Плевать

Что может быть хуже звука Хлопнувшей о косяк двери? Поди потом собери Все осколки себя настоящего, Наших планов, Да всего того «нашего»... А, да ну его к лешему. Вон, еще под ногой крошево. Что ж, на счастье. Всего хорошего. А хорошего только и будет когда-то — Пропустить ту_самую_дату, Не купить подарок, не вспомнить, Не вспоминать. Не видеть. Не знать. Плевать Никогда больше не звать По имени...

      Все газеты пестрили сенсацией — ты развёлся. Ты снова свободен. Я откидываю от себя хрустящий утренний «Пророк». Тоже мне новость. Мне плевать. Уже давно плевать на тебя и на твои дела. Ты — пшик. Серый обломок моего прошлого. Безрадостного, скупого на счастье. Пустого. Я усвоил урок: «нельзя груши — поешь каши...», «на чужой каравай...» и «каждый сверчок...» Всё про меня — вся житейская мудрость. Да плевать! Быльём поросло.       Не помню я ни твоего голоса, шепчущего: «Раздевайся, раздевайся скорее... Иди, иди ко мне. Ты такой...»       Не помню твоих рук, жадных, горячих, властных.       Не помню глаз, закатывающихся от наслаждения или горящих азартом, а порой и откровенной нежностью.       Не помню.       Не помню. Будто и не было. Не было тебя, спешащего как ненормальный после учёбы в нашу квартиру, запыхавшегося, усталого, но всё равно страстного, желающего. Не надо было тебе ни в душ, ни в кухню, только в постель, только меня. Ты ещё не разулся, а уже рвёшь на мне рубашку, уже гладишь, целуешь, кусаешь, рычишь как дикий: «Сла-а-адкий!!!», вылизываешь мою шею как голодный пёс. Тебе всегда мало, всегда так мало меня.       Нет, я не помню. Ничего этого не было. Ни твоего смеха, ни сплетённых рук, ни прогулок на весь день, ни согревающих объятий прямо так, у всех на виду. Ты бесстрашный, ты наглый, ты свободный…       …И теперь свободный вновь.       А я не помню. Мне плевать. Я допиваю свой кофе и бегу на работу, на ходу вскользь замечая напротив подъезда припаркованный тёмно-синий «Порше». Сердце на секунду замирает, больно бьёт в ребра, но я усмиряю свою фантазию.       Это Сохо — здесь каждый второй ездит на «Порше».       Девять рабочих часов. Суета. Суета. Все обсуждают последние новости. О, ну конечно, ты у всех на устах, как всегда. Чёртов выскочка. Лишь бы покрасоваться.       Плевать.       Хочу домой. Дома хорошо и тихо, там ничего не напоминает о тебе. Ну разве что то дурацкое вычурное кресло, которое ты так и не забрал, а у меня не поднялась рука выбросить. В конце концов, оно удобное, хоть я всегда и говорил тебе, что это колченогое орудие пыток, а не кресло.       Я часто тебя дразнил и дурачил. Мне нравилось смотреть, как ты мгновенно вспыхиваешь, закипаешь — да, ты «горячий пирожок» и часто бываешь не в духе. Ты злой, а порой опасный, ты любишь покричать, пошипеть, побить посуду, а потом вмиг затихнуть, словно опомнившись, уткнуться лбом мне в спину.       — Как ты меня терпишь?       Терплю.       Терпел.       Больше нет.       Мне плевать.       Пусть теперь другие терпят.       Выхожу из здания и вновь тут же вижу припаркованный уже здесь синий «Порше». Я хмурюсь. Мне не по себе. Немного страшно. Я не хочу. Не хочу знать, я не буду смотреть… Но смотрю, всё равно смотрю. Быстро раскрыв зонт, я бросаю цепкий взгляд на водительское место. Мне хватает половины спрессованного мгновения, этой доли секунды, чтобы разглядеть.       Разве можно хоть с кем-то тебя спутать?! Твои напряжённые руки вцепляются в руль. Ты тоже смотришь. Мне плевать. Я бегу домой. Дома хорошо. Дома тихо и спокойно. Я ем без аппетита и позволяю себе бокал вина. Как шпион я крадусь к окну и чуть отодвигаю штору: так и есть — вот он, тёмно-синий «Порше». Вновь напротив подъезда — и те же руки на руле.       Проклятье! Безумец!       Но мне плевать. Я не хочу ничего знать, не хочу видеть. Ты выбрал сам. Ты хотел другой жизни, хотел испытать… Что испытать? Кого? Себя? Меня? Семь лет терзаний, два года безумной страсти — я любил тебя так, что умирал каждый раз, стоило тебе коснуться меня. Я превращался в вязкий мед, в звенящую пустоту. Ты наполнял меня, лепил, заставлял сердце биться. Я всегда был твоим, для тебя, возле тебя, в тебе и даже тобой. Я — это ты! Только будто тестовая версия, несовершенная, бракованная и оттого отвергнутая.       Плевать.       Ночь немилосердна. Она вновь полна тобой. Ты снова вернул мне бессонницу и жар простыней. Я мечусь по постели, я будто в кольце твоих рук, удушающих, сжимающих меня, меня всего. Я не могу дышать, не могу...       Распахнутое окно, свежая струя воздуха. Сердце колотится, словно я безостановочно курю одну сигарету за одной. Я делал так, когда ты ушёл, я измывался над своим телом, я истончал его, я ввергал свою плоть в агонию. Не ел, не спал, курил до желчных спазмов и запивал их огнём джина. Я чуть не умер тогда, но мне было плевать...       На улице темно.       Ночь.       Только свет фонаря и все тот же «Порше» на другой стороне.       Проклятье!       Новое утро.       Я разбит.       Я так и не спал.       Укрепляющее зелье.       Я опаздываю.       Выбегая из дома, бросаю взгляд — синий глянец капота блестит в лучах раннего солнца, а вечером, выходя с работы, я вижу, как он переливается во всполохах заката.       Я вновь убегаю.       Несусь домой и сзади слышу медленный шелест шин.       Ты рехнулся!       Или я?       День за днём, всю рабочую неделю и выходные, я вижу чертов «Порше» — у дома и у выхода с работы. Я не смотрю, я не проверяю, я не хочу ничего знать.       Мне плевать.       Но каждую ночь я, словно одержимый демоном, вскакиваю по несколько раз с постели и выглядываю в окно.       Я жду, когда ты сдашься.       Прошло десять дней, ты не можешь жить в машине, но ты всегда здесь, куда бы я ни пошёл, куда бы ни направился — у входа стоит этот монолит роскоши.       Ты всегда был до странного падок на банальную безвкусицу. Ты называл это «проверенным временем качеством». Ха! Как же! Тебе просто нравилось всё самое лучшее — машины, костюмы, рестораны, ты дорвался, ты хотел всё и сразу.       Ты жаден до удовольствий.       Ты можешь позволить себе всё.       Абсолютно.       Даже меня.       Ты невыносим.       Невыносим.       Что тебе нужно? Зачем ты преследуешь меня? Я не знаю, я не хочу знать. Я боюсь тебя. Всегда боялся. Ты — огонь, ты — пламя, ты сжёг меня. От меня и так ничего не осталось, так чего же тебе ещё нужно?!       К концу второй недели я всё же решаюсь посмотреть. Бегло, но заглядываю в ветровое стекло.       Изверг.       Ты ужасен.       Ты такой худой и осунувшийся, что я вижу болезненность твоего лица даже с такого расстояния.       Чёртов псих.       Ты и впрямь живёшь в этой проклятой машине. Гнилой сталкер! Катился бы ты куда подальше с этими своими глазищами. Я за секунду вижу всё. И мелькнувшую вдруг надежду, и сведённые упрямо брови, и поджатые губы, и блеск в глазах.       О, я тебя умоляю!       Тебе больно?       Ты решил поплакать?       Да плевать мне.       Плевать.       Проваливай откуда припёр. Или мумифицируйся в этой своей тачке.       Я брезгливо морщусь и ухожу. Я ищу тепла у друзей. О, нет, конечно, я ничего им не скажу — много чести. Мой язык не коснётся твоего имени. Ах, как я любил кричать твоё имя, стонать его, звенеть камертоном. Эти заветные пять букв. Словно рычишь, когда произносишь их. Я писал твоё имя на всех поверхностях, я даже подписывался им порой, так мне нравились эти простые, любимые буквы. Ты смеялся и говорил, что это так странно. Но я раз за разом подписывал счета или документы твоим именем.       Я был тобой.       А себя мне не надо.       С друзьями весело, мне хорошо и покойно. Я смеюсь и пью, и даже танцую.       Да-да, это я пляшу на барной стойке, это я трусь о какого-то незнакомого мужика и шепчу ему страшную похабщину в ухо.       Ты всегда говорил, что у меня невероятно грязный рот, что я плету невесть что, когда извиваюсь под тобой, и даже сам не отдаю отчёт, как это пошло, порочно, как это сносит тебе башню с двух предложений.       Я люблю заводить тебя.       Особенно в общественных местах: шептать чуть севшим от возбуждения голосом, как я хочу тебя, твой член, как я хочу твои пальцы и язык, везде.       В себе.       Вот прямо сейчас, сию секунду.       И ты ревёшь и тащишь меня за ближайший угол, и трахаешь так, что я не могу потом стоять, сидеть, ничего не могу, но я делаю это вновь и вновь, потому что с ума схожу от тебя, от твоей животной страсти, от того, как ты плывёшь от моего шёпота и провокаций. Я млею от своей власти, я хочу испытывать это снова и снова, везде, где захочешь, как захочешь, когда захочешь.       Потому что ты — моё всё!       Всё для меня!       Я пьян.       Мне уже дурно и нехорошо.       Шатаясь, я выхожу в проулок, меня выворачивает, выворачивает горечью, памятью, меня выворачивает тобой.       Но мне плевать.       Я вижу снова чертов «Порше». Смотришь? Морщишься, поди? Смотри, смотри хорошенечко. Вот он я. Пьяный, дрянной, весь в чужой слюне, а теперь ещё и в рвоте. Всё ещё будешь ждать меня? Не налюбовался ещё?       Скотина.       Пошёл ты!       Ты и твой грёбаный «Порше».       Чтоб он взорвался к херам!       Я похмельный несколько дней. Невменяемый, жалкий.       Я трясусь как паралитик, не могу проглотить ни кусочка.       Ненавижу алкоголь.       Я всегда плохо его переносил.       После шумных тусовок и вечеринок ты всегда так трепетно заботился обо мне. Ты готовил бульон и кормил меня прямо в постели. Смеялся и называл меня «пьянчужка». В такие дни мы часами просто валялись в кровати, ели пиццу, и ты слизывал с моих пальцев соус и болтал, болтал обо всём и ни о чём важном. Ты гладил меня по волосам, путал их, разглаживал. Ласково водил рукой по лицу, очерчивая брови и нос, легко касался и будто успокаивал этим жестом мою головную боль, снимал её своей нежностью.       Я так любил тебя, я так любил…       Я всё бы отдал, чтобы ты был рядом всегда.       Твоя ладонь на моем лбу.       Мне ничего больше и не надо.       Ладонь.       Тёплая, родная, только твоя ладонь на моем лице. Я закрываю глаза и чувствую её как наяву.       Ты сломал меня, испортил, ты не оставил мне ничего, кроме боли. Я даже не уверен, что я живой. Но даже так, даже теперь всё, чего я хочу, всё, о чём мечтаю, о чём молюсь и вою в подушку — твоя нежная ладонь на моем лбу.       Темно-синий «Порше» за прошедший месяц становится для меня неотъемлемой частью пейзажа.       Я уже не удивляюсь, я больше не злюсь и не задаю себе бессмысленных вопросов.       Мне плевать.       Мне плевать на руки на руле, на потемневшее усталое лицо, на твою восковую неподвижность. Чего ты ждешь? Почему не выйдешь хоть раз из своего неприлично дорогого кожаного салона? Неужели ты тоже боишься? Неужели тебе жаль и страшно? Разве ты знаешь, что это такое?       Сожаление.       Я живу как во сне.       Внешне всё как и прежде — я работаю, скупо ем, разговариваю с коллегами и друзьями, хожу в кино и супермаркет.       Я обычный.       Я живу как всегда, и лишь на миг моё остывшее разбитое сердце вновь сбивается с привычного пресного ритма каждый раз, когда я выхожу на улицу и вижу твою машину, бессменно припаркованную в любом из мест, где бы я ни появился.       Сердце моё горит огнем, оно бьёт в мои ребра, рвётся наружу, рвётся в руки хозяина, чтобы там сгореть дотла и осыпаться счастливым пеплом сквозь твои невозможные пальцы, успокоившись наконец навсегда.       В тот день выпадает долгожданный снег. На крыльце я замираю, по-детски любуясь снежинками и морозцем. Я с вызовом наматываю шарф в этот день, потому что этот шарф твой.       Единственный в моем гардеробе.       Я терпеть не могу шарфы, но твой носил. Он был мягкий, широкий и пах как ты. Я на улице часто мимолетно принюхивался и жмурился от наслаждения своей маленькой тайной. А потом, когда всё случилось, я выбросил всё, разве что не сжёг!       Но шарф…       Этот шарф, как белый флаг, остался лежать в шкафу.       Знак моего поражения. Моей постыдной слабости. И сегодня, увидев снегопад, я достаю его с дальней полки, вдохнув по привычке твой запах. Я хочу, чтобы ты видел. Чтобы думал, что мне настолько всё равно, что плевал я на все эти сентиментальные бредни. Шарф и шарф — просто тряпка мохеровая. Я хочу дать тебе этим пощёчину. Чтобы ты увидел и понял, как мне безразлично, как я спокоен и холоден. Я и этот первый морозец, как братья-рыцари, даём отпор, и шарф этот — наше знамя.       Знамя с надписью: «МНЕ ПЛЕВАТЬ».       На секунду я даже столбенею.       «Порше» нет.       Ни напротив входа, ни за углом. Глаза мои лихорадочно бегают по улице, высматривая синего гиганта, но нет, его нет. Его не было и у здания моей работы — ни рядом, ни на парковке. Его не было у магазина, не было возле кинотеатра. За всё это время ты изучил моё расписание назубок — куда я хожу, когда, как надолго. Ты ждал везде и безошибочно, порой даже опережал, прибывая на место раньше меня самого. Я обхожу все пятничные места. Я кручу головой без конца, как заводная игрушка на приборной панели дальнобоя.       Нет, нет, нет.       Нигде нет.       Вот и всё?       Ты сдался? Месяц. Всего-то. Устал? А может, что-то случилось? Похолодало. Может, ты заболел? Есть ли кто-то рядом с тобой? Есть ли кому о тебе позаботиться?       Где ты?       Где же ты?       Сгущая тучи, опускается вечер, снег всё падает и падает. В пятницу я всегда ужинал в «Джесс», я любил их музыкантов. Мне всегда нравился лёгкий джаз, но сегодня ничего не хочется. Ни музыки, ни вина, ни гомона ресторанной пряной жизни. Я заказываю ужин на вынос. Обычный свой заказ, хоть есть и не хочется. Хочется домой, хочется увидеть у дома синий «Порше» и перестать беспокоиться.       С пакетом в руке я выхожу через задний вход, так ближе к дому и не нужно обходить квартал. Дверь скрипит, мигает красным лампочка с буквами «Выход».       Безлюдная парковка и один-единственный фонарь, в свете которого так печально падает и падает снег.       Я вижу тебя сразу.       Сразу же.       Я узнал бы тебя из миллиона.       Летящие на ветру волосы, короткое пальто, объёмный шарф, такой же, точно такой же, как тот, что сейчас на мне.       Ты стоишь возле машины, дверца распахнута. Ты наконец-то покинул свой уютный тёплый салон. Стоишь весь в снегу и смотришь, и кулаки сжимаются.       Ты пришёл в последний раз.       Я это вижу, я это чувствую, я знаю.       Потому и вышел, потому и стоишь сейчас весь напряжённый, как струна, как электрический провод, запорошенный первым снегом.       Мне плевать.       Мне плевать!       Мне действительно плевать!       На всё, на всех!       Я бегу, бегу эти десять решающих метров, я влетаю в тебя, в твои распахнутые руки, в раскрытые полы твоего пальто. Я вливаюсь в тебя, врываюсь, впечатываюсь в твой рот, врастаю в тебя заново.       Ты моё всё!       Твои горячие, жаркие руки сжимают так сильно, что я чувствую боль в боках. Твои колючие щеки, господи, небритые; ты трёшься и трёшься о моё лицо и целуешь, целуешь везде.       Ты везде.       Как вихрь, как снег, как сама жизнь. Ты моя жизнь! И твой голос, срывающийся, хриплый, дрожит над моим виском:       — Никогда, никогда больше, никогда не отпущу тебя, Гарри. Никогда не отпущу, слышишь!!!       И мне плевать, действительно плевать на всё, потому что я верю.       Верю тебе, в тебя, верю в нас!