Машковы

Хутор — одно название, даже магазина нет — автолавка приезжает из райцентра во вторник и пятницу, да на почту к Макаровне консервы и хлеба завозят. Никто не жалуется — сыты. Беда вот — с прошлого года слухи ходят, что и школу прикроют. Учителя даже коллективное письмо самому президенту на сайт послали. Может, прочитал президент, а может, за счёт пары новеньких добрали там какой-то необходимый минимум — человек двадцать. А у них на все девять классов и не наберётся больше. Каждый на вес золота, хоть и дурак, а в списках подан. Класс Лёхи Машкова, шестой, самый большой — целых семь человек. Не дружный: и дрались, бывало, и собаку на Ленку спускали, чтоб не стучала, зато когда Ольга Павловна предлагает сиплым от слёз голосом в самом начале инглиша: «Ребята, давайте навестим Лёшу», все молча выгребают из карманов мелочь, даже зубрилка Ленка, и складывают на учительский стол. С пустыми руками ходить в дом, где покойник, у них не принято. Лёхина мама сняла в амбаре двустволку. Пошла в хлев, подоила Майку, погладила по голове со спиленными рогами — сердитая она у них, Майка-то, только к Лёхиной мамке и ластилась; стащила один валенок, чтобы пальцем на ноге курок чувствовать лучше, опёрлась на дуло подбородком и — хряп. — Вот те крест, Макаровна, так оно всё и было. Плесни-ка, мотает меня, стрессовая ситуация. — Да я погляжу, ты уже стресс-то поснимать успел? — Макаровна сдвигает вбок газеты с письмами, какой тут рост курса валют, когда такое делается. Наливочка, смородиновая, домашняя. Не для Петровича держали-то! — Да чтоб тебя, кикимору, ну-ну, Петровичу больше всех надать... А как быть, если сам Владька Машков ни свет ни заря — открывай, Петрович, Женечка моя... того. А у самого руки в крови, волосы даже, много там её, крови... Тьфу, ну как тут не налить человеку! Налить, говорю, надо! Петрович косится за плечо и плюёт трижды, черт дристаный, пугает почём зря. Макаровне тут ещё полдня народ пенсиями снабжать, какая там, то бишь, очередь подошла — с «Ж» до «К» — а он тут про мертвяков брешет. И ладно — мертвяки, лиха беда начало — по весне в прошлом году выбросило на берег Кольку-горемыку, искали всем селом с Крещения, а его собутыльнички — кто сильнее всех кричал да МЧС-ы вызвать грозился, и резанули, вышло. Алиску в городе хахаль покромсал — бабке привезли в закрытом гробу хоронить, фифу городскую. Но здесь-то... — Неужто и правда сама, — Макаровна подливает. И себе малёхонько, для сугреву — знобит, и крестится. Петрович рукой-то машет, будет, мол, старая его взъерепенится, а сам опрокидывает, зараза, не морщится и поближе стопарик двигает. — А то как же не сама? Ух, пошло, хороша! Лежит, родимая, в ночнушке, рюшечки, бантики, сверху тулуп накинут, шерстью палёной несёт, как хряка резали. А главное, Макаровна, слышишь, — манит, чёрт старый, рожа красная, через прилавок шепчет зычно. — Владька-то её перед этим самым сарайчиком и зажал с вечера, приголубил, как надо, да что ты зенки прячешь, молодая, что ли, не была? Сам он мне сказал, Владька. Чего вот не жилось бабочке, а, спрашиваю? Лёхин батя лежит в сенях на продавленной тахте, бурчит что-то сварливой псиной, когда ребята гуськом проходят мимо него в хату. Ольга Павловна держит у лица платок, и глазища у неё за очками — круглые, испуганные. Не местная она, как не пыжится. Лёха сидит на печке, нечёсаный — домовой, правда херовый, видать — нетоплено с вечера, сквозь щели в рамах гуляет сквозняк, на окне по мамкиной герани, по красным мелким цветкам, рассыпались крупинки снега. — Лёшенька, — Ольга Павловна подзывает его, как зверька дикого. Ребята жмутся позади неё. С рюмки водки, пустой — батя забыл, кому наливал — скатилась давно чёрствая горбушка, а больше еды в доме и нет. Мамка с вечера поставила в печь горшок с картошкой, со свиными обрезками, с жареным золотистым лучком, погладила Лёху по голове и вышла во двор. Сизый дым из печи осел на белых занавесках, закоптил и потолок, и Лёхино лицо в разводах, серым пеплом припорошил раскрытую тетрадку с домашкой. Тикают ходики в спальне, над пышной горой подушек на мамкиной постели, над кружевной накидкой. Храпит батя в сенях. Лёха Машков сползает с печи, чтобы лично забрать у оторопевшей классной руководительницы кулёк с конфетами из буфета и двумя здоровенными рыжими апельсинами. И говорит деловито: — А вы на тетради не смотрите, Ольга Павловна, я наизусть помню, как там было. У меня теперь этой вашей мотивации и профориентированности знаете, сколько? Не знаете, не верите, да? Ай! Чай пить будем, — он шмыгает носом, по-хозяйски расчищая стол. Бережно кладёт горбушку обратно на рюмку. Сутулый и взрослый. Что Женьку Машкову сам Лёха и нашёл, все и без трепла Петровича знают. А вот что дышала Женька хрипло ещё минуты две, тянула воздух сразу в горло разломанное — Лёха никому не сказал, даже милиции.