Modao

       Мы бежали, не разбирая пути. Чем дальше уходили от ордена Ланьлин Цзинь, тем отчетливее в память врезался треск Цзыдяня, тем сильнее напрягалась спина Вэй Усяня. Он двигался скованно, рвано, совершенно не замечая хлеставших его веток. Вэй Ин вёл нас в глубь чащи, забыв самого себя.       Я не могла заглянуть ему в глаза.       С каждым шагом Усянь все глубже закрывался в себе, хороня свои эмоции под слоем напускного безразличия. Ещё там, в ордене, редкие гуляющие по территории адепты видели его прямую, вымуштрованную годами горделивую осанку, когда он прошёл мимо постовых, видели его упрямо вскинутый подбородок и тяжёлый взгляд. Я же видела, с какой силой он сжимал ладони, как напрягалась его челюсть, как он глотал готовые сорваться с губ слова. Я видела, как он отчаянно хотел сжаться и перестать существовать.       Сейчас совершенно не то время, чтобы задавать вопросы, но его молчание жгло калёным железом. Я должна встряхнуть его, надавить на ещё не успевший затянуться гнойник, который он с превосходным успехом прятал от меня все это время. Вычистить всю черноту. Все эмоции должны быть прожиты: от искрящегося смеха счастья до рыданий от непередаваемой боли. Иначе можно действительно сойти с ума.       — Почему ты дал ему подслушать?       Совершенно идиотский вопрос. Я догадываюсь… Нет, я знаю почему, но Вэй Ину нужно озвучить это в первую очередь ради самого же себя. Если Усянь изначально поставил мертвецов по периметру комнаты, то они просто не могли ослушаться приказа и определённо доложили своему хозяину ещё тогда, когда Цзян Чен переступил порог их домика. Вэй Ин спланировал это с самого начала. Он допустил вероятность того, что Чен явится к нему, чтобы поговорить без «надоедливой нечисти». Что ж, ясно как день, что сама Лулян всё время была той самой незаменимой переменной в великом плане Вэя под названием: «Расскажи о своих планах, но не взгляни в глаза своему шиди». Отвратительный план, который вышел из-под контроля. Из-за этого они сейчас несутся сквозь чащу.       Кто-то до такой степени не хотел говорить наедине с Цзян Ченом о своих намерениях, что разыграл этот… этот… этот театр одного актёра! И ради чего?! И на что Усянь рассчитывал вообще? Что Чен, как покорная девица, постоит под дверью, послушает, а потом удалится в свои покои собирать слёзы в кулачок и тоскливо смотреть на луну?       Вей словно и не услышал меня. Даже взгляда не бросил. Стало вдруг пусто. Никак. До меня в один момент дошла одна очень важная деталь. Он никогда не открывался мне полностью. Всегда, гуль раздери мою душу, всегда уходил от темы, уверял, что с ним всё в порядке, говорил, что все под контролем. И улыбался, улыбался, улыбался. В свидетели мне Небеса, я скоро буду видеть эту улыбку в кошмарах. Мы столько прошли вместе, я видела его разным: счастливым до безумия, игривым, довольным до сытой улыбки, задумчивым, застала спокойствие, разглаживающее складочки у его глаз, я видела, как у него опускались руки.       Я видела многое, но, видимо, не всё.       Вэй Ин так и не доверил мне главное. Он не доверил мне свою боль и свой страх.       В стороне хрустнула ветка. Под ногами клубился туман. Мы шли уже по инерции, переставляя ноги, потому что их нужно переставлять, чтобы двигаться. Дороги не было видно. Куда мы идём? Зачем?       Вэй Ин молчал о своих кошмарах, об убитых, которые навещают его во снах, как старого друга. Молчал о голосах, что мерзким шёпотом проникают в уши, прошивают мозг тупыми иглами, нашёптывают, науськивают, заставляют. Что они шепчут? Чего они от него хотят? Как долго он их слышит? А сейчас они тоже… Тут?       — Вэй Ин! — я вцепилась в его плечи и развернула к себе. — Вэй Ин, ты меня слышишь?!       Темень настоящей чащобы, куда нас завёл Усянь, не давала разглядеть ничего. Ни деревьев, ни кустов, ни тем более выражение лица Вэя. Совершенно не по-заклинательски чертыхнувшись, я пошарила в районе его пояса в поисках огненного талисмана. Он не шелохнулся. Стоял, не пытаясь ни помочь, ни оттолкнуть. Безучастный, безликий. От его бездействия сделалось страшно. Руки начали подрагивать. Концентрация, сосредоточенность — все это вылетело из моей головы, оставив после себя гулкую пустоту, которой тут же завладела тревога. Она ширилась, разрасталась, оплетала своими корнями все больше и больше мыслей, пожирала их. Мой страх рос прямо пропорционально тому времени, которое я тратила на попытки зажечь талисман. Наконец бумажка вспыхнула, ослепляя и заставляя жмуриться, выпала из руки и осталась гореть на земле. Проморгавшись, я уставилась на Усяня с тщетно скрываемой паникой.       В ответ на меня посмотрел мертвец.       На нем не было лица. Взгляд в никуда, абсолютная отрешённость от мира. Если сейчас ему приставить меч к шее, он и пальцем не пошевелит. «Мне уже так плевать» — говорил его взгляд, «я ничего уже не хочу» — говорило его восковое лицо. «Как же я устал» — хотели шептать губы. Я вздрогнула. Руки, мои ничтожно дрожащие руки, сами потянулись и неконтролируемо сжали лацканы его одежд. Я заглядывала ему в глаза, искала тот свет, ту искорку, что ещё недавно горела на дне его светлых глаз. Я искала в них жизнь, но находила лишь холод и темень.       Тишину чащи прорезал скулёж. Я давила всхлипы, уткнувшись в широкое плечо Вэй Ина. Притягивала его ближе и ближе, вжимала в себя, будто он разобьётся, стоит мне только разжать руки.       Он рассыпался на части. Снова.       Вэй Ин уже не был ребёнком, но и полностью взрослым его назвать было все ещё трудно. Да, он был мудр той мудростью, с которой можно захватывать армии и гарнизоны, он был умнее многих старейшин, он был гениален. Но все это превращалось в придорожную пыль, когда становилось никому ненужным. Когда тебя бросали, обесценивали, принижали, обвиняли во всех грехах разом. Когда ты сам отрекался от всех родственных уз.       Когда ты оставался один.       Вэй Ин мог тысячу раз быть искусным заклинателем, основателем тёмного пути, Старейшиной Илина, но все эти высокопарные термины не отменяли одного: Вэй Усянь был человеком. Человеком, который боится за свою семью до заходящегося в агонии сердца. Который любит свою семью до безрассудства.       Сегодня он сам отрёкся от брата. Сегодня он сделал первый шаг к одиночеству. Стал ещё ближе к тьме, которая теперь постоянно текла в его венах.       — П… Пожалуйста. Вэй Ин, пожалуйста.       Я просила его. О чем? Остаться со мной рядом? Прийти в себя? Сказать мне хоть слово? Все разом? Я просто хотела, что бы он прекратил походить на того, кого скоро положат в гроб. Хотела хоть какой-то реакции, чтобы понять, что он все ещё жив.       — Мы справимся, слышишь? Прошу тебя, вернись, Вэй Ин. Слушай мой голос. Я тут, я рядом, чувствуешь? Я не… Я не уйду. Я не брошу тебя, хорошо?       Талисман уже догорал свои последние секунды. Я рывком оторвалась от чужого плеча и в последний раз заглянула в его глаза:       — Умоляю, Вэй Ин, вернись ко мне…       Мой надорванный шёпот утонул в кромешной тьме.       Ничего не произошло. Паника пошла на новый виток, я снова протянула руки к его поясу за новым талисманом. Успела только нашарить полу его ханьфу, как меня резко, дёргано, слишком поспешно, сгребли в объятья. Я подавилась всхлипом, прижимаясь к его груди ближе. Там, за сильной грудной клеткой, раненой птицей металось сердце. Я чувствовала, как Вэй Ина сотрясает дрожь, как подгибаются его коленки, как он глубже зарывается в моё плечо. Он не издал ни звука. Только горячие капли побежали по моей шее куда-то вниз.       Я не смогла удержать его вес, и мы оба рухнули на колени. Я не помню, что говорила дальше. В памяти остались лишь обрывки: тёплые волосы, скользящие под моими пальцами; чужая неконтролируемая дрожь, ощущаемая как своя; обжигающие слезы, непрерывно катящиеся по моей шее; напряжённые до судороги руки; задыхающееся бесконечное «спасибо».       Когда хватка Вей Ина ослабла, и я смогла отнять голову от его груди, бросила взгляд вверх. В чащу уже осторожно прокрался рассвет.

***

      — Вэй Ин, ляг обратно.       — Сестрица, я совершенно здоров, ты что, не видишь? Да хоть сейчас могу пойти и…       — И лечь. Ты можешь пойти и лечь.       Вэй Ин обиженно посмотрел на меня, потом нахмурился и глянул сердито. Я встретила все его невербальные посылы с нечитаемым лицом, оставаясь на месте. Весь мой вид показывал, что пока я существую в этом плане мира, он не выйдет из этой комнаты. По крайней мере до тех пор, пока его температура не перестанет скакать горной козой.       Понаблюдав за непреклонной мной, он вздохнул, отвернулся, сделал шаг в сторону кровати. Замер. Резко обернулся и применил запрещённое оружие. Вэй Ин состроил жалобное выражение лица и на пробу бросил:       — Пожалуйста?       — Пожалуйста. Пожалуйста, ляг на кровать, Вэй У Сянь.       Поправочка. Это было запрещенным оружием. Когда-то. Например, сутки назад, когда я не имела чести наблюдать, как Цзыдянь вспарывает его ладонь до костей.       В этот момент более несчастного человека на земле не существовало. Вэй Ин сразу поник, насупился. Он отвернулся от меня, пробормотав что-то о неприступных, словно стены божественных чертогов, сестрицах и нарочито громко затопал к кровати. Показательно на неё сел. Зыркнул на меня. Стащил сапоги так, будто они нанесли ему личное оскорбление. С такой силой откинулся на кровать, что мне показалось, будто он сейчас пробьёт и её и пол. В последний раз посмотрел мне в лицо, отвернулся к стене и обиженно засопел.       Я тягостно вздохнула, расцепляя сложенные на груди руки. Заставить Вэй Ина сидеть на месте — миссия невыполнима. Думаю, актёр одноимённого фильма пожал бы мне руку.       Если вы считаете, что Вэй Ин брыкается и пытается сбежать из кровати, потому что лежит в ней как минимум неделю, то вы в корне неправы. Он не пробыл в ней и суток. И я уже вынуждена гнать его в кровать каждые десять минут. Как его лечили в ордене — загадка природы. Хотя там была непревзойденная мадам Юй и, думается мне, только благодаря ей бедным лекарям было попроще.       Вэй Ин продолжал обиженно сопеть, за окном солнце поднималось к зениту, за стеной возилась молодая лекарка, где-то там сидел расстроенный Цзян Чен, а я была тут — и лучше бы меня здесь не было. Проблемы навалились всем скопом, сразу много, сразу серьёзные, и их сразу нужно было как-то решать.       После того, как наша общая с Усянем истерика утихла, я осталась единственной функционирующей единицей в этом славном тандеме. Вэй от перенапряжения просто бухнулся в обморок и не приходил в себя, как бы я не старалась его добудиться. Радости ситуации не добавляли простые факты: мы торчали непойми где, фактически, сбежали с приёма, оставив за спиной перепуганного ко всем лютым Чена, а единственный человек, который бы мог нас вывести хоть куда-нибудь, остался без чувств. Красота да и только.       Нести Усяня на себе я не смогла, как не старалась. Тащить его за собой волоком — опасно для самого Вэя, не дай небеса ещё ударю и так многострадальной головой о дерево, раздеру спину о камни или прокачу по ядовитым кустикам. Улететь одной на разведку и бросить еле дышавшего Вэя посреди непонятного леса без сознания — не вариант вообще. Пришлось ждать, пока он придёт в себя хоть немножечко, и заставлять переставлять ноги, двигаться черепашьим ходом, но уходить с того места, где мы и так оставались непозволительно долго.       Вэй был слаб, через раз понимал, о чем я пытаюсь ему сказать, и горел. Началась лихорадка. Рука, которой он поймал летящий в меня Цзыдянь, воспалилась. Я всеми силами старалась этого не допустить, но все мои попытки сделать хоть что-то в этом мире оборачивались полнейшим крахом. Этот раз исключением не стал.       Как только он упал в обморок, и я смогла расцепить кольцо его рук, тут же бросилась осматривать ладонь. Всё было плохо. Знаете, люди имеют дурную привычку говорить «хуже быть уже не может». Я тоже так сначала подумала. И чёртово мироздание милостиво убедил меня, что возможно все.       Может. Хуже может быть всегда.       Когда я промыла рану вином, которое Вэй с недавних пор неизменно таскал с собой, я снова едва не захлебнулась слезами. Едва успела подавить зарождающийся в глотке вой. Два сухожилия, четвёртое и пятое — полностью рассечены. Остальные надрезаны. Вэй Ин по моей вине так неимоверно глупо лишился подвижности пальцев. Мелкой моторики.       Для человека, который в битве полагался на флейту, а одна неверно сыгранная нота могла настроить полчища лютых против него самого, покалеченная ладонь была беспроигрышным лотерейным билетом прямиком на тот свет. Без пересадок и остановок.       Как можно догадаться, дела у нашего сердечного тандема стремительно летят пробивать дно Марианской впадины. А неугомонное чудовище на кровати все порывается куда-то бежать.       Нет, я могу понять, почему Усянь не может сидеть на месте. Я понимаю его желание сбежать от проблем (и своих, и тех, которые он невольно создаёт одним своим существованием) не только в своей голове, но и на физическом уровне. Быть постоянно в движении, чтобы ощущать эмоциональную безопасность. Было бы очаровательно, если бы это работало. Но проблемы, как матёрый спринтер, всегда догоняют и в самый неподходящий момент отгрызают тебе башку.       Во-вторых, вино, которое Усянь в последнее время пил чуть ли не постоянно, скорее всего, глушило голоса.       Эта догадка щекотала нервы, доводила до мурашек по всему телу, заставляя зябко ёжиться. Я мечтала, чтобы это было неправдой. Но реальность чихала на все мои хотелки, а в особенности мечты. Вспоминалось все больше и больше случаев, когда Вэй Ин прикладывался к кувшину с вином: после экспериментов, после посещения мест, кишащих темной Ци, после коротких вспышек гнева, после бессонных ночей.       Иногда от полного кувшина оставалась едва треть. Реже половина. Чаще всего он оставался пуст.       В-третьих, Вэй Ин решил, что игнорировать общий нервный срыв в чаще, послать нахрен разговор с Цзян Ченом и в принципе притворяться, что у нас всё «окей» и проблемы не пытаются откусить нам задницу, — это просто превосходный вариант.       «Если я не замечаю проблему, то и она меня не заметит» — такая у тебя что ли логика, да?!       Все его попытки сделать вид «ничего не происходит, все прекрасно, солнце светит, я не слышу голоса, а Цзян Чен мой брат-братан-братишка» я пресекала на корню. Хватит. Я замучалась получать вот такие сюрпризы. Либо мы говорим спокойно, как цивилизованные люди, либо орём друг на друга. И тот, и другой вариант меня устраивает, пока Вэй-я-никогда-не-расскажу-что-меня-беспокоит-Усянь наконец раскроет свой болтливый рот по стоящей ребром теме.       Но говорить было негде. В доме постоянно шуршала скляночками, веничками, баночками, мешочками и другой ерундой сама целительница. Но вот парадокс. Чем дольше я молчала, чем дольше игнорировала проснувшийся в грудине вулкан негодования и злости на чужие безрассудные жертвы «во имя», тем быстрее засыпало пеплом её желание говорить, тем быстрее на смену пышущему жаром праведному гневу приходила вечная мерзлота отрешённости и бессилия.       Я отчаивалась донести до Вей Ина что-то словами. Слова перестали работать ещё, кажется, на войне. Что ж. Пришла пора попробовать действия.       Из соседней комнаты послышались переливчатые причитания и торопливые шаги. Я поспешила скрыться и покинула дом, чтобы целительница даже краем своего подсознания не почувствовала мое присутствие рядом. После учиненного на большой охоте лучше вообще никому нас не видеть. В особенности меня — злую и кровожадную нечисть.       То, как Вэй Ин вообще оказался под взором бдительной девушки, — отдельная история.       Кое-как доковыляв до деревеньки в несколько десятков домишек, Вэй Ин снова отрубился. Пришлось думать как позвать к нему людей. Пока думала, догадалась снять с Усяня все опознавательные знаки: флейту и ленту, безжалостно содрала красные элементы с ханьфу, забрала все мешочки и стянула заклинательские сапоги.       На бродяжку похож не стал — лицо, хоть и выдавало усталость, но оставалось породистым, холеным, таких у бродяг не бывает. Но на сбежавшего от строгого родителя молодого господина — вполне тянул. Сапоги все же вернула, так надёжнее легенда, да и человеку с деньгами откроют охотнее, чем босяку.       Подготовив Вэя, спрятав всё его добро на самом высоком дереве в округе, снова привела его в чувства, за неимением другого выхода, и отправила к первому попавшемуся дому с наказом свое имя не говорить ни в коем случае.       Кто же мог подумать, что в этом доме будет жить староста деревни, а представится ему Вэй не иначе как Лулян.

***

      Прошла неделя, как Вэй мучался, сидя на одном месте.       Для него это было невыносимо, он серьёзно собирался уже на стенку лезть, с волками по ночам выть, лишь бы не терпеть худшую пытку из всех возможных. Пытку временем. Лучше бы руку отсекли — это хотя бы быстро.       Больше всего Вэя расстраивал запрет на изобретения. Мыслей в застое рождалось много, а девать их было некуда. Руки чесались создать хоть что-нибудь, хоть маленькую вещицу. Хотелось проверить, сработает ли теория, или как поведёт себя механизм. Но бескомпромиссная надзирательница отобрала все, что только можно было, и зорко следила за любым его неправильным вздохом.       Следом шла тоска по прогулкам — Усянь не мог даже по деревушке пройтись и поболтать с людьми. Лулян запретила мелькать перед местными слишком часто. Назвала это «коспринацией», а на вопрос, что это вообще за слово такое и что оно означает, отмахнулась. Кислющей вишенкой на торте из запретов было жирнющее табу на флейту. Лулян даже без красной кисточки Ченьцин отказалась отдавать. Даже не дала сделать новую!       Всё, что ему было позволено, — сидеть у окна, лежать на кровати и думать.       Мысли выедали здравость рассудка маленькой ложечкой, выскребывали из дальних закромов памяти мерзость жизни и заставляли её жевать. Тошно становилось от самого же себя. Но прекратить идущие по кругу хороводы саможорства Вэй Ин не мог, как ни старался.       И Сестрица никак не помогала. Напротив, каждый раз, как он видел Лулян, внутри всё сжималось, скручивалось в тугой узел, заставляя сгибаться в три погибели. Груз вины, самозабвенно повешенный на плечи, тащил вниз, в преисподнюю. Оттуда не возвращаются.       Вэй Ин никогда не желал тянуть за собой людей, тем более её. Поэтому, вопреки всему, на его губы ползла насквозь фальшивая улыбка всякий раз, как Лулян заходила к нему, а голос бил по ушам наигранными нотами.       Но Лулян не обманывалась. Больше нет. Вэй Ин это видел и с извращённым удовольствием думал, когда же ей надоест — и она наконец отвернётся от него, устав от постоянного театра.       Он хотел сбежать так далеко, чтобы она никогда его не нашла.       Он хотел привязать её к себе так крепко, чтобы она не смогла уйти.       Осознавать это желание было отвратительно. О, поверьте, это был один из худших вечеров его жизни. Шёл сразу за днем, когда его кинули подыхать на горе Луацзан, и за днем, когда вырезали родную пристань.       Вэй Ин отчаянно хотел содрать с себя кожу, прополоскать её в самой ледяной реке и только потом подумать, надевать ли этот кусок плоти обратно. Вырвать сердце, которое зашлось в радостном беге в той судьбоносной чаще, хотелось не меньше.       Лулян обещала остаться рядом. Обещала, что не бросит.       Усянь ухватился за эти слова, вцепился мёртвой хваткой, вгрызся, будто её уже отбирают.       Вспоминать, как специально не отзывался, впитывая в себя её сбивчивый шёпот, как жадно слушал обещания всегда быть рядом, как упивался осознанием, что он, несмотря ни на что, все ещё нужен, было мучительно хорошо. Вэй Ин почти ненавидел себя за это. Почти.       Ему всегда хотелось её защитить. Такую добрую и милосердную. Вынужденную играть по правилам этого мира. Его мира. Вэй Ин никогда не был глупцом. Он уже давно понял, что Лулян не отсюда и даже, похоже, не из этой эпохи. Что ей чужда вся эта жестокая обыденность, которая для него норма с детства. Что она боится каждого взмаха меча. Что она потихоньку уничтожает себя ради того, чтобы вписаться, стать частью этой системы. Чтобы не остаться в одиночестве.       Шанс был призрачный. Она ломала себя напрасно. Её не признают.       Эти три прописные истины крутились в голове Вэй Ина, когда он задумчиво смотрел, как Лулян с детским восторгом носилась по цветочной долине. Они полировали мозг, когда он слышал редкие восторженные вскрики из-за обычных игрушек, увиденных на одной из неисчислимых ярмарок. Они ломили череп, когда Лулян позволяла себе засмеяться во весь голос, но тут же спешно прикрывала губы рукавом и замолкала. Даже она боялась своего голоса. Что говорить об остальных?       Вэй Ин хотел защитить её не только от заточения. Он желал сохранить её суть. То, что делало её Лулян.       Он отчаянно пытался сохранить хотя бы её душу, ведь свою он уже потерял.       Он не хотел для неё гибели. Никогда на самом деле не хотел. Даже когда действительно опасался «нечисть высшего ранга» — ещё там, в далёком Гусу.       Вэй знал: умирают по-разному. Можно физически, а можно душой. И он знал — нет ничего страшнее, когда угасает тёплый свет там, за рёбрами.       Человек вроде жив — тело его живёт по какой-то глупой причине, двигается, даже порой ест и говорит слова, но больше не вызывает вспышки теплоты. Там, где стучит сердце, ширится пропасть. Любовь сменяется тоской, тепло — изморозью, и глаза не поднимаются выше чужих сапог. Смотреть в глаза человеку с погибшей душой слишком больно. Плоть, кости, кожа есть, а самого человека уже нет.       Усянь видел смерть души. Впервые — в свои пятнадцать. Цзян Чен, он…       Цзян Чену он отдал свое Золотое Ядро. Усянь был счастлив снова видеть в глазах брата свет, несмотря на пугающую до дрожи в пальцах пустоту в грудине. Он благодарил небеса за возможность все исправить.       А что он мог бы отдать Лулян?..       А ничего. Ему нечего ей предложить, если вдруг все пойдёт не так. А когда в деле замешан он — всё, демоны забери его душу, всё идёт не так!       Он же… Он же просто хотел всем помочь. И дяде, и мадам Юй, и Цзян Чену, Шицзе. Да даже Лань Чжаню, но…       Вэй Ин каждый день видел, начиная ещё с обучения в Гусу, как Лулян старается. Ей было не важно, как человек относился к ней: боялся, ненавидел, презирал — она просто делала что могла. И то, что не могла, тоже старалась сделать. Она отдавала даже то, что не имела.       Усянь тогда нелепо подумал: «Хей, да мы ведь похожи». В голове даже не мелькнула мысль, что он сравнил себя с мертвецом. Он не заметил, как стал считать себя её другом. Он не понял, когда успел возвеличить её до настолько дорогого существа. «И мы были совсем не похожи, — подумал Вей однажды, натравливая мертвецов на живых людей и смотря в напуганные светлые глаза. — Совсем не похожи. Я хуже».       Но либо Лулян прогнется под этот мир, примет его правила, и, уничтожив часть себя, начнёт по ним жить, либо этот мир сломает её бесповоротно и навсегда.       За маской холодной отрешенности, которую Лулян навязали в ордене Лань, которую она надела из-за страха не вписаться, всегда прятался эмоциональный человек, щедро делившийся своими чувствами. Умеющий слушать и слышать. На памяти Вэй Ина было всего пару моментов, когда Лулян осаждала его болтовню. Она всегда его слушала, какую бы чушь он не нёс.       А слушал ли он её? Слышал ли?       Лулян всегда твердила, что она нечисть, что Вэю нельзя с ней даже рядом стоять, что она помеха.       Что ж.       То, что он был заклинателем, а Лулян нечистью… Это, похоже, напрягало абсолютно всех, кроме него самого. Он бы, на самом-то деле назвал «нечистью» кого угодно, только не сестрицу. Лулян не сжигала чужие дома, не убивала, не предавала, не оставляла подыхать, не мучила и не пытала. Какая же она нечисть?       Как ироничен тот факт, что теперь Вей сам нечисть. Демон. Тёмный заклинатель. Сделавший все из вышеперечисленного и даже чуть больше.       Он нечисть, посмевшая желать оставить себе одно из самых светлых существ из всех, которые он когда-либо знал.

***

      — Сумасброд! Поганец! Не появляйся в следующий раз на моем пороге с гниющей рукой! Ты сделаешь только хуже, помяни мое слово, стервец! — кричала вслед удаляющейся макушке Вэй Ина лекарь, размахивая тряпкой. Она яростно топнула ногой и скрылась в доме, от души хлопнув дверью.       Усянь усидел на месте всего восемь дней, прежде чем дурь ударила ему в голову и он сбежал от целительницы. Другого ожидать и не приходилось. Странно, что он выдержал неделю, а не, скажем, два дня. Ещё страннее для Лулян, ожидавшей водопада мыслей от бездельничающего гения, было наблюдать в один момент стихшего Вей Ина. Она ждала преувеличенно весёлой болтовни, режущего слух натужного смеха, бессмысленных рассуждений, призванных скрыть давно наболевшее. И все это было в первые сутки. Видят небеса, Лулян старалась, очень старалась не гавкать на Вэя, делая скидку на его ссору с Цзян Ченом, пульсирующую болью руку, и на теоретически (и практически, что немало важно) возможные голоса в голове у заклинателя. Но потом всё стихло. Усянь о чем-то крепко задумался, и Лулян даже не представляла, о чём именно на этот раз болела его голова. Как, впрочем, и всегда.       Такое отношение уже не расстраивало, нет. Неведение и чужая скрытность уже просто бесили. Нашёл от кого тихариться. Лучше бы так силу свою от кланов скрывал, как свои переживания от неё. Глядишь бы и не преследовали бы все, кому не лень.       Тем не менее, Вей Ин ушел, оставив столько серебра трудолюбивой девушке, сколько хватило и за её работу, и за ночёвки, и за взятые для самостоятельного лечения скляночки. На предложение Лулян договориться с радушно хозяйкой напрямую Вей Ин лишь отшутился, сказав, что так неинтересно жить, и спешно удрал из дому. Лулян не пыталась его остановить. Усянь уже все для себя решил и несся тайфуном ему одному ведомой дорогой, а где вы видели, чтобы обычная нечисть смогла остановить саму стихию?       — Такие, как она, не отпускают своих пациентов без полного выздоровления. Чувствуют за собой вину потом, если недолечили, — невзначай вздохнула Лулян, наблюдая за ворчащей девушкой от кромки леса.       На эту реплику юноша решил среагировать лишь молчаливой улыбкой.       Вей Ин забрал из рук Лулян спрятанные ею вещи и распихал их по складкам одежд от греха подальше. Они и так торчали в деревушке слишком долго, не хватало ещё, чтобы его узнали через первые же несколько ли. Сейчас единстенное, что ему нужно — это отдых. Нормальный отдых, Лулян, не в четырёх стенах с возможностью лишь в окошечко поглядывать.       Усянь планировал провести свое уединение от всех недоброжелателей за работой над своими идеями. Их в его голове скопилось столько, что порой ему казалось, будто они льются у него из ушей. Руки чесались создать пару полезных штук для заклинательства на основе темной Ци и утереть всем замшелым пням нос. Старик Цижень и другие древности бороду свою с чаем выхлебают, когда поймут, что все их правила, так тщательно вбиваемые молодым адептам в их многострадальные головы, обвалились под напором удобства и практичности его изобретений! Каждый первый будет использовать в охоте его… Его компас, определяющий направление, в котором засела нечисть! Название он потом придумает… Или попросит Лулян придумать… В любом случае, Вей Ин был уверен в своих теориях и ему не терпелось приступить к их осуществлению.       Усянь поймал попутную телегу и, примостившись в тюках с крупами, беззаботно прикрыл глаза. Возможность посвятить время не только обязанностям правой руки главы, стараниям выжить в мире, где тёмный заклинатель по всем канонам жанра должен был сгинуть на войне, грела душу. Он уже начал забывать, как это — не думать об опасности каждое мгновение, не отслеживать чужие разговоры, не следить за окружением. И пусть у него ещё оставалась телега проблем и неразрешённых вопросов (в частности с Лулян), сейчас он не стал бы их решать и с мечом у глотки. Вей Ин устал. А неугомонная сестрица уже давно пилила его на тему отдыха — пора послушаться.       Путь в соседнее поселение, крупнее прошлого, был не так уж близок. Прибыли они туда только к закату, хотя выехали ранним утром, когда роса только только сошла. За все время, пока Усянь трясся наравне с зерном в тюках, Лулян не проявила себя ни словом, ни образом. Только на самом въезде в небольшой городишко сестрица окликнула его по имени. Больше она не проронила ни слова, но и из поля зрения не пропадала, пока Вэй Ин искал место, пригодное для создания небольшой мастерской.       Оставшегося серебра вполне хватало и на добротный ночлег на неделю, но Лулян молчаливо покачала головой, указав на ночлежку похуже. Усянь, едва не зарядив себе по лбу, без колебаний выбрал второй вариант. Сор деньгами — привычка, воспитанная достатком и привилегиями воспитанника главы клана. Сейчас же на порог ступал не первый заклинатель именитого клана, не победитель войны с громким именем, сейчас с хозяином говорил лишь прошедший тысячи дорог странник. Ему было все равно на условия, а Лулян — и подавно. И видят небеса — их обоих такой расклад устраивал.       А Лулян… Лулян так и не проронила ни слова. Она ждала бурю, ведь ветер успел потеплеть, а она осталась холодной.

***

       Усянь смотрел на силуэт девушки перед собой и как никогда жалел, что не мог заглянуть сквозь этот туман, сквозь это странное, внеземное препятствие, чтобы хоть раз суметь в точности рассмотреть ее черты. Ему захотелось вдруг узнать, как её губы изгибаются в улыбку, увидеть смешливые морщинки в уголках глаз, узнать их настоящий цвет наконец. Увидеть её эмоции во всей их полноте и яркости, а не считывать по мимолетному наклону головы, едва заметному движению бровей, не по своим сугубо личным ощущениям, в конце-то концов.       В последнее время он все чаще и чаще ошибался, неправильно читая Лу… сестрицу. Задумчивость казалась грустью, тёплый взгляд виделся холодным, а лёгкость испарялась, сменяясь тяжестью невысказанных слов. Лулян молчала, а Вей Ин не знал, как начать уже тысячи лет назад обещанный разговор.       Он до дрожи в коленях боялся, что он не ошибается. В таком случае возможность видеть лицо тут ничего бы не исправила, а его желание стало бы ещё одним из тех бесстыдств, что он запихал как можно дальше.       Прошло три дня, как они остановились в небольшой комнатке ночлежки. Лулян разговаривала с Вэй Ином сухо, по делу, но неизменно слушала всю его болтовню. Пропали тёплые разговоры по вечерам, дурашливые рассуждения днем и весёлые утренние побудки. Усянь оказался критически к такому не готов. Снова. Лулян снова заняла огромный кусок его жизни собой, а он даже и не заметил, как она расставила по периметру его жизни свои привычки, любимые вещи, места. Почему-то только сейчас вспомнилось, что она очень хотела попробовать локвы…       Про разодранную хлыстом руку его ответственная сестрица и не думала забывать. Каждый день, ровно три раза она методично меняла повязки, мазала какими-то мазями из всех прихваченных с собой скляночек и неизменно задерживала свою ладонь поверх его, когда заканчивала свою рутину. Усянь не собирался думать о значении этого жеста.       Сначала, конечно он не хотел позволять ей видеть разорванную, еле зажившую плоть, но потом выдохнул и смирился. Вспомнил. На войне она видела и похуже, а самостоятельно он себе руку все равно не перевяжет. Да и вся Лулян, целиком и полностью, была сплошным предупреждением: «Ну же, попробуй мне возразить — и узнаешь значение словосочетания «праведный гнев». Вэй Ин, откровенно говоря, узнавать поостерёгся и покорно протягивал многострадальную кисть по первому же требованию.        Но решительность Лулян не отнимала у неё эмоций. Вэй Ин душой чуял, как ей сложно смотреть на рану и не сжирать себя виной.        — Совсем не болит, — сказал он однажды и улыбнулся. Как когда-то давно. На самом-то деле всего пару недель назад.       Лулян подняла голову от его ладони. О том, что она смерила его стылым взглядом, Вэй Ин догадался только по вздёрнутой вверх брови.        — Лжец.       Она бросила это слово кинжалом, попала точно в загнивающий струп и, как ни в чем не бывало, вернулась к своей методичной работе.       На самом деле рука болела адски. В месте действительно безобразно вспоротого мяса наружу с каждым ударом сердца пульсирующими толчками вытекала кровь. Рана не затягивалась очень долго — что по словам целительницы, что по ворчанию Лулян — и только недавно кое-где начинала покрываться засохшей корочкой.       Когда Вэй Ин понял, что он может остаться в той деревеньке на месяц, а то и дольше, он без колебаний решил убираться оттуда. Несмотря ни на что и ни на кого. Смысл сидеть там с тем же результатом, что и в другом, более безопасном месте? Духовное оружие никогда не претендовало на звание самой уморительной шутки и раны оставляла далеко не смешные.       Вся рука, начиная с кончиков пальцев и заканчивая плечом, болела просто адски.       Теперь же рвало душу.

Но он ни о чем не жалел.

       — Я уверен, если сестрица подует, то все сразу пройдёт, — протянул Вэй Ин, скорее по привычке оставлять последнее слово за собой, нежели из-за желания что-то сказать.        На рану ему так и не подули, но повязку наложили как всегда хорошую. Вэй Ин не знал, где Лулян научилась этому. Возможно, она хорошо следила за целительницей. Возможно, это её собственные знания, полученные при жизни. Проклятое что-то не давало Лулян нормально говорить о её прошлом. Выработать «схему наказаний» так и не вышло. Табу накладывалось спонтанно, даже сама Лулян не понимала, почему ей запрещено говорить про какие-то пугривицы, но трепаться про непонятную, но пугающе интересную хинию, можно было до бесконечности.       Впрочем ни про хинию, ни про фишику с ним больше не разговаривали. Лулян лишь ревностно следила за его рукой и за стремительно пустеющими кувшинами с вином. Иногда Вэй Ин находил в них красный чай, и знаете? Это был самый вкусный чай в его жизни — после него всегда ощущался неповторимый привкус заботы, а осточертевшие голоса затихали. Именно после чая, очевидно заваренного рукой Лулян, Усянь мог спать. Не просыпаться по пять раз от чужого крика, плавно перетекающего в его собственный, а проваливаться в блаженную шелковую темноту. Вино, лишь мутившее сознание, не приносило и сотой доли того покоя.       Вэй Ин по своему обыкновению молчал — то ли не хотел обременять, то ли не знал как сказать — Лулян привыкла, уже знала, куда смотреть, и ей было плевать на причины. Спрашивать прямо — не ответит, попытаться заболтать — она явно не выиграет. Так и пусть его. Лишь бы не глушил вино каждый день.       Под конец оплаченного времени за комнатушку Вэй Ин пил лишь пару чарок вина за ужином и спал крепче младенца.

***

      Лулян смотрела, как Вэнь Цин замызганными руками хваталась за ноги Вэй Ина. Её когда-то ухоженные пальцы теперь были больше похожи на узловатые грабли, которые отчаянно старались удержать полы чужих одежд. Лишь бы не ушли, брезгливо отдернув ткань. Лишь бы остались, услышали.       Лулян смотрела на обветренное тысячами ветрами лицо, по которому катились мутные слезы, собирая с собой пыль дорог и грязь улиц. На искусанные губы, на израненные щеки, на прилипшие ко лбу прядки, на чёрный колтун на макушке и не узнавала. Не узнавала в этой несчастной бродяжке статную и гордую Вэнь Цин. Не было больше красиво изогнутой осанки, от уверенного, чётко поставленного голоса не осталось и следа — лишь дрожащее «помоги», переходящее в скулёж. Не было человека — он умер. Горе её убило.       Лулян перевела взгляд на Вэй Ина, мгновенно бросившегося поднимать целительницу. С ним будет так же? Или хуже? Умрёт он один или заберет с собой всех, кого сможет? Раньше она бы твёрдо сказала, что Усянь никого с собой не потащит.       После всего того дерьма, что они пережили вместе, после того, что она нахлебалась сама, после бесконечной лжи — Лулян была уже не уверена. Что будет, если забрать у Вэй Ина близких людей? Интересный вопрос.       Лулян снова включилась в реальность. Вэнь Цин умоляла помочь брату единственного человека, который ей не отказал бы. Который просто не мог ей отказать — был должен за ядро. Они встретились бы в любом случае: судьба — превосходный кредитор, и долги она выбивает исправно. Вэнь Цин была в отчаянии. Отчаяние толкает на безрассудства. Отчаяние приводит тебя туда, куда сам бы ты не пришёл.       О. Вэй Ин прекрасно это знает.       Лулян видит это. Видит, как завертелись шестерёнки в голове Усяня. Видит ход его мыслей. Его мечущийся взгляд. Он ищет её, чтобы снова оставить на безопасной обочине своей жизни.       Лулян даёт себе ещё пару секунд собраться с мыслями и ступает на землю в тот момент, когда Вей Ин заранее даёт свое согласие на все, что попросит Вэнь Цин.       Нечисть проявилась. На тропинку упала тишина.       Вэнь Цин вытаращилась на неё так, будто действительно не ожидала увидеть. Заикнулась на очередном высоком всхлипе, захлопнула рот да так и осталась молчать. Лулян обвела её сочувствующим взглядом и слегка кивнула. Прости, великая целительница, не до тебя сейчас. У тебя своё горе, а у меня своё. Вот, стоит, тараторит свои обещания, просчитывая в своей безумной голове, как помчит на чёртову каменоломню, чтобы не успеть. Даёт свое согласие на новый виток безрассудных решений и бесконечной боли.       — Вэй Ин.       Он осекается и поворачивается к ней лицом. Лулян встречается с ним взглядом. Эти живые глаза — они полыхают. Лулян читает в них, видит, как он снова торжественно и неотвратимо складывает на свои плечи груз чужих жизней. Она смотрит постановку его смерти, запущенную этой встречей. Она видит, как подвижная ртуть чужих глаз чернеет, застывает. Навсегда.       Вэй Ин, не дожидаясь от неё слов (как будто так просто проглотить крик), сосредоточенно начинает:       — Лулян. Поможешь Вэнь Цин, а я пой —       — Нет.       Хватит. Ей плевать на канон, плевать на сюжет, ей бриллиантово на всех богов, на волю автора в конце-то концов. Она уже давно начала забывать, что живёт в «новелле». Это её история, её мир, и она не даст Вей Ину погибнуть. Он ей дорог. Он единственный, кто видит в ней человека. Лулян хочет слышать его смех и весёлую болтовню так долго, как сможет. Желательно всю его жизнь. И ждать тринадцать чёртовых лет она не намерена.       — Что? Лулян, о чем ты? Я же —       — Нет. Ты не пойдёшь за остатками клана Вэнь.       Её голосом можно довести до нервного срыва. Холодный и потусторонний, он разносится эхом по округе, заставляя заклинателей замереть и подобраться. Вэй Ин открывает и закрывает рот, силясь что-то сказать. Оказывается, чтобы заставить его слушать, нужно было всего лишь слегка повысить голос.       Усянь не верит ни своим глазам, ни ушам, ни остальным органам чувств. Его покладистая сестрица, которая и мухи не обидела за все свое посмертие, которая шла туда, куда ей говорили, делала то, что просили, вдруг обжигает его ледяными словами. Это явно протест, она против его очевидной идеи, она не согласна. И это... приводит его в себя. Стылая отстранённость, пугающее спокойствие — Вэй Ин забыл, что она может так остужать его голову.       Лулян не делала так со времен заточения в Ланьском логове.       Насколько давно он её не слышит?       Вэй Ин знает: Лулян просто ненавидит с ним ругаться. Он ровно также ненавидит ругаться с ней. И видимо, это просто защита самой Лулян, может она просто устала (он понимает это не без изощренного злорадства над собой), может... есть много причин, почему его сестрица ведёт себя сейчас как чёртова глыба льда. Но Усянь не согласен выяснять ни одну из них, пока Лулян пытается удрать от него на демонову вторую смерть!       Видимо, их общее, одно на двоих, желание защитить друг друга вышло из-под контроля. Вэй Ин кожей чувствует, как Лулян отпускает возжи.       И, если смотреть на всю ситуацию в целом, ему это не нравится.       Вэнь Цин благоразумно не вмешивается, отползая на несколько шагов назад. Лишь напряжённо следит за разговором. Ей все равно, кто пойдёт за Вень Нином. Пусть хоть самого демона отправляют, ей плевать. Лишь бы брата вернули живым.       Вэй Ин смотрит на гордо вскинувшую подбородок Лулян и ничего не может с собой сделать. Тёмный вязкий гнев поднимается с глубины его сути. Резкое и твёрдое «нет» будит в нем ярость. Не на Лулян — на себя. Это он облажался, позволил увидеть ей свою слабость, беспомощность, никчёмность, и теперь сестрица сломя голову бросается грудью на услужливо подставленные мечи. Она не воин, она не боец, не убийца, не защитница. Это все его работа. И её он позорно провалил.       Вэй Ин глубоко вздыхает сквозь стиснутые зубы, запрокидывая голову чуть назад. Считает до трех, прикрывая глаза, и опускает голову. Выдыхает и дарит Лулян взгляд исподлобья. Она даже не дёргается.       — Я должен помочь Вэнь Цин. Ты понимаешь?       Шутки кончились. Ему по крайней мере точно не до смеха. Однажды Цзян Чен тоже ушёл. Стоит вспоминать, чем это закончилось?       Лулян плевать и на его слова, и на его понизившийся голос. Она все решила. Если Вей Ин — вольный ветер, то она будет грозой.       — Ты не идёшь на каменоломню, Вэй Ин, — раскатом грома прокатился её голос. — Туда иду я.

Сверкнула молния, отразившись в глубине ртутных глаз.

Началась гроза.