Пластинки

«Какая жуткая тоска И время стынет у виска И ближе к ночи свет пустых огней»       В последнее время Какаши всё труднее удаётся держаться за жизнь. Хочется разжать руку, пытающуюся удержаться за поручень этого отвратительного поезда, едущего куда-то, где бы ему оказаться не особо хотелось. Он вряд ли хочет умереть: скорее, испариться на несколько дней, дать отдых от себя и себе. Груз прошлого, который невыносимо давит на виски каждый раз, стоит оказаться наедине с собой и пытаться уснуть без очередной книги в руках, не даёт спокойно дышать. И всё, что остаётся – надеяться на то, что это скоро закончится.       Единственная вещь, ради которой он всё ещё верит в что-то светлое, сейчас спит в нескольких кварталах отсюда, наверняка дико устав за день. У него уютнее в несколько раз, пусть он иногда забывает убираться и ест отвратительно вредную пищу, портя собственный желудок – только рядом с ним все гнусные мысли улетучиваются, уступая место теплу и свету. Хотя бы на одну ночь.       — Будить тебя, наверное, несправедливо, – Хатаке косится на телефон, потянувшись к нему чуть дрожащей рукой, – но… кажется, только ты можешь спасти меня из этого омута.

«А я устал чего-то ждать Я не хочу ложиться спать Мне снова страшно, я звоню тебе»

      Наруто в последнее время спит особенно чутко. Какаши-сенсей, который был для него одним из самых важных людей в жизни, стал открываться ему и доверять все чувства, что скрывались под маской. Трудно было описать чувства младшего парня одним каким-то словом: ему хотелось заботиться, помогая уснуть и без того вечно уставшему мужчине, и обнимать его, поглаживая по волосам, и целовать, прижимаясь к его телу и оглаживая его шрамы и царапины. Ведь парень тоже не всегда был таким счастливым и весёлым, он не всегда мог найти в себе силы не сдаваться и мотивировать не сдаваться других. Тогда он позволял себе хорошенько выплакаться, а Какаши каким-то чудом оказывался рядом, поглаживая по спине – и Наруто правда чувствовал, что всё будет в порядке.       Когда Хатаке было особенно тяжело, он не позволял себе плакать. Наруто было жаль, что дорогому ему человеку так плохо, а как помочь – ему не приходило в голову. Он просто гладил сенсея по волосам, водил подушечками пальцев по щекам и шее, стараясь успокоить. Лишь единожды Какаши позволил себе расплакаться на плече младшего парня, и он плакал так, что Узумаки даже испугался, только крепче прижимая к себе и обещая, что они обязательно всё уладят. Вместе.       Между ними были странные отношения, непонятно на что похожие. Они, очевидно, дорожили друг другом и любили, и если Наруто понимал, что он начинает влюбляться в Какаши, то понять его чувства полностью ему не удавалось. Всё, чего ему хотелось – чтобы мужчине правда стало легче, и он перестал корить себя за каждую, даже независящую от него оплошность из-за прошлого, за которое на него уже никто, кроме него самого, не злится.       И сейчас Наруто слышит телефонный звонок, на который практически сразу отвечает: он прекрасно знает, кто это, и прекрасно знает, что сейчас же придёт к нему.

«Приходи ко мне старые пластинки слушать»

      Спустя пятнадцать минут Наруто стоит на пороге чужой, но уже ставшей родной квартиры, и обнимает Какаши сразу же, как тот открывает дверь. Он утыкается носом в его плечо, сжимая руками, желая забрать всё то отвратительное и ужасное, что поселилось в нём, доказать, что Хатаке – это лучший человек в его жизни, подаривший ему столько знаний, эмоций и чувств.       Какаши только прижимается в ответ, утыкаясь носом в жёлтую макушку.       — У тебя волосы влажные, – Какаши хрипит, – не высохли?       — Я только сходил в душ, почти не успел заснуть, Вы позвонили, даттебайо, – Наруто поднимает взгляд, находясь слишком близко к чужому лицу.       — Прости, что не даю спать.       Наруто только качает головой, и, взяв сенсея за запястье, ведёт к кровати, чтобы усадить на неё и сесть на колени перед ним, на пол, прижимаясь головой к его животу и обвивая руками торс. Хатаке чуть грустно улыбается, зарывшись рукой в волосы и потрепав их. Всё же Узумаки для него – действительно единственный свет, за которым хочется следовать, и единственный человек, которого он любит так сильно и трепетно.       — Наруто, – Какаши говорит хрипло, спустя где-то минут пятнадцать их молчания, – иди ко мне, ляжем.       Узумаки послушно поднимается и садится на кровати рядом. Сенсея было всё ещё непривычно видеть без маски, но он был чертовски красивым без неё – это очевидно для каждого, кому доводилось видеть его без этой дурацкой чёрной ткани на лице.       — Включите пластинку?       И Какаши только тепло улыбается – в какое-то мгновение это стало их традицией. Он встаёт с кровати, подходя к граммофону, стоящему на рабочем столе, и включает одну из любимых пластинок Наруто. За время, что младший тратит на старшего и его бессонницу, они уже переслушали всю его коллекцию, и, честно говоря, Хатаке хотелось раскошелиться на что-то новенькое для парня.       Они укладываются в постель: Наруто удобно располагается на чужой груди, поглаживая тело мужчины и закинув на него свою ногу. Старший накрывает их лёгким одеялом – на улице раннее лето, да и Хатаке кажется, что Наруто и его голубые глаза будут греть его даже самой холодной зимой.       Играет спокойная, красивая мелодия, когда всё происходит само собой. Они просто смотрят друг на друга непонятно, сколько времени – потому что оба могут делать это бесконечно – и неясно как тянутся к губам друг друга. Какаши берёт в руки лицо Наруто, поглаживая большими пальцами нежную кожу щёк и проводя по полоскам на них, а младший сжимает чужое плечо, стараясь ответить на поцелуй и полностью растекаясь в чужих руках и собственных чувствах.       И этот поцелуй не был чем-то пошлым или на что-то намекающим. Это было самым настоящим желанием показать свою заботу и трепет; то, как они важны друг для друга, вытаскивая из самых тёмных уголков собственной души и выводя-таки на солнце. Именно в то мгновение, когда Какаши коснулся губ Наруто, они оба осознали, где находится их дом, и ради чего им обоим всё-таки стоит держаться.

Мир сошёл с ума Надоело всё что там снаружи Давай как вчера, до утра, старые пластинки слушать