющий вашу личность, господин… — Накахара, — сказал Чуя и передал ей паспорт. А Дазай, двигаясь, словно во сне, протянул руку и заправил ему за ухо прядь волос, выбившуюся из низкого хвоста, перехваченного резинкой сбоку, у основания шеи. Едва касаясь, провёл пальцами по этой самой шее под широким воротом свитера и, удерживая взгляд Чуи, негромко спросил: — Но как? — Потерпи немного — расскажу. — Чуя хитро подмигнул и накрыл его ладонь своей. Анна, от внимания которой, безусловно, всё это не укрылось — да никто и не пытался ничего скрыть, в конце концов, они ведь в Амстердаме, — уже с гораздо более понимающей улыбкой отдала Чуе паспорт. — Добро пожаловать, господин Накахара, — сказала она. — Надеюсь, вам у нас понравится. С Рождеством. — Спасибо, и вас тоже. — Чуя поправил на плече рюкзак, убрал руку Дазая со своей шеи и сказал ему уже по-японски: — Ну, веди теперь. Хватит с меня на сегодня поисков тебя. Дазай, чувствуя необходимость в проявлении хвалёной японской вежливости, рассеянно поздравил Анну с Рождеством, взял Чую за руку и потянул его за собой к лифту — тот приглашающе раскрыл двери, как только они приблизились. — Здесь камеры, да? — не то спросил, не то констатировал Чуя, оглядывая лифт, когда они вошли внутрь, и кабина поползла вверх. — Да, так что не советую набрасываться на меня с поцелуями, я не очень хорош в хоум видео, не оценят, — усмехнулся Дазай, старательно держа руки при себе: дотронуться до Чуи, обнять его, целуя, хотелось так сильно, что всё тело буквально потряхивало от нетерпения. — Я бы так не сказал, — фыркнул Чуя, лукаво глядя на него. — Мне в тот раз понравилось. — Ни слова больше. — Дазай предупреждающе вскинул палец вверх. — Просто давай доберёмся до номера. — А, то есть, в номере ты готов на хоум видео? — уточнил Чуя, и глаза его при этом искрились таким весельем, что ему невозможно было не поддаться. Дазай закатил глаза, не особо пытаясь придумать остроумный ответ. В его голове сейчас теснились совершенно иные мысли, а от чувств — радости, восхищения, предвкушения, — распирало грудь и становилось трудно дышать. Чуя первым обнял его — сразу, стоило только двери номера захлопнуться за их спинами. Просто обнял, запустил пальцы в волосы, обхватив второй рукой за талию, и Дазай зарылся лицом в его шею, согревая её своим дыханием, и, задевая губами, спросил: — Как ты добрался? — О, это целая история, жаль, у нас никогда не будет внуков, чтобы её рассказать. — Чуя коротко хохотнул, поглаживая его по спине, и его смех будоражащей вибрацией отозвался в груди Дазая, вынуждая его тоже улыбнуться. — Самолётом до Будапешта, оттуда на арендованной тачке сюда, вот и всё. «Вот и всё», ну конечно. Это прозвучало так легко, словно Чуя провернул всё это по щелчку пальцев — но Дазай знал, сколько всего скрывается за этими легкомысленными словами. — Думал, не успею, — добавил Чуя и, поцеловав его в висок, отстранился первым. — Но ты успел, — сказал Дазай, улыбаясь, как идиот, и разглядывая его — красивого до невозможности, близкого во всех смыслах этого слова, стоявшего здесь, перед ним, хотя ещё час назад казалось, что это Рождество им придётся встречать в одиночестве, вдали друг от друга. — Ага, — отозвался Чуя, улыбаясь в ответ. Сбросил куртку прямо на пол, снял ботинки, шагнул к Дазаю и, взяв его лицо в ладони, поцеловал. Его руки были холодными и одновременно тёплыми — но вовсе не из-за температуры тела. Просто градус тепла, которое Дазай ощущал всякий раз, когда Чуя касался его, когда они касались друг друга, был почти запредельным. Именно таким, чтобы согревать, порой обжигая, но не позволяя сгореть дотла, таким, чтобы давать ощущение надёжности, сопричастности, словно утверждая: ты не один и никогда не останешься один. Это то, что заменяет «я здесь», «я с тобой», «ты — мой». Говорит о главном без слов. Лучшее ощущение в мире. Дазай обнимал Чую, целуя в ответ, а в груди что-то то сжималось, то разжималось, и от эмоций перехватывало дыхание. Забрался руками под толстый тёплый свитер — Коё на прошлый Новый год подарила им одинаковые, сопроводив это словами, что теперь они будут выглядеть ещё более тошнотворно счастливо, чем обычно, — устроил ладони на пояснице, чувствуя, как Чуя поглаживает его шею, целуя мягко, но настойчиво, многообещающе и призывно, так, как умел целовать только он. Всё-таки странная штука жизнь. Странная, непредсказуемая и прекрасная — особенно если есть, с кем её разделить. — Привет. — Чуя улыбнулся в поцелуй, не отнимая ладоней от его лица. — Я скучал. — Я тоже, солнце. — Дазай вновь уткнулся носом в его шею и, задевая её губами, шепнул: — Хорошо, что ты приехал. — Сегодня Рождество, — сообщил Чуя таким тоном, будто это всё объясняло, и положил руку ему на затылок, поглаживая по волосам. — И что? — расслабленно спросил Дазай, покачиваясь с ним в такт музыке, доносящейся из включенного в комнате радио, и ощущая себя не то сонным, не то одухотворённым, не то до безумия, страшно счастливым. — На Рождество принято дарить подарки, — сообщил Чуя. — Если ты сейчас скажешь, что мой подарок — это ты, я нисколько не расстроюсь. — Ещё бы ты расстроился, — ухмыльнулся Чуя и мягко отстранил его от себя. Подхватил с пола дорожную сумку и, взяв Дазая за руку, направился в комнату, ведя его за собой. — Но я не для того летел сюда частным самолётом, рискуя своей задницей, чтобы привезти только себя. — Частным? — переспросил Дазай, немало удивлённый, и уселся на кровать. Такой вариант не приходил ему в голову, хотя, вообще-то, должен был: вряд ли на обычные авиалинии перед Рождеством можно было найти билеты даже в бизнес-класс. — Ага, — кивнул Чуя, копаясь в рюкзаке. — Фитцджеральд твой помог, охуенный мужик, как оказалось. — Ты полегче давай с охуенными мужиками, — ревниво проворчал Дазай, наблюдая за ним. — Да-да, я помню, что ты адвокат и знаешь, как спрятать труп, — рассмеялся Чуя и уселся рядом с ним на кровать, держа в руках что-то плоское и прямоугольное, упакованное в обёрточную бумагу сдержанного синего цвета. — Тебе сейчас дарить или в Рождество? — В Рождество, — пробурчал Дазай. — И не переводи тему, так что там с мужиками? — Ничего такого, из-за чего стоило бы так на меня смотреть. — Чуя подошёл к ёлке, положил под неё подарок, внимательно изучил коробку, приготовленную Дазаем — он и сам не знал, почему не убрал её, как будто чувствовал, что не нужно, — и вернулся к нему. — Ты ведь в курсе, что у Френсиса свои авиалинии? — «У Френсиса», значит? — с непередаваемым сарказмом переспросил Дазай. — Ну, допустим, в курсе. — Ну и вот, у него какая-то подруга летела в Европу, — продолжил Чуя, будто не замечая его реакции. — О, Маргарет, вспомнил. В общем, мне повезло. Не злись. Ты ведь знаешь. — Он протянул руку, положил тяжёлую тёплую ладонь Дазаю на шею, пристально глядя ему в глаза, помассировал большим пальцем под кадыком — и о его намерениях на предстоящую ночь это прикосновение говорило гораздо больше, чем все придуманые человечеством слова. — Знаю. — Дазай прикрыл глаза, наслаждаясь лаской и тем невероятным, сладким и нежным невысказанным, что она несла вместе с собой. — И что было дальше? — Дальше я уже говорил, — усмехнулся Чуя, не отнимая руки от его шеи. — Я арендовал машину через интернет и сразу из аэропорта рванул сюда. Гололёд охренительный, два раза чуть с дороги не слетел, на подъезде к Амстеру видимость нулевая. — Он чуть сильнее сжал пальцы на его шее, и Дазай, шумно выдохнув, открыл глаза, встретившись со взглядом Чуи. — Если бы ты попробовал провернуть что-то подобное, то точно не добрался бы живым, а если бы добрался, я бы тебя убил сам. — Я потому и не пытался даже, — ответил Дазай расслабленно. Чуя помолчал, а потом потянулся к нему и, прижавшись лбом к его лбу, закрыл глаза. — Ты хоть понимаешь, что ты сделал, Чуя? — прошептал Дазай, сглотнув подкативший к горлу комок — от внезапно нахлынувших чувств он почти задыхался и не мог говорить громче. — Какая разница, что я сделал? — так же тихо отозвался Чуя, задевая его губы своими. — Самое главное, почему. — И почему? — Дазай внезапно понял, что это действительно происходит, что он действительно услышит это сейчас: то, чего они ещё никогда друг другу не говорили, но что само просилось на язык и было настолько очевидно, насколько может быть очевидной истина. Человек, который пересёк полмира, чтобы быть рядом с ним здесь и сейчас — единственный, кого Дазай хотел видеть рядом с собой всегда, в каждый момент времени, кем бы они оба ни были, что бы ни случилось, куда бы ни забросила их судьба. — Потому что я… Слова Чуи заглушил загрохотавший под окнами салют — но для того, чтобы прочитать то, что он сказал, по губам, никаких особых усилий не требовалось. Как и для ответа — настолько же очевидного, насколько желанного и необходимого для того, чтобы чувствовать себя живым. Дазай давно понял всё о себе, о них обоих, о том, что между ними происходит — это любовь, которая сквозила между строк в каждом слове, в каждом движении, прикосновении и поступке, та самая, благодаря которой они были настолько близки, насколько могут быть близки люди, и настолько же счастливы, ведь, что бы ни случилось, главное у них уже есть. Они двое — и тот градус тепла, которым они делились друг с другом всё время и будут делиться до самой смерти. Это тепло невозможно сберечь только для себя, но если его отдаёшь, оно возвращается тебе сполна. — С Рождеством тебя, Чуя. — С Рождеством, Дазай.