Сын

«Если со мной вдруг что-то случится — позаботься, пожалуйста, о сыне. Я всегда буду в месте, которого нет.»

***

      Ты комкаешь письмо, перечитывая его в сотый раз, вникая в одну единственную строку. Крутишь в руках телефон, нажимая на вызов, но мерзкий голос вторит, что абонент находится вне зоны действия мобильной сети. Прислоняешь к лицу шарф, который нашли спасатели в горах и вдыхаешь её исчезающий аромат, перемешанный с запахом травы и твоими слезами.       Исполнить её последнююпросьбу для тебя становится делом чести, но вызывать такси ты не хочешь: её адрес слишком больно произносить вслух.       Наматываешь на шею шелковую ткань, будто это придаст сил, выходишь из квартиры, захватив с собой телефон.

На всякий случай.

      Даже спустя год ты всё еще веришь в то, что когда-то оператор пришлёт сообщение о том, что «абонент появился в сети». Либо услышишь гудки после очередного вызова. Представляешь это так же отчетливо, как и её голос по ночам.

Наивный.

      Навигатор показывает больше пяти часов ходьбы до «дома», но тебе просто необходимо собраться с мыслями прежде чем ты увидишь «сына». Не в состоянии, но просто обязан подарить ему луч надежды. — Уже который за этот год? — выдыхаешь себе под нос, и горячий воздух смешивается с февральскими холодами. До Дня рождения остаётся каких-то пара часов, и ты просто обязан возродиться. Она никогда не пропускала полуночное поздравление. Ждала нулей на циферблате и звонила, бессовестно прерывая сон. Приводила в чувство поцелуями у камина, и шептала тихое «люблю тебя» вместо банальных поздравлений.       Никогда не пропускала полночь с пятого на шестое февраля.       Никогда.       Кроме прошлого года, когда ты в метель поднимался с Орловым в Карпаты, наплевав на все предостережения специалистов и поисковой группы, потому что она была там, а ты был обязан её найти, но не смог.       Упал на колени возле её желтого рюкзака и шарфа с сильфами, и подняться уже не смог.       Телефон вы так и не нашли, но Тина будто знала, что это одна из самых ценных для тебя вещей, потому что ваши разговоры записывала только она, пока ты упрямо надеялся слушать живой голос до конца своей жизни.       В ту ночь она и закончилась.       Проходишь половину пути, скрипя зубами, путаешь тропы и повороты, не в силах разблокировать телефон замёрзшими пальцами. Посреди ночи доходишь до ворот, и они открываются от лёгкого толчка.       Несмазанные петли поздравляют тебя с Днём рождения первыми в этом году, и ты бросаешься к двери, замечая в окне свет. Замираешь возле неё, не решаясь нажать на ручку, пока розы склоняют к земле головы, пропав от холода.       В этом году укутывать их было некому.       Молишься Богу и пересиливаешь себя. Механизм поддаётся без сопротивления, и ты переступаешь порог. Тебя укутывает родным теплом и улыбкой с фотографий на стенах. Замираешь, не позволяя себе подойти к ним ближе, потому что в рамках не ваше счастье. От него остался только молдавский ковёр в домике, в который ты никогда не зайдёшь, и шарф, повязанный у тебя на шее. — Мам? — сипит Огир, выходя из гостиной, и ты качаешь головой. Он касается подбородком груди, а после несмело подходит ближе, заключая тебя в объятия, гладишь мальчика по голове, пока он что-то неразборчиво шепчет. — Собирайся, — твоя машина уже год стоит у неё во дворе, как символ чего-то живого, что ты хотел сохранить до сегодняшнего дня, но ничего не вышло. Скидываешь пальто, которое совсем не грело тебя в дороге, и разувшись, садишься на ковёр у разожженного камина, протягиваешь руки вперёд. Закрываешь глаза.       Тёплое дыхание обдаёт твои ладони, и ты дрожишь, едва не выдёргивая их из тепла. Размыкаешь веки, вглядываясь в танцующие голубые языки пламени, и даже в них видишь голубые глаза. Тянешь пальцы вперёд, желая коснуться, только сейчас замечаешь чемодан, стоящий справа от дивана и тяжело вздыхаешь.       Веня садится рядом с тобой, располагая кривой торт со свечой между ваших ног, и ты смотришь на него с лёгкой улыбкой. — Поздравляю, — он застенчиво улыбается, но потом понимает, что делает это не совсем уместно, и ты сжимаешь плечо подростка, который успел в этой жизни почувствовать всё.       Тянешь Огира в свои широкие объятия, и поддеваешь пальцами крем на торте. — Вкусно, — улыбаешься, надеясь, что не сильно вымучено, не отпуская от себя Веню, а немного отстранившись — тонешь в его голубых глазах. — Спасибо, — шепчешь, срываясь на кашель, и парень испугано вскакивает, когда ты сгибаешься пополам.       Сигареты плохо влияют на дыхательную систему, но сбивать стресс алкоголем ты не хочешь. Не при нём.

Ребёнку уже достаточно.

— Ты заболел? — он сглатывает, потому что это слово — его внутренний диагноз с детства, и он таблетки не любит больше, чем его мама больницы, вероятность опасности — тоже, поэтому ты ободряюще качаешь головой, подавляя следующий приступ кашля. — Нет, — тянешь, беря нож, принесённый заранее Веней, отрезаешь два кусочка от его произведения и раскладываешь на тарелки. Он не верит, делает тебе горячий чай и настаивает на том, чтобы вы остались в доме на ночь, но ты здесь столько не выдержишь.       Смотришь на потрескивающие поленья, нервно улыбаясь. — Я не хочу его тушить. Он последний раз горит в этом доме, — грустит, хоть и признаваться тебе не хочет, а ты хлопаешь по ковру возле себя, опираясь спиной на диван. — Мы дождёмся, пока он погаснет сам, — не отрываешь взгляда от огня, пока парень устраивается рядом, ешь торт, не чувствуя вкуса, тонешь в этом очаге и вашем молчаливом диалоге. Надеешься, что когда-то всё в корне изменится, но ты никогда не признаешься Вене, что хочешь вернуть время назад, потому что ты не смог стать тем волшебником, каким он тебя считал. — Магия не воскрешает мёртвых, — словно читает мысли, сжимает твоё плечо, и ты закрываешь глаза, едва не всхлипывая. — Пропавшие без вести мёртвыми не считаются, — повторяешь как мантру на протяжении года, хотя раньше надеялся, что и до этого статуса не дойдёт. Хотел бы отмотать время вспять и предупредить Тину о том, что надо быть осторожной со своими желаниями, когда она хотела потеряться в горах.       Огир кивает, больше не произнося ни слова. Вы сидите в полумраке и тишине, сжимая пространство до собственных воспоминаний, которых у Вени больше, и ты не представляешь, что было бы с тобой сейчас — проживи ты с Кароль тринадцать чертовых лет.       В себя приходите только тогда, когда остатки огня умирают в камине, перемешиваете угли, чтобы не вызвать пожара, и ты хватаешь чемодан, поражаясь тому, насколько он лёгкий. — Ты всё забрал?       Огир качает головой, пряча руки в карманы, и тебе не хочется спрашивать, взял ли он что-то вообще. — Я не хочу потом заново возвращать всё сюда, когда мама вернётся.       Последняя фраза колет тебя под рёбрами, и ты сглатываешь, даже в это не веря, прокручиваешь в руках телефон, набирая номер и ставя звук на минимум, но не слышишь ничего нового.       Закрываешь глаза, считаешь до десяти, до ста, проклинаешь того, кто придумал эту методику, Кароль, что она пошла в горы тебя не дождавшись с корпоратива, себя, что вообще на него пошел.       Цепляешь ребёнка за локоть и выводишь к машине. Её было бы неплохо прогреть и вообще попробовать завести, но ты не хочешь оставлять Веню одного в этом доме даже на минуту.       Хочешь подняться в спальню и сыграть на рояле в последний раз, оживить этот предмет интерьера и комнату мелодией, потому что больше, чем уверен, что после Тины туда никто не заходил.       Устраиваешь чемодан в багажнике, пока Веня мнётся возле машины. Обходит каждый погибший колючий куст, тяжело вздыхая. Поворачиваешь ключ в замке зажигания, и двигатель, на удивление, заводится сразу. Это гораздо облегчает вам ночь, и ты выжимаешь педаль сцепления. Сигналишь Огиру, чтобы привлечь внимание, и он неуверенно плетётся к машине. Садится по правую руку и пристёгивается ремнём безопасности. Ты медлишь, потому что парень не отводит взгляда от роз. — Мама их очень любила. — Мы посадим ей новые, — врёшь, радуясь тому, что щеки по-умолчанию красные от мороза, крепко сжимаешь руль, поддаваясь внутреннему состоянию, а потом выжимаешь педаль газа, выруливая со двора. Ворота автоматически открываются, выпуская вас из холодного захвата дома, и тебе хочется закрыть их на ключ, но воровать там больше нечего: самое ценное ты только что забрал.

***

«Если со мной вдруг что-то случится — позаботься, пожалуйста, о сыне. Я всегда буду в месте, которого нет.»       Перечитываешь, снова влюбляясь в скачущие буквы, прижимаешь к груди записку, просишь Бога, чтобы Веня никогда её не нашел.       Он спит на твоей кровати, вымотанный всеми событиями и переживаниями. Свернулся в калачик, подмяв под себя одеяло, и ты не знаешь, что дальше делать с вашей общей на двоих болью.       Выбрасываешь в мусорное ведро пачку сигарет, разрывая её на части, готовишь завтрак, чтобы чем-то себя занять.       В голову закрадываются мысли о том, что Кароль изначально спланировала своё исчезновение, и ты не понимаешь только одного: даже если она смогла отказаться от вашего счастья, то что побудило Тину оставить сына. — Где же он — этот город, которого нет? — адресуешь самому себе, продолжая готовку.       Огир садится на барный стул, передвигает тарелки по дубовой доске, и ты пристально следишь за каждым его движением. Вы не обмениваетесь приветствиями, и ты удивляешься тому, что он вообще проснулся настолько рано.       У тебя вечером прощальный концерт, а вы вдвоём разрушены до неузнаваемости.       В твоём кармане её записка, а в телефоне — двенадцать переадресованных за это утро, о которых ты не скажешь даже Орлову.       А еще Огиру, ведь о Вене надо заботиться. — Мы уезжаем в Молдову...