desire

– ты уверена, что этого хочешь? – руки мягко опускаются на хрупкие плечи, поглаживая, с небольшим нажимом нервно сжимая ткань широкого смятого свитера. ласковые прикосновения выглядят успокаивающе и уверенно, но сама кадзи в самом деле на взводе. она шумно сглатывает, на миг прикрыв глаза, не веря, что их отношения дошли до этой части. в этот раз они обе должны быть согласны, иначе смысла не будет. харуки чуть приподнимается на коленях, всем телом дрожа и не скрывая своего смущения. медленно кивает, обдумывая собственные желания получше, щурится, будто кошка на летнем теплом солнышке, а затем с тяжелым вздохом накрывает ладони акихико своими. кадзи чувствует ее переживания, чувствует, насколько та беспокоится: и акихико знает, что беспокойство это не о первом травматичном опыте, не о том, что и этот может оказаться плохим. накаяма хочет, чтобы этот раз запомнился хорошим и для кадзи. она подползает к акихико, не зная, с какой стороны приблизиться. плавно опускается на чужие колени, ловко соскользнув и усевшись на бедрах, тяжело дышит, опаляя дыханием шею кадзи. та теряет рассудок, видя очаровательно покрасневшее лицо харуки, и позволяет своим рукам скользнуть по хрупкому изящному телу: через одежду накаяма все равно четко чувствует каждое прикосновение, каждое мельчайшее движение и ловкость длинных тонких пальцев, чувствует, как ладони акихико осторожно двигаются ниже – к чувствительным бедрам и округлым ягодицам. харуки вздрагивает, когда руки неожиданно сжимаются, прикрывает глаза, на мгновение забываясь и исчезая в этих ласках. накаяма чувствует себя неуверенно, когда не делает ничего в ответ: движения сковывает стеснение и страх сделать что-то неправильно, потому каждое действие приходится обдумывать, пережевывать и тысячу раз до мельчайших подробностей представлять, прежде чем воплотить в жизнью. руки сами забираются под чужую футболку: быстрым и резким движением харуки тянется к горячей коже, ерзает на бедрах кадзи, подаваясь тазом вперед, чтобы почувствовать близость во всей красе, и дрожит каждой частичкой, судорожно глотая воздух, осознавая, через что они проходят. акихико смотрит на это удивленно, ведь сама она медленно растягивает томительное удовольствие, действуя опытно и не задумываясь. – не спеши, хару, мы не торопимся. накаяма с трудом умеряет свой пыл, аккуратно устраивая руки на талии любимой. мягко утыкается лицом в плечо кадзи, потираясь щекой и позволяя акихико все, что та пожелает. хотеть кого-то, голодать по прикосновениям, мечтать о большей близости... вот как это на самом деле ощущается: нестерпимым давлением в грудной клетке, комом в горле и сладким тянущим чувством, истоки которого определить трудно. хотеть – значит чувствовать приятное тепло на душе каждый раз, когда кадзи целует или касается, случайно заходя за установленные некогда границы.

хотеть кого-то – значит безоговорочно доверять этому человеку и любить.

– будь осторожнее с мужчинами, – говорили ей с юного возраста, чтобы обезопасить, – многие из них сейчас хотят лишь одного. тогда харуки и подумать не могла, что опасность нужно ожидать от собственной лучшей подруги: кадзи внушала доверие с самой первой их встречи, с каждым днем давая все больше факторов, по которым ей можно было бы и жизнь свою доверить. они обе запутались в собственных чувствах, в последствиях прошлых отношений, в кругу бесконечного абьюза, страданий, слез и боли, которые все не кончались долгое время. и когда казалось, что ничего хуже невзаимной влюбленности уже и быть не может, на голову харуки свалился тот самый день, когда акихико потеряла самообладание окончательно. сама кадзи и по сей день не может найти своим же действиям оправдание: его просто нет, и даже выпитый в тот вечер алкоголь и ссора с угецу ни за что не смягчили бы ее вины.

« тебе не стоит... извиняться за это.»

даже будучи беспомощно вжатой в мягкую обивку дивана, накаяма все еще не верила, что это произошло с ней. роняя слезы от приятных, но нежелательных тогда прикосновений, харуки думала о том, что это не может быть реальностью. что она откроет глаза, проснется, а на диване в гостиной ее будет ждать настоящая акихико. в который раз вусмерть пьяная, все еще спящая, растянувшись в абсолютно неудобной позе. но такая родная, безопасная и добрая... не та, что в тот момент ласкала обессиленное от попыток вырваться тело, словно надеясь, что это действия понесут за собой что-то кроме тяжелых последствий неудачного первого сексуального опыта.

« таке-чан, у меня есть просьба... ты ведь сама подстригаешься? »

– я уже говорила, что тебе пиздецки идет эта стрижка? – кадзи зарывается носом в короткие золотистые волосы, вдыхая их яркий и приятный запах. так пахнет дом, так пахнет спокойствие и любовь, страстная и опаляющая. акихико прижимает накаяму к себе теснее, ближе, чувствуя, как голова идет кругом от всего этого: тепла чужого тела, его аромата, всей ситуации и тихих стонов, что харуки иногда не сдерживает, сходя с ума от совершенно невинных прикосновений. – раз сто, не меньше, – накаяма тяжело выдыхает в губы партнерши, чувствуя, как под землю готова провалиться от такой близости и жара, исходящего от тела акихико. в груди разгорается горячий клубок, распространяющий тепло по всему телу, а в самом низу живота возбуждение ощущается на физическом уровне, – я... боже, а... аки, п-поцелуй меня. дважды просить не приходится: кадзи резко прижимается, жадко касаясь губами чужих губ. накаяма переживает, осознавая, что опыта в этом не имеет, и стыдливо трясется в руках акихико, пока та спешно изучает ее рот языком. самой же кадзи наплевать: перед глазами все смешалось воедино, и приятное головокружение убивает последние намеки на самоконтроль. ей все равно, насколько у харуки хорошо получается отвечать. акихико не верит, что это не очередной бред после алкоголя; и если бы это все же был он, кадзи ни за что бы не хотела его забыть, потому что для пьяного бреда это слишком приятно и ярко. этот поцелуй – точное повторение их первого поцелуя.

« ее пирсинг, боже... »

сбежать от этих мерзких чувств и отвращения к себе никак не получится, даже когда акихико одумается или отпустит. и харуки обмякает под чужим телом еще больше, совсем поникнув. эти прикосновения так опытны, так горячи и ласковы, но от них не появляется ни капли желания или возбуждения, и кадзи просто напрасно тратит собственные силы. от холодного металла пирсинга становится не по себе; акихико переплетает свой язык с языком харуки, игнорируя ее абсолютное бездействие, кусает губы и настойчиво вжимает в диван всем весом, не позволяя и дернуться. накаяма чувствует себя так, будто весь мир вмиг рухнул. время вокруг замерло, еле-еле передвигая стрелки часов, и обычная пытка превратилась в еще более долгую и изощренную, искусную. будто сама судьба посмеялась над ней, поставив в такое отвратительное положение. когда рука кадзи заползает за резинку домашних штанов, ощущение реальности покидает бедную харуки окончательно. на душе остается неприятное послевкусие в виде скребущейся совести и остатков самоуважения, а безысходность и отчаяние постепенно сменяются смирением и сосущей пустотой на душе. воспоминания обрываются быстро. почти сразу же, как только акихико снимает широкий свитер с харуки, обнажая ее и отправляя свою футболку в сторону, следом за одеждой накаямы. прохлада отрезвляет; харуки устремляет взгляд светло-карих глаз на нависающую над ней кадзи, не менее опьяненную происходящим и краснеющую, и на душе что-то тихо екает. голова тут же идет кругом, а чувство дежавю нахлынывает настолько же внезапно, насколько в груди начинает зарождаться тревога. заботливо придерживающие за запястья руки ощущаются оковами, не позволяющими пошевелиться или воспротивиться. мягкая и ласковая улыбка кажется усмешкой, мерзкой и злобной, удовлетворенной реакцией несчастной жертвы, хищным оскалом. нахождение под широким сильным телом становится невыносимым, и дышать теперь в разы сложнее; харуки чувствует себя запертой в клетке, лишенной свободы и беззащитной, безвольной перед своим самым огромным страхом. как тогда. оцепенение накрывает резко; харуки чувствует, как тело начинает предательски трястись. абсолютно неподходящий момент для того, чтобы вспомнить все самое плохое, но мысли сами заполоняют собой разум, и избавиться от них сразу же не выходит. накаяма замирает, не в силах даже дернуться или пискнуть, и ее щеки тут же влажнеют от соленых капель, бегущих из глаз. все это до боли напоминает тот день: изворотливые настойчивые движения языка, контраст, создаваемый холодным пирсингом, поза, жаркое дыхание и эти руки, скользящие по телу всюду, словно сразу за всем успевая.

« не могу двигаться... почему? » « хватит, хватит, хватит. »

– остановись... пожалуйста, – в слезах молит харуки, кое-как складывая звуки в четкие слова. тянется дрожащими руками к широким плечам, мягко опускает на них ладони и поглаживает, снова шепчет, снова умоляет и рыдает уже чуть не в истерике, – аки... кадзи не сразу понимает, в чем дело, недоуменно смотрит на испуганную накаяму сверху вниз и изгибает тонкие брови, пытаясь понять, что сделала не так. страсть, которая секунду назад накрывала с головой, теперь отступила, пропала, будто ее и не было. невозможно думать о чем-то постороннем, когда перед тобой лежит человек в состоянии панической атаки: сердце и без того разбивается на тысячи осколков лишь при виде этих щенячьих глаз. не будь кадзи причиной этого кошмара, возможно, и не осознала бы, что случилось. акихико плавно сползает и укладывается рядом, послушно выполняя просьбу прекратить. понимающе смотрит на свою партнершу, одним лишь взглядом говоря, что все в норме, а затем осторожно касается ее волос и зарывается в них тонкими пальцами, успокаивающе поглаживая. на душе тяжко, невероятно тоскливо и просто больно; кадзи порой и сама не понимает, что чувствует, но переживая за состояние харуки не может оставаться в стороне, изводя себя и не зная даже, с какой стороны подойти к проблеме и как помочь. к ее счастью, накаяма затихает под воздействием ласковых прикосновений: дрожь по всему ее телу медленно исчезает, дыхание постепенно выравнивается, а взгляд мокрых глаз уже не полон безысходности и страха перед любимым человеком. кадзи осторожно придвигается, заключая харуки в крепкие объятия. именно в этот момент акихико чувствует, как в груди нечто болезненно щемит, причиняя легкий дискомфорт, но даря облегчение. это ли не то самое счастье, которое должна даровать любовь? дело осталось за малым: успокоить до конца и подарить столько заботы, сколько в принципе возможно. – нам некуда спешить, помнишь? – кадзи мягко целует накаяму в висок, с солнечной улыбкой прижимая к своей обнаженной груди. харуки отмечает, насколько она мягкая и как на ней приятно просто лежать, без помех в виде одежды. выдыхает тихо, со всхлипом укладываясь поудобнее, и от ласкового голоса и трепетной заботы даже успокаивается слегка, – я, бля, и подождать готова. сама виновата во всем этом... ты ведь не злишься, угу? – накаяма тихо кивает головой, позволяя кадзи наконец выдохнуть с облегчением и без угрызений совести, – одежду? где-то с минуту харуки молча лежит в той же позе, изредка прерывая тишину шмыганьем носа, а затем утыкается все еще мокрым и красным лицом в горячую шею, явно дав намек на то, что и без одежды сейчас прекрасно. так даже теплее, мягче и... по-домашнему. в таком контексте кадзи без футболки уже не кажется той опасной убийцей чужих чувств: сейчас акихико уже просто аки. все та же домашняя, нежная и любящая, каковой была, как кажется, всегда. а ее объятия – самое безопасное место, которое сокроет от всех страхов и боли.