Vae victis

[Otto Dix - 1453] Европа на коленях. Злой рок над ней заносит Смуглою рукою Лунный ятаган.

      В обширном зале клуба внезапно погасли огни, до той минуты создававшие интимную обстановку дворцовых кулуаров, слабые огни мерцали из-за штор и портьер, стыдливо отливали искрами, делая вид, что ничего не видели. Делая вид, что в этом зале ничего не происходило. И так из вечера в вечер. Единственным источником света оставался проектор, отбрасывающий тусклую картинку в серо-алых тонах на экран сцены, занимавший всю стену. Приглядевшись, можно было различить алые всполохи в закатном небе за каменной стеной крепости, заметно истрепанной в пылу боя.       Из колонок потекла мягкая приглушенная восточная музыка, но резко дополнилась барабаном, облачившись в боевой марш. На сцену уверенным шагом выплыл гвоздь сегодняшнего шоу, особый гость, звезда в узких кругах. Высокие черные сапоги на шпильке будто были частью тела мужчины. Одна рука, закинутая за плечо, крепко сжимала увесистую цепь. На которой он вел своего партнера. Тяжелый металлический ошейник полностью охватывал тонкую шею, голое аккуратное тело закрывал один лишь балахон. В то время как его Господин шествовал в золотом одеянии, с открытой грудью и животом цвета насыщенной бронзы.       Одно резкое движение и мальчишка, утянутый за ошейник вперед, падает, прокатываясь на коленках, едва успев выставить руки перед собой, чтобы не удариться о деревянный настил носом. Будто бы это не было запланировано.       Доминант, не отводя взгляда от выбранной точки где-то впереди, - на другом конце сцены - кивает головой в сторону экрана и на кровавом небе восходит зеленый месяц, совсем тонкий. Камера начинает движение вверх и плавно переключается на прямую трансляцию камеры над стоящим чуть правее центра сцены столом.       Мальчонка с растерянным видом, будто бы его удерживали здесь силой, водил ладонями, заметно израненными, по полу, как если бы что-то обронил во время падения. Мужчина обошел его полукругом, избегая на него смотреть. Мальчик потянулся за ним, пытаясь подняться, но был жестко опущен к земле за плечи. В глазах его читался чистый страх и ужас, будто осознание, что все потеряно. Если бы не отрываться от них, можно было поклясться, что было заметно, как радужка его глаз медленно бледнеет, лишая взгляд всякой надежды.       Перед пустым взором прошествовал загорелый торс, на белоснежном лбу под кучерявыми белыми волосами черной помадой оставлено клеймо.       MCDLIII. Одна тысяча четыреста пятьдесят третий год. Падение Константинополя.       Мальчик, едва приподняв колени над полом, перебрался к столу, распрямился спиной к залу, медленно обнажая бледные ягодицы и прямую спину. Чуть больше света и были бы заметны шрамы, коими был пестро украшен белоснежный стан. И благо, что камера сверху не видела голодной удовлетворенной улыбки, поскольку в объектив попадали лишь опущенный затылок и плечи с веснушками. Один властный жест, касание, обжигающее в прохладе зала, и тощее тело пало лицом вниз, представляя собой холст под камерой.       В руках мужчины возник хлыст, выдернутый из ножен, слишком лаконичный, чтобы кто-то заметил прежде. Перфоманс "Кровь Европы" подходил к кульминации.       В знак поражения - 1, 4, 5, 3.       Минуту, ровно минуту отсчитывали про себя все присутствующие. Только двое - осознанно, потому что так было необходимо. Затем хлыст распрямился, мужчина занес руку целиком, примеряясь, точно зная, под каким углом бить. Свист рассек музыку, заставляя сжаться изнутри всех. Особенно тех, кто ощущал последствия этого свиста на себе.       Два широких удара, два коротких между ними. Тысяча. И гробовая тишина. Камера не могла показать слез, уже активно бежавших из глаз. От нее утаилась струйка крови от закусанной губы, что побежала по языку.       Два коротких удара, противоположных друг другу, за ними еще два таких же, отраженных, и соединение между последними двумя. Четыреста. Визг заглушил музыку на пару секунд, и тут же смолк. Первым рядам отчетливо были слышны всхлипы и тяжелое дыхание. Остальные предпочитали думать, что им мерещится.       Широкий размах, в глазах безумный блеск, и за раздавшимся свистом под самой лопаткой рассечение, параллельное позвоночнику. Пятьдесят. Опасно, вой смешался с пением, заставляя кровь стынуть в венах от ужаса и восхищения.       Три излишне жестких, на азарте и жажде крови, удара по пояснице. Три. Алые мышцы, сокращающиеся уже не под кожей. Мальчика выгнуло лодочкой уже в немом крике, он потянул руки за спину, но получил и по ним. Чисто символически, если сравнивать с тем, что только что превратило его спину в кровавую запись исторической даты.       Рассеченная кожа горела невыносимо, сочилась кровью и сводила с ума от боли. Зареванный мальчишка сполз со стола, тут же прижатый за плечо к полу. Сложил раненные, впрочем искусно загримированные руки в молитве. Мужчина, оставивший хлыст на столе, жестом указал в камеру, не поднимая головы, и она вновь пришла в движение, на экране опять появилось ночное небо, на этот раз черно-синее. На нем одна за другой гасли звезды, пока рыдающий нагой мальчишка обращался к этим небесам за помощью и спасением.       Доминант передразнил его жест, демонстрируя свои руки в черных перчатках по локоть, заставляя мальчика сравнить со своими. На его ладонях раны, над которыми насмехаются.       Кровь, струйками стекавшая по спине, окропила пятки, щекоча, впрочем не вызывая смеха.       Европа на коленях. Злой рок над ней заносит смуглою рукою лунный ятаган.       В случае данного шоу - кошку, осыпая проколотые соски и мягкий животик щадящими ударами мягкого материала. Поощрение. Награда наказанием. Мальчик опустил голову в знак поражения.       Проектор погас, погружая зал в полную тьму.

Горе проигравшим.