Головная боль

– Иванов! Я просыпаюсь от отдающего звоном в стёклах неистового вопля. И моя привычная мучительная головная боль просыпается вместе со мной. На кухне урчит забитый под завязку Валиной стряпнёй холодильник. В зимней вязкой темноте не поймёшь, вечер сейчас или утро. То ли задремал, зачитавшись, ненадолго, то ли продрых всю ночь, и скоро запищит будильник. Или не запищит. – И-ва-а-но-о-ов! Да что ты орёшь-то!.. Будильник помалкивает, дисплей высвечивает… четыре утра. Вот же… ёлки зелёные! Четыре. Грёбаных. Часа. Раннего утра. Нерабочей субботы. А вместе со мной не спят, похоже, два длинных многоквартирных дома. – И-ва-а… Кхы-кхы… Доорался. Кхы-кхы – и молчок. Мне бы уснуть в тишине, а я начинаю думать: где он, что с ним. Почему заглох? Морщусь от боли, но поднимаюсь с постели, вставляю ноги в мохнатые тапки, шаркаю на балкон. Наклоняюсь вниз. Фонари не горят, только от лампочки над подъездом – тусклый свет. Парень в полосатой куртке топчется у крыльца в нечищеном снегу по колено. Длинный, худой и весь какой-то унылый, будто и не он только что так яростно орал. Может, и не он… А кто тогда? Шапка у него вязаная с бомбошкой и длинными цветными ушами вроде девчачьих кос. У меня подобная была в детском саду ещё, терпеть её не мог. Неподходящая шапка для парня и несерьёзная для морозной зимы. Да и куртка у него так себе, непохоже, что на тёплой подкладке. Он подскакивает на месте, застывшие ладони засунув под мышки, – греется. – Чего замолчал? – кричу ему. – Ты Иванов? – с надеждой в осипшем голосе спрашивает он. – Нет. – Ну, и… свали тогда, – сипит разочарованно. Сваливаю. Носом в подушку утыкаюсь обиженно: не хочет – и не надо. Уснуть не могу, ворочаюсь и думаю, что этот, в дурацкой шапке, – там, внизу, в снегу по колено, а кому-то из жильцов с «редкой» фамилией Иванов до него дела нет. Затихарился себе и в ус не дует. А, может, вообще на юга улетел на все праздники. Не могу я так! Шлёп-шлёп – на кухню, щёлк – по кнопке чайника, шарк-шарк – в комнату снова. К балкону. – Стоишь? – Ыгы. С третьего этажа слышно, как у него там зуб на зуб не попадает. – Иди чай пить. – Ку… да? – Ко мне, дурик. Одиннадцатую нажимай на домофоне. Помню, мы с Валей детьми спорили до хрипоты, может ли что-то быть сильнее гордости. Голод там, жажда. Дураки были, про мороз с пронизывающим ветром тогда не подумали. Хотя… причём тут гордость? Это нормально – принять помощь, когда тебе её предлагают. Смотрю на него, ввалившегося в квартиру, приволокшего на каждой ноге по небольшому сугробу. Да он ещё и в кроссовках! Ай, молодец… – Ты, чудо полосатое, с сентября, что ли, Иванова ищешь? – Типа того, – бубнит, не поднимая глаз. Пускаю в ванной горячую воду, швыряю на крышку стиральной машины полотенце, пижаму, носки с трусами – всё чистое, с бирками, как раз Валя перед Новым годом вручила. Ничего, на Двадцать третье февраля ещё подарит. Для хорошего человека не жалко. А этот чудик – неплохой вроде, хоть и в детсадовской шапке. Кто ему этот неизвестный Иванов, для чего ночью орать под окнами – неинтересно мне знать. И коситься, проходя по коридору в кухню, на приоткрывшуюся дверь ванной – ни к чему. Подумаешь, не закрылся на задвижку – никакое это не приглашение. Видение прогнувшейся узкой белой спины, по которой скатываются капли воды, теперь будет меня преследовать ночами. Станет новым моим бесполезным «лекарством» от бессонницы и головной боли. Пусть! Смысла нет затевать что-либо. Даже если мой гей-радар меня не подвёл, и парнишка из «наших», всё равно там таинственный Иванов имеется, а я, тридцатипятилетний хмурый одиночка с уродливым носом и кустистыми бровями, подзаплывший жирком за новогодние выходные, ни разу не мечта юного романтика. Лучше сыграю скучную роль доброго самаритянина – спасу прекрасного незнакомца от простуды, а жильцов двух домов – от диких воплей в четыре утра. Выходит он в пижаме с зайцами и морковками, которую Валя покупала на мой размер, и на нём широкая одежда болтается колоколом, закрывая всё, что можно, и открывая простор для моей фантазии. Мокрые длинные волосы парень вытирает таким изящным движением поднятых вверх рук, что я роняю коробку сливочного сыра, который собирался намазать на хлеб. Наклоняюсь, чтобы поднять, и замечаю, как внимательные серые глаза из-под полотенца оценивающе отслеживают мои движения. Да ну, показалось! Заглянув в холодильник, он дивится многоэтажности разноцветных оставленных Валей контейнеров. – О, салатики! Это твоя девушка столько наготовила? Не подтверждаю, однако и не отрицаю. Не бабушка ведь! И хорошо, что он не стал мне «выкать», мы не в колледже, да и парень старше моих студентов. – Доставай всё, что нравится, – позволяю ему. – Голодный, наверное? – А тебе что положить? – начинает уверенно хозяйничать на кухне он. – Ничего не надо, я на диете, – отказываюсь решительно. Сглатываю при этом вязкую слюну, и причина – вовсе не мельтешащий перед моим носом ароматный кусочек маринованной селёдки. – У, ты прямо как сестра моя! Парень с аппетитом поглощает Валины салаты, провокационно облизывая с пальцев майонез. Всё-таки спрашиваю, чтобы отвлечься, наконец, от заманчивого зрелища: – Так что с Ивановым? – А! Он вроде как папаша моего племянника. – Давно? – Пятнадцать лет как. – Что же так поздно спохватились? – недоумеваю я. – Светка ждала, что у него совесть прорежется. Она и сейчас… адрес точный даже мне не сказала, я двор помню просто визуально. Деньги до зарезу нужны, вот и приехал. – Почему ночью? – уточняю я – С автобуса – прямо сюда. От нас, из Сарафанова, только в такое неудобное время ходит. Сарафаново, хм… Знакомое название. – А деньги на что нужны – на лечение? – встревожено спрашиваю я. – Нет, что ты! На ноутбук нормальный. Задрало смотреть, как мелкий в планшете глаза портит. Ты не думай, ему не для игрушек – для учёбы. Конечно, сейчас везде дистанционка же. – Так. Номер телефона скажи. – Зачем? – недоумевает теперь уже мой гость. Но всё же произносит набор цифр. И сопит смущённо, читая пришедшее сообщение из банка. – Достаточно ведь такой суммы? – Блин… спасибо. Я верну, обещаю! – сверкает серыми глазами из-под чёлки он. – Может, вообще переехал отсюда Иванов этот, – пожимаю плечами я. – А проблему надо решать. Так ведь? – Спасибо, – повторяет парень. – Артур Натанович… да? А я – Глеб. Я со стуком, отдающим в висках бешеным приступом боли, ставлю мимо блюдца чашку со своим несладким чаем. Руки у меня дрожат. Глеб. Посёлок Сарафаново. Света. Мальчику пятнадцать лет. Никакой я не добрый самаритянин – просто-напросто отдаю долги. …Глеб рассматривает в комнате на стенах мои школьные почётные грамоты в рамках и медленно произносит: – Значит, ты всё-таки Иванов… – Был, несколько лет. Так и не успел привыкнуть, в восемнадцать вернул фамилию отца. Может, зря… – Почему? – Почему – что? – Почему – вообще всё?.. Не зная, как ответить, вздыхаю и начинаю по второму кругу, уже медленно и подробно, не так торопливо и сбивчиво, как до того, пересказывать Глебу нашу семейную историю. Как развелись родители, и мама во второй раз вышла замуж за вдовца с двумя детьми, Максом и Валей, а я из Артура Кацмана сделался вдруг Артуром Ивановым. Как Макс отправлял меня во двор играть с маленьким Глебом, пока сам он и старшая сестра сероглазого ребятёнка «пили чай» в этой самой квартире. Про ДТП, о котором на самом деле я ничего не помню, и после которого меня много лет мучают страшные головные боли. И как мой отец взял к себе уцелевших в той аварии, где погибли мама, отчим и Макс, меня и Валю. Родного сына и дочь человека, в сущности, разрушившего незадолго до того его семью. И многие, ехидно посмеиваясь, называли Натана Марковича добрым самаритянином. А тот отвечал: «Я просто отдаю долги». – Артур… Светка ведь не знала ничего про ту аварию, – задумчиво говорит Глеб, обнимая меня за плечи. Он чуть-чуть выше меня, и ему легко это удаётся. А я вспоминаю, как его на руках таскал! – А мой отец понятия не имел о ребёнке Макса, – вздыхаю я. – Думаешь, он остался бы в стороне, если бы ему сказали? – Думаю – нет, – соглашается Глеб. Он массирует мои плечи, скользит пальцами по затылку, и впервые за много лет я чувствую, как уходит застарелая боль.