Охота

Нож в шею до самой яременной вены — глубоко, чуть в сторону и наружу. Шаг назад, чтобы бурая кровь не запятнала платье, плащ давно скинут и лежит на старом пне. Работы много, а времени всё меньше. Зимний день короток. Пора браться за дело. Распороть брюшину и грудь, вырезать семенники, требуха ещё теплая и парит в холодном воздухе. Самое сложное — лапы, хвост и морда, но если твой отец был старшим егерем в королевском лесу, и первого своего зайца ты освежевала в пять лет — руки делают всё сами, по памяти. Не очень-то похож. Совсем не похож, если быть честными до конца. Ворс сизо-серый с проседью, по хребту от холки до хвоста — чёрный ремень, подшерсток почти белый. Красивый волк был. Через годик стал бы вожаком, вёл бы стаю, растил волчат — не судьба. А он… А он, как ночной ветер, как волглая тьма, заплутавшая в черничнике, как ярость на кончике кинжала, как… И это не он. В этот раз не он. Шкура, свернутая мездрой наружу, пышным свёртком лежала у ног. Из неё выйдет роскошная шуба, или ковёр у кресла качалки, в котором так приятно греть ноги и проводить рукой против шерсти, наблюдая как серебристый ворс ложится обратно. Молли сгребла горсть чистого снега, отёрла руки, превращая белоснежный комок в тревожно-розовый шар. Сумерки надвигались быстро, а её путь до города далёк. Одной по лесу в темноте — кошмар для городского жителя, рутина для Молли.

***

      — Да тот вроде весь чёрный был, — старшина ночной стражи озадаченно потирал крепкую шею, — а этот волк волком. Крупный, конечно, но так-то на опрокиденя и не похож. Руки в бок, подбородок выше, стужу в глаза. Трудно говорить с мужчинами, когда ты женщина, да ещё росточком с двенадцатилетнего ребёнка. Чуть пониже и сошла бы за карлицу.       — Сомневаетесь, герр Миллер? — больше холода, Молли, больше инея в голос. Пусть он хрустит в каждом твоём слове, пусть скрипит, как синий лёд, на реке.       — Если вы говорите, что это он, значит он, — заискивающе улыбался бургомистр. Мешочек с золотом, упав на стол, мягко звякнул, притягивая к себе взгляды всех, кто был в комнате. Не смотри. Все они ничего не стоят, и на волчатника не смотри, учует. Шеффер. Охотник. Овчар, пасущий своё стадо. Не верит. Его сомнение, как жгучий огонёк, трепещет вокруг фитилька свечи, оно жалит Молли больнее металла, оно плавит лёд в её глазах и голосе, оно заставляет трястись пальцы и предательски дрожать колени. В волчьих глазах нету жалости или загадки, они всегда бесстрастны, даже когда гонят свою жертву по оврагу. А вот собака смотрит по-другому, с интересом смотрит, с усмешечкой, с любопытством. Волк убивает чтобы есть, чтобы научить, чтобы отомстить, а собака? А собака может играть с жертвой, загоняя её в подготовленный капкан или ловушку.       — Всё просто, бургомистр, — в глазах Шеффера скачут искры предвкушения от начала большой охоты, — луна ещё три дня будет на небе, и если в округе не будет жертв, значит это действительно шкура оборотня. Не так ли, фройляйн? Ей мерещатся красные флажки, далекий лай гончих и кровавый запах железа. Молли не отвечает, забирает своё вознаграждение и уходит в ночь. Город может спать спокойно, а сможет ли спать она?

***

Дом встречает тишиной и застывшим воздухом выстуженного помещения. Вместе с ней зашёл запах недавней смерти, и Молли шумно дышит носом, чтобы понять: это только что она принесла сюда вонь кишок и убоины, или этот смрад уже был здесь до неё? Первым делом — проверить не сбежал ли? Крышка лаза тяжёлая, плечи ломит от усталости, и надо бы затопить печь, но всё потом, потому что, а вдруг… Нет, сидит в углу. Смотрит. Глаза, как хрустальный звон осеннего неба, как подол одеяния Девы Марии на фреске в старом соборе, они чисты и кажутся невинными.       — Как ты, Вольфганг? Он не ответит, а только посмотрит так, что у Молли испуганной пичугой забьётся сердце, а ноги превратятся в желе, и она осядет, как куль муки, на пол, чтобы завыть:       — Не могу, понимаешь, не могу! Нельзя! Он отвернётся, тяжёлым вздохом, распоров слоистый воздух погреба, и не намеренно, конечно же не намеренно, покажет ожоги от серебра на запястьях. Она зажмурится, чтобы не видеть, но всё вытравлено кислотой под веками: кожа, обтянувшая рёбра, грязь под ногтями, волдыри на руках и седина, крупными мазками испятнавшая смоль волос, и голод, лютый, куда там волчьему, голод в воронках зрачков. Так смотрят только голодные люди — отчаянно, молчаливо, нестерпимо.       — Всего каких-то три дня, слышишь, три дня потерпеть, как говорил тот старик и твоя болезнь пройдёт! А что если — нет? Что если тот странный человек ошибался? Что тогда ты будешь делать, Молли Локоток, ловец и палач? Она видит вопрос в надломе бровей, в чуть заметной усмешке, во влажном блеске зубов, мелькнувших в измождённой улыбке. Лунный свет падает сверху, зажигая голубые огоньки в глазах напротив, гиблые огни трясин. Луч ползёт, подбираясь к босым ступням, скованного цепью, и когда болезненно-жёлтый свет останавливается в пяди от ноги, он начинает говорить. Голос похож на заржавелую пилу с обломанными зубчиками, он мучает Молли, бьёт по больному, всверливается прямо в голову и выдирает куски её души из груди вместе со всем, что там есть. Если там что-то ещё есть, потому что всё чаще ей кажется, что уже ничего не осталось. Пустая оболочка гулкая, как винная бочка, в которой задувает северный ветер. И она начинает в стотысячный раз объяснять, как это опасно, что если он опять не сдержит слово и … они на грани, они и так бегают из города в город, как прокажённые, и люди стали сомневаться. Ведь оборотень появляется там, куда приезжает знаменитая охотница. Люди начинают задавать вопросы, но это только пока, а потом они поймут и… И она боится, что охотник Шеффер уже догадался, что он уже следит за ней, затаившись под окнами, что у них нет права на ошибку, что они уедут через три дня, а это время должны вести себя тихо-тихо. Тише, чем церковные мышки. Ты слушаешь, Вольфганг?       — Ты обещала маме заботиться обо мне, — удар под дых, запрещённый приём, волчий бой.

***

Острое чувство опасности, бросившее сердце в горло, вырвало Молли из тяжелого забытья без сновидений. За окном темно и, похоже, она проспала весь день, вымотавшись накануне. Холодно, она так и не затопила, и теперь от дыхания в воздухе повисает зыбкое облачко пара. Шаги туда-сюда, туда-сюда мягкая поступь и лёгкий скрип-царапанье по половицам и тихий смех, больше похожий на сиплый лай. От этого смеха у неё сохнет во рту и мгновенно потеют руки. Потными руками плохо держать нож, рукоять скользит. Молли садится на постели и пытается унять сбившееся дыхание, ей чудятся охотничьи рога, поющие вдалеке, звон трензелей и фырканье лошадей, предвкушающих скачку.       — Где ты был, Вольфганг?       — Не волнуйся, Молли, всё хорошо, — он присаживается рядом на пол, бодает широким лбом в колени, не замечая, что пачкает постель, — я ушёл далеко, очень далеко.       — Ты, — надо бы сглотнуть, но в горле стоят колья, словно туда их набили, как в волчью яму, — ты охотился? Он смеётся, запрокинув голову, такой красивый, дикой, бешеной, неукротимой красотой. Неустрашимый зверь с ледяными глазами. Её брат, старший брат, которому нужна защита младшей сестры. А она опять не сдержала данное себе слово, не вытерпела его страданий. Проклятая жалость, слабое девичье сердце.       — А я принес тебе подарок. Он суёт ей в руки ярко-красный комок, и на минуту Молли покажется, что он принёс ей выдранное с мясом сердце, но это всего лишь шапочка. Такие шьют детям в бедных семьях из кусочков ткани, оставшихся от взрослого рукоделия.       — Где ты её взял? — невесомая ткань железным обручем сдавила голову, вцепилась в волосы тысячами нитей и зашептала в уши — убийца-убийца-убийца.       — Я охотился, сестрёнка, но тебе нечего волноваться, я убежал далеко через лес и долину, и опять в большой буковый лес, — в его глазах гордость, что он её не подвёл и сделал всё как надо. Старший брат, оберегающий маленькую сестричку от бед и невзгод.       — И я очень устал от бега и проспал до утра, а потом меня разбудила песенка: Sur le pont d’Avignon, On y danse, on y danse, Sur le pont d’Avignon.       — Мама её любила нам петь, помнишь? Он смотрит на неё, склонив голову на бок и навострив чуткие уши, ожидая ответа. Молли кивает. Конечно, она помнит.       — По тропинке шла девочка и напевала, танцуя сама с собой. Она даже была чем-то похожа на тебя, такая же крохотная. Только волосы совсем льняные и одета очень плохо, ей бы шубку и меховые сапожки. Я вышел поздороваться с крошкой Мари. Молли собирается с мыслями, ловит их, как юрких мышат, прыснувших во все стороны от страха, но она должна знать.       — Ей было очень интересно поболтать с волком, она не испугалась и не удивилась. Она шла навестить старенькую бабушку и несла ей гостинцы: пирожки и горшочек топлёного масла. Добрая девочка даже угостила голодного волка маленькой булочкой с тмином.       — А что же волк?       — Волк проводил девочку до самого порога бабушкиного домика, потому что куда это годиться посылать маленьких девочек совсем одних через лес? И волк ждал, пока девочка побеседует с бабушкой, и даже довёл её обратно до деревни, потому что мама ждала и волновалась за свою малютку Мари. Девочка была благодарна волку, ведь она пела, чтобы не так страшно было идти одной по тёмному лесу. Она подарила волку свою шапочку. Молли зажмурилась, пытаясь сдержать слёзы, но они не слушаются и выкатываются по одной из-под плотно закрытых век. Жгут кожу, пропарывая борозды, растравляя раны солью.       — Сколько, Вольфганг? Скольких ты убил? Гончие уже взяли след и летят, надрываясь лаем до рвоты, охотники трубят в рога и подымают зверя в его логове. Волк может уйти по траве или палому листу, но только не по снегу. А зима нынче тёплая, снежная, богатая.       — … и старушку тоже, от неё пахло болезнью и её срок был уже близок. Брат кладет голову ей на колени, и она расчёсывает густую чёрную шерсть с редкой сединой, перебирая прядку за прядкой. Он засыпает, тревожно вздрагивая во сне, постанывая и дёргаясь. Даже во сне он бежит, рыщет, вынюхивая добычу. Он всегда голоден и ни разу не слышал, что такое, когда за спиной несётся вскачь охота, а псы бегут, вывалив от азарта языки, когда загонщики стучат в колотушки и кричат: «Ату его! Ату!» Она всегда берегла его. Нож лёг в ладонь удобно и ловко, будто только и ждал своего часа. От матери ей осталась на память песенка и наказ оберегать брата, а от отца она получила нож и урок закончить всё самой, когда поймёт, что время пришло. Нож в шею до самой яременной вены — глубоко, чуть в сторону и наружу. Кровь заливает пол, марает постель, а она держит изо всех сил, держит клыкастую пасть и терпит, когда когтистые лапы в предсмертной судороге рвут нарядное платье, расшитое цветами по подолу. У неё не так много времени, но пока охотники ставят капканы и проверяют остроту копий, она должна успеть. Распороть брюшину и грудь, вырезать семенники, требуха ещё теплая и парит в холодном воздухе. Самое сложное — лапы, хвост и морда, но если твой отец был старшим егерем в королевском лесу, и первого своего зайца ты освежевала в пять лет — руки делают всё сами, по памяти. Из шкуры выйдет роскошная шуба, или ковёр у кресла качалки, в котором так приятно греть ноги и проводить рукой против шерсти, наблюдая как густой ворс ложится обратно.