Записываемся на ноготочки

      — Учиху ко мне. Живо!              Он слышит покорное: «Да» и устало прикрывает тяжелеющие от постоянного желания спать веки. Опять что-то натворил? Что ж, придется снова расплачиваться болью в незаживающей ноге, которую аккуратно придерживают, а потом так же бережно надевают на нее больничный тапок.              Всё — совершенно бесплатно. Только вот потраченные впустую нервы Харуно Сакуры так просто не вернешь.              Кажется, он перед ней в неоплатном долгу.              А еще глаза продолжают неприятно зудеть. Хочется бесконтрольно чесать их, даже несмотря на ярые протесты медсестры рядом.              Потерянное за кровавые и полные тупой безысходности годы, зрение восстанавливается медленно. Казалось бы, лежи целыми днями, слушай радио, чуть кивай на вздохи-ахи других пациентов, приходящих в его палату, как к себе домой, и умирай спокойно. Умирай, потому что сердце уже не вылечить.              А оно по глупости еле стучит, почти не бьется, как бы Итачи ни старался показать всю волю к жизни, докричаться до стремительно мутнеющего разума, до собственной души, покрытой, как ему порой кажется, непробиваемой коркой. Броней.              Он почти не ест. Да, заставляет себя в присутствии бдительной ко всему Харуно, но только потому, что не хочет, чтобы она видела его таким… опущенным и потерянным.              Здесь хорошо кормят и вообще — условия лучше некуда. Для преступника класса S.              Он винит во всем только себя, и именно эти угрызения и постоянная, неуходящая апатия становятся, наверное, главной причиной игнорирования всех приказов Харуно Сакуры. Зачем вообще что-либо делать, если всё, чего ты можешь добиться, это прокручивать в голове воспоминания десятилетней давности?              Но Сакура и её тотальный контроль доходят и до его палаты. Сначала девушка только неодобрительно качает головой на его отстраненность и нежелание вставать с кровати — пусть даже пройтись по комнате. Потом — специально проверяет его пульс по сто раз на дню, столько же раз приносит еду в палату, кормит, заставляет глотать «полезную», на чем она сильно настаивает, пищу. Не проходит и часа без её присутствия — и так целый месяц.              Он почему-то искренне думал, что всё само пройдет. Эта странная, не внушающая доверия забота, теплые руки, старательно взбивающие подушку (будто медсестер нет!), пальцы, ненавязчиво касающиеся истончившихся из-за продолжительной болезни волос.              И в какой-то момент Итачи поймал себя на мысли, что… благодарен Харуно Сакуре. За то, что спасла, отправившись на придуманную самой собой миссию с глупой и невозможной целью обезвредить двух нукенинов. Правда, Кисаме добровольно передал в заботливые женские руки смертельно больного друга, продолжая надеяться на выздоровление.              А вот Итачи не верил. Не верил и полмесяца провалялся на койке. Не сказать, что он смог поверить и после — только уже более охотно подставлял лицо под нежные пальцы. Мазь приятно охлаждала горячую кожу, и ему даже нравился сам процесс.              Аккуратный стук в плотно прикрытую дверь знакомого кабинета. Еще один — и еще.              Он боится зайти внутрь. Боится увидеть Сакуру разбитой, ведь именно такой он встретил её с Кисаме. Она тогда тоже… боялась.              Это чувство царапает изнутри, вынуждая скрипнуть зубами от нечеловеческого напряжения. Ему стоит огромных усилий все-таки дернуть ручку, оказываясь под прицелом требовательных зеленых глаз.              — Сакура-сан, — чуть кивает в знак приветствия, опуская взгляд на нервно стучащие по столешнице пальцы.              В глаза бросаются идеально накрашенные розовые ногти. Красивые, блестящие. Не то что у него — под толстым слоем синего лака давно запеклась кровь. Чужая кровь.              Становится тошно.              А Харуно хмурится, ругаясь: на глупых медсестер, что снова забыли сменить наволочку в соседней с Итачи палате, на самого Учиху, которому бы только пускать к себе малознакомых людей, и ведь неизвестно, что с ним может случиться…              Она прерывается всего на секунду — чтобы восстановить дыхание. Итачи хмыкает, но получается как-то слабо и безразлично. И Сакура взрывается:              — Вам лет сколько, Итачи-сан? Двадцать? Тридцать?! — мужчина издаёт короткий смешок, что еще больше выводит Харуно из себя. — Вам детей надо, может тогда поймете, какой вы еще ребенок… Что головой качаете? Не создавайте проблем, ешьте, что полагается, спите в условленные часы, а не как у вас обычно бывает!..              Правда, на Итачи эти слова не то что не действуют, а даже наоборот — к этому действию понуждают:              — Сама делала? — без привычного языку формального обращения как-то неловко. Но он не намерен отступать так просто, поэтому подходит к Харуно почти вплотную, опираясь на заваленный документами и непроверенными карточками стол.              Сакура молчит — только воздух глотает, теряя самообладание. Подозрительно щурит глаза, одним нервным движением смахивая капельку пота над верхней губой.              — Ты это о чем? — о, перешли в нападение? Похвально, похвально… Но недостаточно.              — Ногти. В салоне или сама?              Сакура даже забывает, что говорить. Как это — «ногти»? «В салоне или сама»?              — С-сама… — приходится стойко терпеть столь пристальное внимание к своим рукам. Сделала в кои-то веки себе маникюр, а этот Учиха…              — М-м, неплохо. Но у меня получалось лучше.              flashback ~              — Сакура-чан, я себе тоже хочу!              — Хотим-хотим! — заверещали девчонки, услышав от Яманака Ино хвалебную речь в честь нового маникюра розоволосой.              А посмотреть было на что: ровные, подпиленные ноготочки, немного стразиков, а на безымянном даже узнаваемый знак Учиха.              — Сама попросила! — дула губки Сакура, довольно улыбаясь. — А он, он… раз-ре-шил!              Подруги завидовали, а парни поглядывали с опаской — мало ли, что там за мастер по маникюру. И вообще, что такое этот «маникюр»…              Только маленькой госпоже Харуно было просто замечательно. «Итачи вообще — замечательный!» — радовалась она, гордо шагая в сторону устроенного ими вместе убежища.              Плед на траве, куча лаков и всяких непонятных штучек для, как думалось девочке, таинственного слова «маникюр», специальные ножницы, а также взятый по такому случаю обед — два бенто, приготовленные Мебуки и Микото. Всё для них с Итачи…              …и еще для пяти-шести девчонок, прибежавших «по зову сердца» — то бишь бесплатно намарафетиться.              Итачи недоволен — это Сакура замечает сразу, стоит подойти ближе и осторожно шепнуть парню на ушко:              — Я им рассказала, и во-от… Сделаешь?              Умильно улыбнуться и надуть щеки — и Итачи Учиха, этот идеальный, умный, красивый мальчик весь у твоих ног. Или рук, тут уж смотря по контексту.              А еще по личным хотелкам Харуно Сакуры.              — Опять хвасталась? — тяжелый вздох и несильный тычок в лоб. Розоволосая ойкает, прикрывая зудящее место ладошками. Трет усиленно и даже не смотрит на виновника произошедшего. Больно надо!              — Я вообще-то тебя рек-ла-ми-ро-ва-ла. И где спасибо, где благодарность? — шикает она на Итачи, который, улыбнувшись, тут же напускает на себя серьезный вид.              А приглашенные девчонки аж рты раскрывают от удивления: не каждый день — да что там, раз в жизни! — увидишь довольного и улыбающегося Учиху.              — Ладно… в очередь давайте, — он будто специально не замечает Сакуру, которая, делая подругам большие глаза, пристраивается рядом.              Несколько мазков по аккуратным ноготочкам — и дама, сидящая напротив, тут же начинает смущаться. Итачи вздыхает, откидывает косичку назад за спину и вновь погружается в процесс.              Поначалу он игнорирует Харуно, которая отчаянно лезет к нему с данго, выуженным из корзинки с его обедом. Но та точно стремится умаслить Учиху, потому что, поняв, что приманка не подействовала, достает сладости и из своего «кармана».              Так сказать, плата за оказанную подругам услугу. Те, довольные, аж пищат от восторга.              Итачи быстро заканчивает и, пока Сакура прощается с девочками, крадет с палочки пару шариков, щедро политых сиропом.              Но Харуно на то и Харуно, чтобы заметить упущенное и залиться румянцем — все-таки это слишком интимный жест.              Итачи тоже так считает, однако это обстоятельство ни капельки не мешает ему быть накормленным: парню остаётся только рот открывать, а заботливая Сакура уж как-нибудь запихнет туда сваренную лапшу, кусочки говядины и даже яблоко.              Только очень скоро оказывается, что лапша была её, Сакуры, приготовления. Остро, солено и сладко в одном флаконе. Мужаясь, Итачи проглатывает всё разом, пытаясь не сблевануть в ближайшие кусты.              Все-таки она так старалась.              

<end of flashback>

             Кажется, Итачи Учиха нисколько не изменился: Сакура понимает это по искрящимся смехом глазам.              Наконец-то живой.              — Смешная ты… — оправдывается он и улыбается так, будто они совсем еще дети — искренне, по-настоящему, нахально-беззаботно. Смотрит завороженно, а потом вдруг прикладывает её руку к губам, сцеловывая напряжение с нервных кончиков пальцев.              Почему она раньше не замечала, как он смеется и улыбается?              Словно…              — Остро, солено и сладко… в одном флаконе, — негласно соглашается с ней Итачи, прижимаясь к чуть дрогнувшим в ответной улыбке губам.