Сны

В небольших городах люди страдают от подавляемой похоти. То есть в небольших городах без борделя.

Эрих Ремарк

Кана Альберона, порядком выпивши и насоревновавшись с ребятами, решила, что пора бы уже и домой отчаливать. Впрочем, как и для многих других девушек домом ей служило все то же самое общежитие "Хвоста феи", женское общежитие. Неизвестно, каким образом она вообще до него доковыляла, но, добравшись, была весьма довольна собой, так как могла спокойно себе ввалиться в комнату и повалиться на кровать. Ни интерьер, ни все прочие безделушки, как и то, насколько чистой будет ее комната сейчас, ее не волновало. Почему говорим о чистоте? Да от того, что ввалилась та на кровать в своих обыденных босоножках на очень высоком каблуке. Одежда была самая, что ни на есть, обычная для Каны: голубой купальник да узкие штаны-капри. Ее волосы растрепаны, да и те редкие прохожие, которые, что удивительно, все еще встречались ей по пути в столь позднее время, с удивленными взглядами оглядывались на подвыпившую девушку. Правда, зачастую те, кого ей удалось повстречать, и сами были не в особо-то трезвом состоянии. Что же касалось того, как оформила свое жилище Альберона, то тут она особо-то и не разнообразничала: обычные бежевые стены, деревянный пол, на котором расстелился огромный темно-желтый, почти что оранжевый ковер. Комната была солнечной. Казалось, что тут только то и можно делать, что расслабляться всеми душой и телом. Быстро, впрочем, Кане пришлось окунуться в собственный сон. И она даже не ожидала этой ночью увидеть нечто подобное... Подвыпившая леди проснется кое-где, Ее глаза в тумане, а ум тонул в воде, Казалось, что девчонка и вовсе не в себе, Но та, как оказалось, доверилась судьбе... И просто выпив бочку крепкого вина, Сможет уж забить на все сполна. Но Альберона видит, что все так, Как пожелал того чудачок мрак. Она признаться Гилдартсу решилась В том, что его дочерью родилась, Но когда ветер речь отнес, Тот новую весточку к Кане принес: Ее отец - бабник, и все на том было, Казалось, и вовсе его позабыла, Но помнит, что Клайв не мог ведь узнать: "Кто же твоя, дочь моя, мать?" Даже во сне она оказалась не трезвой. Но это состояние ее заставит кое-кто покинуть, оставив место холодному и расчетливому уму. Кто именно - дело ясное. Кто же может довести до ума-разума девушку, как не ее отец? Конечно же, Гилдартс не прятался, а открыто вышел к дочери и поднял ту, все еще шатающуюся в обе стороны, на ноги. - Ээ... - протянула она, явно пытаясь сложить два слова в кучу. Впрочем, ей это, судя по всему, удалось. - Руки.. ик... убери! Та была явно не в себе. Но разве не такой была обыденная Кана и в реальности? Интересно было и то: отличает ли девушка сейчас правду от сновидения, или же для нее это теперь одно и то же? Туман, созданный большим количеством выпитого спиртного помогал ей сейчас совершенно не соображать что и кто делает по отношению к ней самой. И шатенке это было на руку. Сорокапятилетний мужчина не стал отпускать ее, так как понимал, что стоит ему ослабить чуточку хватку, как та вмиг вывалится у него из рук. - Ну уж нет, - отвечает кратко, видя ее неудовлетворенное лицо. Вскоре это личико превратилось в обиженную, столь детскую, милую мордашку, что ею просто невозможно было налюбоваться. - Какая же ты у меня... - он так и не договорил, глядя в глаза своей дочери. - Ты так похожа на свою мать. Интересно... во всем ли? И простишь ли меня потом за содеянное сейчас?.. Клайв прильнул к губам Каны, пробуя те на вкус, совершенно уже не соображая на счет того, что творит. Сами же они были в каком-то заурядном холостяцком домике. Повсюду разбросанная одежда. Вот там подгоревшая еда уже порядком остыла. На диване перевернутая ваза, из-за чего сидение наверняка мокрое. Непонятно даже - куда повалиться-то, чтоб не рухнуть в грязь. Самым чистым местом оказался... подоконник, как бы это прискорбно не было. Но и то лучше, чем ничего вовсе. - Ч-чаво ты тв... ик... ришь? - спросила, все еще икая от выпивки, Кана. Она не понимала, что с ней творится, хотя этот поцелуй и убрал часть опьянения ее. Но сего было мало для того, чтобы полностью придти в себя. - То, что пообещал сделать взамен на кое-что очень, очень важное. Причем не только для меня, но и для тебя. Поверь, я просто выполню условия уговора. Этого больше не повторится, и я этого сам и не хочу делать, - Гилдартс говорил быстро и уверенно, но к Альбероне его слова доходили долго, пробивались сквозь ее стену, баррикаду из сухого дыма... то ли и вовсе тумана, как казалось ранее. - А?.. - спрашивает недоуменно, но суть всего совершенного и того, что будет совершено, доходит медленными шажками к ее уму. Начинает брыкаться, отбиваясь вяло от рук мужчины, но понимает, что не может ничего с ним поделать. Мало того, что он - сильнейший волшебник "Хвоста феи", так еще и вдобавок ко всему - ее отец. И жуткий бабник. Порой ей даже было его жаль... От чего? Да хотя бы потому, что тело Клайва было повреждено во время битвы с Акнологией: он потерял левые ногу и руку, вместо которых пришлось вставить тому функциональные броне-протезы. Гилдартс привык уже к ним, так что особо на их счет и не беспокоился. А вот дочери становилось больно каждый раз, когда глядела на его обмотанное бинтами тело (ведь не только рука и нога тогда пострадали). Гилдартс прислонил дочь к подоконнику, а потом, немного подумав, и вовсе посадил ее на него. Потом стал снимать с пораженной девушки одежду, а та все так же продолжала брыкаться. "Чё он там про уговор вякал?" - проносилось пьяно мыслями. Но доходило до нее все очень и очень долго. - Не бойся. Я... больше не буду этого делать. Только раз. Дела ради, - проговорил и снова прильнул к ее губам, разместившись между ногами Каны. Мало того, что тот успел уже ее полностью обнажить, так еще и снял с себя быстрым движением руки брюки вместе с бельем. Выпучив глаза и уставившись вовсю на целовавшего ее папашу, Кана не стала отвечать на его действия, да и вовсе скривилась, сообразив наконец что да к чему. - Э! - возмущенный вопль вырвался у нее, когда девушка наконец смогла отвернуть свою голову и вырваться с пут развратного поцелуя. - А губы твои точно такие же сладкие, как и у твоей матери. Отсутствие одежды Альберону, казалось, тоже не смущало. Единственное, что ее волновало сейчас, так это то, что повлияло так на отца и почему он все это делает. "Зачем?" - первая трезвая мысль пронзила ее голову. Но потом ту начало волновать нечто другое. Думая только о том, чтоб как можно скорее закончить со всем, Клайв вошел в девушку. Он-то знал, что это всего лишь сон и что в реальности ей это боли не причинит. Что все будет там у нее хорошо. А сейчас... Медленно, стараясь пока особо не навредить, двигался в ее влагалище, щупая Кану за грудь. Она все еще пыталась брыкаться, но сил больше не было. Только хриплые отчего-то крики срывались с уст дочери его. - Не... не-н.. не надо, папа! - прокричала она изо всех сил и Гилдартс остановился. Посмотрел на заплаканное лицо своей дочурки. И вот... сердце его сжалось. Хотелось немедленно остановится и больше не приносить ей боль. Это было отвратительно. В неком роде отвратительно даже для него, жуткого бабника. Будучи в реальности, никогда бы не позволил себе прикоснуться к юному телу Каны. Никогда бы не слился с ней в поцелуе, никогда бы, ни за что не вошел бы в ее тело. Но сейчас... сейчас же все иначе. Нужно было доделать то, что начал. И он вновь задал ритм, быстро двигался, стараясь побыстрее со всем закончить и уйти. Просто пойти прочь, исполнив один пункт уговора за другим. Альбероне в этот миг не было ни хорошо, ни плохо. Она просто кричала - на автомате, по велению инстинкта, понимая, что так, наверное, надо. А ее ум в это время умудрялся усердно работать: "Зачем, папа? Зачем?.." - она плакала. Ей хотелось навеки отречься от своего отца, больше никогда его в своей жизни не видеть, но тот, кончив в нее, вышел своим членом из ее влагалища. Обнял девушку, приговаривая: - Прости меня, дочь, прости, прости... Он действительно не хотел. С ее уст в ответ срывалось: - Зачем? Зачем же тогда, если не хотел? А он в ответ что-то невнятное болтал: - Так надо, надо, дочь. Пойми... И все вмиг растворилось, оставшись вдалеке. Уговор был почти что соблюден. И он говорит то, что должен был сказать за последним его пунктом: - Бросай пить, Кана. Я... люблю тебя. Как дочь. Мою милую-милую дочь... Казалось, что тот еще что-то говорил, но она его больше не слышала. Все провалилось в пустоту. И более не будет делать глупости она, Ведь понимает: пить надо до дна Лишь то, что от сердца не отлегло, Лишь то, что было рождено, как зло. Открывает глаза. Недоуменно озирается вокруг, а потом на одном духу проговаривает: - Все! Харе бухать, - и поворачивается на бок, чтобы вновь уснуть, но в этот раз надеется на то, что столь наркоманские сны ее больше не будут посещать. - Интересно, дойдет ли до нее в действительности то, что пора бы ей завязывать с алкоголем? - спрашивает, казалось, у себя же Похоть. - Или же утром встанет и вновь будет пить?.. Этот вопрос ее волновал. Хотелось узнать - получилось ли той достичь своей цели или же нет. Но пока оставалось только ждать результатов и пойти... немного отдохнуть, чтоб потом начать очередной заход к своим последующим жертвам.