Слезы на твоих щеках

      «Запомни, ты праксианец. А значит, никто не должен видеть твои слезы»       Мягкий образ старшего брата резко сменяется серым и зловещим воспоминанием.       «Тряпка!»       Судорога.       «Трухло!»       Через приоткрытый голосовой модуль с хрипом входит и выходит горячий воздух.       «Позор Праксуса!»       В тишине отсека громко схлопываются крылоподобные дверцы. Опять симуляция.       Брат говорил, что во время спящего режима процессор абстрагируется от реальности и спокойно перебирает разные накопленные в нем файлы, раскладывает их «по полочкам». Почему-то каждую ночь этот процессор забывал про один небольшой такой файлик с названием «первый день в Академии». И почти каждый ночной цикл стройному праксианцу, который уже был близок к окончанию этой несчастной Демки (сокращение, принятое у студентов и невольно перенятое у них), приходилось укладывать этот бунтующий файл на место. А он оттуда снова сваливался, со своей полочки «Убрать и никогда не вспоминать».       В соседнем отсеке похрапывает мех, пришедший к брату на ночевку. Праксианец сглатывает антифриз и невесело хмыкает — они оба держали его за какого-то дурачка. Не знает он разве, какие у них там шуры-муры? Спасибо хоть, не переконнектились прямо сегодня, а то ему приснилось бы что-то наверняка пожестче обычного воспоминания.       Брату было хорошо — у него был хотя бы друг… Или как его правильнее назвать? Надо было придумать заранее, над старшим праксианцем было весело слегка стебаться. Не всерьез, конечно, шутки ради, и ведь он никогда не обижался на подколы, только надувал на и без того пресерьезнейшую лицевую еще более важный вид.       Вспомнить, что делать, когда приснился кошмар.       «Сфокусируй свое мышление на чем-то далеком от кошмара. В твоем случае — на тех двух близнецах, например. Ты же с ними дружишь, правда?»       Иногда брат был так наивен. Он иногда так легко верил простой и легкоразгадываемой лжи. Откуда ему знать, что именно один из тех близняшек и сломал его функционал не на один аноцикл? Тот, желтенький. Тот, что позадиристей. А красный, на счастье, был тогда где-то в спортивном зале.       За Академическим двором. На холодном металле игровой площадки. Под противно моросящим мелким дождем. Со сломанной костью эндоскелета в области лодыжки и помятым корпусом. Там его оставил насмехавшийся желтый сокурсник. Конечно, это могло быть своеобразным проявлением дружбы, но праксианец не шибко в это верил. И с того момента вообще старался всех сторониться.       Вдруг скрежещет пол под чьими-то шагами. Праксианец быстро укладывается поудобнее и прикрывает окуляры, притворяясь спящим. По легкой походке юнглинг распознает своего гостя своего старшего брата. Тот был выходцем диверсантской Академии и потому ходил почти бесшумно — праксианец диву давался, наблюдая за тем, как мягко опускаются супинаторы черно-белого меха. И ведь даром что из Каона, гость этот во многом был схож с ними, жителями Праксуса. Возможно, он что-то скрывал?       Дверь шипит врубленным на минимум звуковым входным сигналом, и в отсек просачивается серая тень. Она садится на краешек платформы и мерцает голубым визором, который отражает свет, льющийся от фонаря из окна.       — Не спишь? — спрашивает тень, заметив блеснувшую оптику.       — Нет, — отвечает праксианец. — А почему ты пришёл?       — Мне о тебе рассказал твой брат, — делится тень. — Тебя правда учили по принципам «Никогда не позволь кому-либо увидеть твою слабость»?       — Ну да. Иначе никак, я же праксианец.       — Малек, ты такой крошечный и наивный, — диверсант хмыкает. — И тебя правда травят в Академии?       — Я не думаю, что это важно. Особенно сейчас.       — А если по правде?       —…Да. Иногда. Я единственный праксианец на курсе, и поэтому остальные считают это веским поводом для насмешек. Брат говорит, я хорошо держусь, но мне кажется, я раньше свалю с Демки, чтобы сохранить нейропроводку целой.       — Послушай-ка меня. Я знаю явно больше тебя, — тень умолкает на несколько кликов и потом продолжает, мягко и почти нежно: — Не стесняйся своих слез. У вас, праксианцев, они все равно такие красивые.       — Откуда ты знаешь? — настораживается юнглинг. — Он?..       Тень только кивает.       — У него тоже было немало проблем. Но почему-то вам нравится копить их все в себе, как яд. Вам на каждого праксианца жизненно необходим здравомыслящий каонец, а то загнетесь так.       — Ты никуда не уйдешь? — Юнглинг впервые чувствует, как его тянет к этому харизматичному мехлингу, как хочется ему открыть все свои проблемы и беды и наконец быть понятым.       — Никуда, — подтверждает диверсант.       Рывок.       Привычный потолок, обстановка. Чтоб его шлак побрал, опять симуляция. Очередная. Хотя бы на этот раз от нее не идет холодок по корпусу.       В соседнем отсеке вполголоса переговаривается диверсант с его братом. Можно даже разобрать слова.       — Детка, не сдерживайся. Твои слезы не испортят моего отношения к тебе.       Праксианец понимает, что последовавшие за этим тихим почти-признанием полувсхлипы принадлежат его братцу.       По щекам младшего праксианца медленно скатываются первые дорожки беззвучных слез. С ними из корпуса уходит вся копившаяся там аноциклами злость, ярость, бессилие, страх. Все, что отравляет жизнь страшным ядом, уходит вместе с прозрачными капельками.       «Тряпка!»       Нет. Он не тряпка.       «Трухло!»       И совсем не трухло.       «Позор Праксуса!»       Он не позор. Он обычный юнглинг, которому просто не хватило немного чьей-то заботы и ласки.       На следующее утро его подушка снова будет мокрой. Она впитает токсины очередной ночи, чтобы дать молодому выпускнику хотя бы немного свободы и спокойной жизни.       Его слезы никто так и не увидит. Просто потому, что никому это не будет интересно.       Его брат должен им гордиться. Он достиг того праксианского идеала: холодный, абстрагированный от реальности, туманный, задумчивый, несоциальный, но чертовски чувствительный. И слезы на его щеках точно никем не увидены.       Но ценой чего?