На память

— Эмиль, назови меня братиком, ну давай же. Это совсем не сложно, — Лукас был почти приторно ласков. — Всего лишь несколько букв. — Он же тебе не говорящий попугай, — буркнул Бервальд. — Он не назовет тебя так, даже если ты двадцать тысяч раз повторишь это слово рядом с ним. — Вот именно, — Лукас горестно вздохнул. — Он не говорит это, потому что не хочет. Но что случилось? Что я делаю не так? Я всегда думал, что у нас было просто слишком мало времени для сближения. Я даже придумал эти глупые каникулы в богом забытом месте, чтобы мы могли получше узнать друг друга, но осталось всего несколько дней, а результат… его нет. — Ты… ты устроил нам каникулы в загородном доме, только чтобы у Эмиля появился шанс назвать тебя братом? — проходивший мимо Тино пораженно замер. — У тебя извращенный ум, Лукас. Ты опасный человек. Не заходи в мою комнату ночью. Тот лишь горестно отмахнулся. — Сдалась мне твоя комната, — он побарабанил пальцами по столу. — Мы уезжаем послезавтра. Осталось всего два дня. Он ни за что не сделает этого. Я перепробовал все. — Надеюсь, нам не придется возвращать тебе деньги только из-за того, что ты не достиг своей главной цели, — пробормотал Бервальд — но тихо, чтобы случайно не подать эту гениальную идею. Впрочем, никакие деньги определенно не интересовали Лукаса. Тот отстраненно смотрел в окно, как вдруг его лицо вытянулось. — Эмиль куда-то собрался, — пробормотал он. — Он надевает куртку. Он собрался куда-то один. — Надеюсь, ты осознаешь, что он давно уже не ребенок, — осторожно сказал Тино, но это, конечно же, не возымело никакого эффекта. — Он может гулять один, если захочет, ему не нужен опекун, — этого Лукас тоже не захотел услышать. Он был уже за порогом. — Куда это ты собрался? — спрашивал он натужно невинно и быстро добавил, не дожидаясь ответа: — Можно, я составлю тебе компанию? Эмиль строго взглянул на него из-под смешной шапки с помпоном. — Я хотел побыть один, — строго сказал он. У него могли быть очаровательные ямочки на щеках, и свитер со смешными узорами, и даже плюшевая игрушка, спящая рядом с ним на подушке, но когда Эмиль отвечал так, Лукас испытывал смутное желание воткнуть голову в сугроб. Его удивительный брат — как жаль, что они не общались большую часть жизни. — Ты и так почти все время один, — пробормотал Лукас. — Я думал… я хотел… — Я один, потому что так хочу. Не потому, что никто не хочет быть со мной рядом, — Эмиль вдруг ощетинился. Почему это происходило? Что Лукас опять сделал не так? Он ведь хотел как лучше. Он всегда хочет как лучше. Как у него обычно получается, можно лишний раз не объяснять. — Скоро мы разъедемся, и ты можешь быть один, сколько вздумается, — ну вот, теперь он не выдержал и огрызнулся. Он уже видел, как на лице Эмиля сгущались тучи. Кажется, ему нечего было терять. — Как хозяин этого дома, я прошу тебя немного прогуляться со мной, только и всего. Неужели это так сложно? Можешь считать это платой за мое гостеприимство. Это было лишнее, совершенно лишнее. Тино и Бервальд, они оба оставались правы: Лукас был одержим. И почему ему было так много дела до этого угрюмого юноши? Пусть возвращаются к себе в Исландию и сидит там один как перст. И Лукас даже не приедет навестить его. Хотя будет очень этого хотеть. — Тогда, получается, я не могу отказать, — конечно, Лукас добивался несколько иного поворота событий, но пока приходилось довольствоваться малым. Спешно догнав Эмиля, он все-таки решил не подходить вплотную. Очевидно, тот крайне ценил свое личное пространство. В этом пространстве не было места назойливым братьям, особенно таким неожиданным — словно бы ненастоящим. — Тебе понравилось здесь? Тино сегодня утром заявил, что не хочет уезжать, — Лукас все-таки не сумел скрыть крохотную толику гордости за свои прекрасные организаторские таланты. — Да, мне… очень понравилось. Спасибо, — это было безукоризненно вежливо и одновременно очень сухо. И, конечно же, Эмиль ни слова не сказал про то, что не хотел уезжать. — Тебе больше понравились коньки или лыжи? — в копилке глупых вопросов Лукаса понемногу становилось пусто, однако в этот раз Эмиль слегка порозовел и забавно сморщил нос. — Собачьи упряжки, — неожиданно заявил он. Лукас вспомнил, что сделал в тот день по меньшей мере тысячу фотографий Эмиля в обнимку с собаками. Да, он определенно был одержим. Он остановился и осторожно достал из кармана телефон. Решено — он попытается сделать еще одно фото. Просто прощальное фото на память. Главное, чтобы Эмиль ничего не заподозрил. Лукас присел, делая вид, что завязывает шнурок, и позволил ему отойти подальше. Он сделает еще лучше: запишет видео. Может быть, не очень хорошо делать такое исподтишка, но в каком-то смысле у него не было выбора. И пусть ничего интересного не происходило: просто Эмиль брел по льду, поправлял шарф и время от времени застывал, глядя куда-то за горизонт, а потом он вдруг куда-то пропал. Лукас не сразу понял, как именно тот мог исчезнуть из кадра так быстро. Очевидно, он все-таки заметил эту неумелую тайную съемку и решил сбежать. Но даже он не умел бегать так быстро. Перед глазами Лукаса расстилалось пустое белоснежное поле. Только это было не поле. Телефон выпал из его рук — и наверняка разбился об лед, но Лукаса это больше не интересовало. Он должен был знать, как действовать в таких ситуациях, и он знал — кажется, знал когда-то, но немедленно забыл. Он не имел права забывать. Он пригласил всех сюда и отвечал за них головой, но ему казалось, что самое опасное осталось позади — и спуск на горных лыжах, и катание на собачьей упряжке, и… — Эмиль, схватись за край!.. — крикнул он, ложась на живот. Ему чудилось, что лед под ним продолжал трещать, и вот-вот он тоже окажется в воде. — Схватись за лед и держись крепко, я сейчас вытащу тебя! Тот, кажется, услышал его, потому что взмахнул руками и сделал отчаянный гребок, затем второй. А потом его голова исчезла под водой. Лукас будто со стороны услышал свой вопль. Он хотел бы вскочить и броситься со всех ног, хотел бы прыгнуть следом и нырнуть, но знал, что и то, и другое только сделает хуже. Он был старшим братом. Он должен был сохранять хладнокровие. Он должен был знать, как правильно и как лучше. Как оказалось вдруг, быть старшим братом, которым он так жаждал стать, совсем не означало лишь дарить подарки и умиляться. Эмиль снова вынырнул и каким-то чудом умудрился схватиться за края растрескавшегося льда. Лукас видел, что тяжелая промокшая куртка тянула его вниз. Но слишком поздно просить его освободиться от нее. Он прополз еще немного вперед. Нужно было протянуть что-то… но что? Веревку? Ремень? Ремень! Он зубами стянул варежки и попытался расстегнуть пряжку, а та, конечно же, не поддавалась. Он видел глаза Эмиля так ясно, словно они были приближены в фокусе. Они казались совсем темными, так расширились его зрачки, а губы были уже совсем синими, и они шевельнулись, но он долго не мог разобрать слов… — Братик, помоги мне!.. Почему он назвал его так только сейчас, когда уже слишком поздно? И почему это — слишком поздно? Лукас наконец-то высвободил ремень и дрожащими пальцами завязал на одном из его концов петлю. — Просунь руку! — крикнул он, размахиваясь ремнем. — Схватись, и я тебя вытащу! — Эмиль не шевелился, его взгляд остекленел, и хватка медленно разжималась. Нечеловеческим усилием воли Лукас удержал себя от того, чтобы прыгнуть прямиком в эту прорубь. — Пожалуйста, схватись за край, — почти простонал он. Эмиль вдруг встрепенулся, оторвал одну руку от кромки и слабым движением протиснул ее в петлю. Лукас потащил. Он тащил медленно, боясь, что лед прогнется и начнет крошиться дальше, но скоро Эмиль лежал на нем грудью, потом животом; потом, словно очнувшись ото сна, он заработал ногами и оказался на поверхности целиком. Еще одним усилием воли Лукас попытался подавить всколыхнувшуюся было эйфорию. Для нее было еще не время. Он принялся отползать, натягивая ремень, больно впивавшийся в пальцы, потом, оказавшись в нескольких метрах от пролома, подтянул Эмиля к себе и схватил его под мышки — слабого, обмякшего и очень холодного. Через минуту они были на берегу. Лукас чувствовал себя так, будто вот-вот готов был упасть в обморок. Но он не имел на это право. Эмиль имел, а он нет. Эмиль провалился под лед, а не он. Эмиль был младшим братом, а он старшим. Старшие братья не падают в обморок, когда младшим нужна помощь. — Снимай куртку! — приказал он. Эмиль не пошевелился, только его ноги сами собой подогнулись, и он медленно, очень медленно принялся оседать на снег. Лукас удержал его и сам сорвал куртку, потом заставил надеть свою — тоже холодную от ползания по льду, но, по крайней мере, не мокрую насквозь. Эмиль дрожал так сильно, что его руки с трудом удалось засунуть в рукава. Лукас попытался было растереть его пальцы в своих, но быстро понял, что только терял время. Он заставил Эмиля сесть к себе на спину и неловко побежал. Его ноги разъезжались, словно он не мчался по сугробам, а продолжал скользить по льду. Еще не хватало им обоим упасть! К счастью, они так и не успели отойти слишком уж далеко. Прогуливавшийся вокруг домика Тино заметил их и растерянно заметался, испуганно округлив глаза. В конце концов, он побежал им навстречу, неловко зачерпывая сапогами снег. — Что случилось? — повторял он, взмахивая руками. — Он упал? — Да, — пробормотал Лукас и поправился: — Но не с высоты. В реку. Он упал в реку, — он чувствовал, что руки Эмиля крепко сжимали его шею, и все-таки позволил себе испытать толику облегчения. — Иди в дом, наполни ванную горячей водой. И приготовь сухую одежду. — Тино продолжал таращиться на него глазами в форме идеальных окружностей, и Лукасу пришлось рявкнуть: — Вперед!.. — И тот наконец-то помчался обратно. — Все хорошо, — услышал он слабый голос Эмиля; вернее, его зубы так стучали, что Лукас скорее догадался, чем услышал. — Не надо так… — Ничего, он меня простит. Лукас не был уверен, простит ли он себя. — Я сразу подумал, что лед слишком тонкий. Не нужно было… не нужно было по нему идти. Но Эмиль пошел, потому что хотел держаться от Лукаса подальше, горько подумал тот. Зачем он вообще затеял эту глупую прощальную прогулку? Почему он не мог оставить Эмиля одного, если тот так этого хотел? Чего он пытался добиться — неужели заветного «братик»? Прекрасно, он услышал это. Наверное, он может быть весьма доволен собой. — Это я виноват. Больше тут не о чем спорить, — хотя, возможно, им следовало продолжить спор хотя бы для того, что Эмиль был в сознании и говорил. Но они уже вернулись домой, и Бервальд с глазами, по форме неуловимо напоминающими глаза Тино, выскочил им наружу с охапкой полотенец в руках. — Тино мне сказал!.. Нужно его раздеть!.. — Я разденусь сам, — вяло огрызнулся Эмиль, у которого зуб на зуб не попадал, и попытался было расстегнуть пуговицу, но его посиневшие пальцы не сгибались. Бервальд бухнулся на колени рядом и попытался помочь, но Эмиль поморщился. — Пусть лучше он… — его рука слабо махнула в сторону Лукаса, который мог бы просиять, если бы не обстоятельства, несколько мешавшие бурной радости. — Он же все-таки мой брат. Пусть уж лучше он меня разденет. Это был уже второй раз. Впору обводить красным дату в календаре. Впрочем, Лукас был уверен, что и без того навсегда запомнит этот злосчастный день. Но ведь во всем нужно уметь видеть плюсы, верно? Эмиль положил голову ему на плечо, когда Лукас раздевал его — но взвыл, едва оказавшись в воде: — Не надо! Больно!.. — Лука чувствовал себя по меньшей мере так, будто Эмилю было не больше пяти лет, и он нещадно избивал его ногами. — Здесь горячо! Горячо! — Вода едва теплая, — выдавил Лукас. — Прости, придется потерпеть, — его уверенность поколебалась, когда он увидел на щеках Эмиля следы слез. — Нужно согреться, скоро будет не так больно. Эмиль всхлипнул, но коротко кивнув в ответ: — Спасибо, — сказал он. — Только не повторяй, что это ты во всем виноват. — Но я виноват, — вздохнул Лукас. — Я должен был заботиться о тебе. — Я сам могу о себе позаботиться, — отозвался Эмиль, и Лукасу показалось, что на его щеках появилось подобие румянца. Это была весьма приятная альтернатива недавней синеве. — То есть мог или… думал, что мог. Но, в общем… ты здесь ни при чем, так что… Ты не можешь отвечать за все только потому, что ты мой старший брат. Это был уже третий раз. Лукас больше не мог сдерживаться. — Ты называешь меня братом… уже в который раз за сегодня, а ведь раньше я никак не мог этого дождаться, хотя ты прекрасно знал… — он осекся, когда понял, что позволил просочиться своей беспричинной обиде. Но было поздно: Эмиль уже выглядел виноватым. — Я просто… я не знаю, почему я не хотел. Вернее, я хотел, но не мог. Наверное, я просто никак не мог привыкнуть. Большую часть жизни я даже не знал, что у меня есть брат. Мы совсем друг друга не знали. — Ты говоришь «не знали», потому что… — Мне кажется, что теперь… — Эмиль упорно смотрел на свои скрытые под водой руки. — Я знаю тебя намного лучше, и… — его нос вдруг сморщился, будто он вот-вот собирался заплакать. — Я правда думал, что умру. Но потом… ты начал мне кричать, и я понял, что, наверное… наверное… все-таки не умру. Лукас улыбнулся. Потом сказал: — Пора вылезать. И сразу в кровать. Бервальд и Тино уже все приготовили. — Эмиль все еще мелко дрожал, когда переодевался в пижаму, и Лукас спросил со слабой надеждой: — Можно, я донесу тебя до постели? — Эмиль нахмурился: — Ну уж нет. Всему есть предел. Лукас продолжал улыбаться. Конечно, предлагать такое все же было слишком смело с его стороны. — Я принес горячего молока, — в комнату боком протиснулся Бервальд с подносом в руках. Лукас благодарно кивнул. — Наверное, нужно вызвать врача, — сокрушенно сказал он. — Но пока он доберется в такую даль… — Не нужно, — почти капризно сказал услышавший его Эмиль. — Со мной все хорошо. — А если у тебя начнется воспаление легких? Я не могу так рисковать. — Конечно, ты будешь себя грызть, потому что с недавних пор у тебя комплекс старшего брата, — Эмиль потеребил край одеяла, в которое был завернут с головой. — Я в порядке. Честно. Я бы сказал, если бы что-то было не так. Потому ты будешь винить себя, если что-то случится, а я этого не хочу, так что… все хорошо. Правда. — Ладно, — для собственного успокоения Лукас набросил на него второе одеяло. — Допустим, я тебе поверю. Но если завтра ты хотя бы один раз кашлянешь… или температура будет хотя бы на полградуса больше… — Да, я понял. Ты вызовешь службу спасения с вертолетами. — Да, именно так. — Надеюсь, тебе не придется этого делать. — Я тоже очень на это надеюсь, — Лукас присел на край его кровати. Только сейчас он понял, что у него дрожали ноги. Возможно, ему все-таки придется вызывать службу спасения, когда у него случится инфаркт. Он хлопнул себя по карману и запоздало вспомнил, что потерял телефон: уроненный, тот остался забытым где-то в снегах. Лукас старался не думать о том, сколько фотографий пропало вместе с ним — включая фотографии Эмиля, добытые с таким трудом, и даже последняя видеозапись… впрочем, ее Лукас ни за что не хотел бы пересматривать. — Не волнуйся, я дам сфотографировать себя на прощание, — Эмиль зевнул. — Но только один раз. — Ты замечал? — неловко спросил Лукас. — Что я все время тебя фотографирую? — Да, просто как безумный папарацци. Думаешь, это не бросалось в глаза? Я уже не знал, куда себя деть. Лукас сглотнул. Выходит, Эмиль пошел по этому чертовому льду, чтобы избавиться от его назойливого внимания. Как ни крути, он опять был виноват. — Ты не виноват, — сказал Эмиль, хотя Лукас был уверен, что в этот раз ничего не произносил вслух. — Просто… иногда мне и правда хотелось, чтобы ты обращал на меня немного меньше внимания. Потому что я… в общем, не привык к такому. Так что прости, если тебе показалось, что я пытаюсь тебя избегать. Лукас с трудом удержался от счастливого возгласа. — Если хочешь, я могу залезть к тебе и согреть тебя теплом своего тела, — с готовностью предложил он. Спина Эмиля дернулась. — Спасибо, не стоит, — его голос звучал уже совсем тихо, и через минуту он заснул. Лукас вздохнул и тихо передвинул кресло. — Ты собираешься быть здесь всю ночь? — услышал он голос Бервальда. — Говори потише. И да, разумеется, я собираюсь быть здесь всю ночь. Когда они остались одни, Лукас машинально потянулся к карману, снова успев забыть о потерянном телефоне. Эмиль даже спал так умильно, что хотелось непременно оставить на память эту картину. Однако, судя по всему, Лукасу следовало отучаться от этой страсти к запечатлению. Может быть, видеозвонки будут гораздо приятнее сделанных на память фотографий.