А утром "чик-чик.хлоп-хлоп." – зима.

Тонкие стены шкафа так давят, будто обволакивая всё тело страхом к чувствам. Боязнью снова потерять кого-то, из-за того что чувства–как вода зимой — замёрзли и пока очередное «лето» в них не наступит, придётся ходить в оковах холодного сезона и колючих варежках, от которых на коже появляется раздражение. Ждёшь лета, а появляется зима. Зима-зимушка холодная и бесконечно долгая. И всё это, отнюдь, не впервые. «Чик-чик. Хлоп-хлоп», шорохи. Он вернулся. — Глупый мальчишка, я найду тебя, хватит прятаться, — Божечки, спаси. Он зависим. Полностью и без надежд зависим. Зависим от Юнги. От его запаха, жгучих рук и влажных губ. Зависим от тишины, что разрывает скрип кровати и бесстыдно-откровенные стоны Чонгука. И ему в кайф в очередной раз подбрасывать монету. — Как прежде, поиграем? Орёл — я тебя трахну, решка — перебрасываем? — он вновь нашёл его. И снова лето. Тепло, горячо и даже жгуче. Обжигающие губы, словно ошпарили кипятком, и зубы, вновь пачкающие кожу гематомами. — Юнги, стой, — он вновь раздевает его. — Молчи, а иначе — съем — клацкает зубами, словно голодный крокодил и нежнятнечеет, вновь разводя сопли. И снова объятия. Оба лишь в спортивках, тянут кота за яйца, ласкают шеи, мочки ушей и ключицы, пробивающиеся из-под тонкой кожи с синими пятнами. Время льётся тягучей карамелью, кирпично-рыжего цвета, а часы медленно тикают, и это «тик-так» не надоедливо бьёт по барабанным перепонкам, а только из всего отступает на задний план, становясь лишь частью звуков этой квартиры, потому что стук сердца громче и звонче, чем всё на этом свете, ведь у них снова лето. А утром «чик-чик» «хлоп-хлоп» и шорохи. Снова зима.