Oh, my love

And I was running far away, would I run off the world someday? But now take me home, i got no other place to go.

Она появляется из экипажа наперевес с неизменной сумкой, полной всяческих приспособлений, баночек и колб, растрёпанная, напряжённая как струна, как готовая сорваться с края в раскалённый тигель цинковая стружка, без задорного румянца; медные кудри тускло горят на фоне непривычно бледных щёк. Оскар, ожидающий перед домом и маявшийся всё это время от беспокойства, в миг серьёзнеет, отгоняет других слуг и в несколько шагов достигает кареты, чтобы успеть забрать багаж и подать ей руку до того, как она самостоятельно ступит на гладкие булыжники дорожки. Эбигейл улыбается, когда видит, как он становится по струнке рядом; улыбается, вкладывая свои изящные пальцы в протянутую ладонь, но улыбка выходит слабой, блёклой. И Оскар позволяет себе некоторую вольность: скользит выше и ласково сжимает чужое запястье — ему хочется дать ей знать, что она не одна. Никогда не была одна. Эбигейл вскидывает голову, смотрит внимательно — сначала на хватку его руки, а после — ему в глаза. Улыбка её чуть крепчает и, подобрав подол платья, она легко спрыгивает с подножки, но не вырывает кисть и не выворачивается, не отстраняется от плеча верного дворецкого, чтобы уйти к себе в комнату, как обыкновенно это случалось, когда раздражение и усталость после долгой дороги брали над ней верх. Сейчас она наоборот — прижимается близко-близко, и тогда Оскар как знатный кавалер устраивает её ладошку на сгибе своего локтя. Эбигейл машинально вцепляется в складку ткани рукава, как бывало с ненавистным ей мужем, когда их приглашали на пиры, банкеты и светские вечеринки, где она должна была строить из себя леди, что целыми днями просиживает платья в поместье, вышивает крестиком да ждёт своего наречённого с фронта. Оскар помнит этот жест с тех самых пор, как хозяин Дубовой пустоши нанял его и приставил к своей жене — жест растерянности — но не торопит её. Знает — ей есть что сказать, но сделать это она должна по своей воле. И он будет ждать столько, сколько потребуется. — Он действительно умер, я видела тело, — внезапно произносит Эбигейл, щурясь от солнца. — Погиб в бою, как и мечтал. — Ты скорбишь о нём? — Оскар снова позволяет себе вольность, на этот раз говорить с ней на равных, когда они одни, без лишних глаз и ушей. — Нет! — выпаливает она чересчур быстро и смущённо опускает взгляд в землю. — Просто считаю, что нет смысла тосковать по ком-то, кто был чужим, хоть и звался супругом, лишь потому, что так надо. Оскар кивает. Его всегда поражала мудрость Эбигейл, которую же её законный суженный терпеть не мог абсолютно. — Но наверное это не очень правильно, — помолчав, добавляет она, когда они неспеша начинают шагать к саду за поместьем. — Ведь о мёртвых или хорошо, или ничего... И я не буду удивлена, если ты сейчас возразишь мне. — Такому ли как я... возражать тебе, — медленно проговаривает Оскар. Однажды он приоткрыл ей завесу над своим мерзким прошлым, признавшись, что убивал по найму, и Эбигейл, эта удивительная девушка, живущая тягой к новым знаниям и алхимией, не отвергла его, не погнала вон. Приняла так, как будто это умещалось в рамки нормальности. — Ты сама вольна выбирать, я лишь могу поддержать твой выбор. Эбигейл задумчиво накручивает на палец кудряшку, чуть прикусывает нижнюю губу, и Оскар с трудом отводит взгляд — любоваться издалека одно, а вот когда она рядом, на очень близком, непозволительно близком расстоянии, превышающем вежливое касание, предусмотренное этикетом — совершенно другое. — Оскар, а знаешь ли ты состав человеческого тела? — внезапно спрашивает Эбигейл, и уголок её губ вытягивается в дразнящей усмешке. Оскар зеркалит её усмешку, качая головой: — Просвятишь меня, Госпожа Наука? Эбигейл весело фыркает в ответ на своё прозвище и, подняв указательный палец, говорит: — Тридцать пять литров воды, двадцать килограмм углерода, четыре литра аммиака, полтора килограмма оксида кальция, восемьсот грамм фосфора, двести пятьдесят грамм соли, селитры — сто грамм, восемьдесят грамм серы, семь с половиной грамм фтора, пять грамм железа и три грамма кремния. Плюс ещё пятнадцать элементов. Из этого состоит тело взрослого человека, и что удивительно, все их можно купить за смешные деньги почти на любом рынке. Оскар сжимает и разжимает ладонь, в которую всегда так легко ложится столовый нож с увесистой резной ручкой, и бормочет: — Какой... незамысловатый рецепт. — Это да, но в тебя явно щедро сыпанули золота! — смеётся Эбигейл, льнёт щекой к его плечу, когда их скрывает тень яблоневых деревьев и понижает голос почти до шёпота: — Однако смерти, увы, невозможно избежать и невозможно её обойти, даже имея в своём арсенале все науки мира, даже обладая магией. Её костлявая рука всегда висит над нашими головами, — она шумно вздыхает. — Я... Оскар прихватывает её за подбородок, несильно сжимает, не дав договорить — от таких речей у него внутри всё смерзается, а затем лопается и кровит-кровит-кровит. Но Эбигейл мягко стряхивает это прикосновение, зарываясь лицом ему в грудь, в идеально накрахмаленную рубашку — и следующие слова глухо падают в тишину пронизанного летним полднем сада: — Просто не оставляй меня, Оскар. Никогда. На этот раз Оскар опускает свою руку между её худых лопаток плавно, медленно, чтобы не спугнуть, и произносит: — Если таково твоё желание, то приму за честь. Эбигейл отстраняется, чтобы снова прикипеть к нему взглядом, снова улыбнуться — на этот раз без скрытой печали, и вздохнуть: — Ох, Оскар, чтобы не взбрело мне в голову, ты будешь всё равно выбирать мою сторону. — Естественно, — Оскар ведёт ладонью по изгибу девичьей шеи, цепляет аккуратную серёжку-звёздочку, — госпожа. И склоняется, чтобы мягко коснуться губами её лба.