Скрипач

Сначала… В самый первый вечер ему казалось, что у него развилась паранойя. Что из темноты в него вглядывается бездна, разбуженная Паганини. Но в следующий вечер у бездны появились глаза и блеск часов на запястье. А потом, позже, и лицо. Прошло несколько месяцев, прежде чем мужчина, который за ним наблюдал, решился пересесть из приватного балкончика в зону для особых гостей в общем зале. Он обычно пил виски, почти ничего не заказывал и смотрел. Был щедр на чай каждому, кто окажется рядом с его столиком, и всегда передавал вознаграждение и ему через администратора. Он уходил через несколько минут после окончания его программы. Каждую пятницу. Он пропустил всего несколько вечеров за полгода, и да, Адам ждал его. Он стал той самой тьмой, которую хотелось осветить сиянием музыки. Нет, Адам не играл для него одного, и лишь иногда отвечал на его взгляд неизменной печалью. Потому что он знал. Так и сказал ему однажды. Но в первую встречу не признался, когда смог пересечься с ним после выступления. Прошло уже долгие восемь месяцев с их знакомства — он ненавидел сентябрь, но тот с упорством бесчувственного чурбана подкрадывался к уходящему лету. — Не нужно, пожалуйста… — сказал он, тихо, как привык разговаривать дома, где больная мать и вечно недовольная жена заполняли всё пространство. — Уже слухи ходят среди персонала… Вы же не заказываете ничего, вам совсем не нравится кухня, только деньги разбрасываете и пьёте. Это наводит их на мысли… И меня, что мне стоит поменять место работы… — Нет! — резко, но тоже тихо ответил знакомый незнакомец. — Не надо… — уже спокойнее. — Я… Я бы всё равно искал бы тебя… И нашёл бы… Адам снова улыбнулся грустно и неловко ответил: — Я знаю, но тогда вы бы хотя бы ужинали… А здесь ведь совсем не вкусно? — Вкусно… Я понял… Я понял… Он протянул свёрнутые купюры, которые не успел отдать управляющему, и сбежал, пряча глаза. Но вернулся снова. В этот раз был вечер тоски. И скрипка плакала. Стонала, стенала, истерила и выла, а потом тихонько жаловалась на судьбу. Мужчина, как и обещал, сделал заказ, даже кого-то привёл с собой. Но под конец программы ушёл на бар. Там было хуже слышно, совсем не видно сцены, и Адам даже обиделся. Ему этот вечер понравился, он собой был доволен. Может, загордился? — Адди, ты можешь… А, ладно. Вот, держи свой чай… — Томазо оставил на столике деньги и ушёл, но Адам догадывался, о чём могла быть его просьба. С тех пор гостей с собой незнакомец не брал, но всегда делал хороший чек. А ещё через месяц, в конце октября, кажется, администратор подошёл к нему со странной просьбой. Которая тут же стала интригующей, когда он передал лист бумаги. На нём было название — Ференц Лист «Пляска смерти». Адам сыграл. Прикрывая глаза, он видел чёткие ровные буквы на бумаге. Почти каллиграфический почерк. Интересный характер у поклонника его таланта. Он не хотел опошлять. — Спасибо тебе… — прошелестело в темноте, и снова сначала были глаза, восхищённые, сегодня улыбчивые, а потом уже и мужчина, пожелавший «Пляску». — И вам, хотя это не любимая моя «Пляска смерти»… — А какая любимая? — в этом вопросе был неподдельный интерес. Не нарочитый, а просто искренний интерес. — А давайте, я вам в следующий раз сыграю? — Сколько? — вдохновенно спросил гость, и Адам не смог сдержать брезгливую гримасу. — Сыграю, просто потому, что она моя любимая. Не за деньги. Вы и так мне всегда щедро показываете свою признательность за моё исполнение, — холодно, отстранённо ответил скрипач и хотел уже попрощаться, но незнакомец не дал. — Ну, прости. Не хотел обидеть. Прости, сыграй, если захочешь… — Сыграю, — пообещал Адам. — Приходите ещё. Это было похоже на прощание, и глаза мужчины стали совсем печальными. Как и глаза напротив. — Приду, ты же знаешь, я каждый… — Знаю, — чуть тише ответил Адам и кивнул. — Я ведь знаю, почему вы приходите сюда. Не пойму только, зачем? Глаза незнакомца расширились в панике, а губы плотно сжались в виноватую линию. — Знаешь? Я тогда… Мне, наверное… Я не хотел тебя унизить или оскорбить… — и не видя сопротивления или отрицания. — Ты не против? — Поклонников классической скрипки? Мистер… — Поль. Пожалуйста… Адам кивнул: — Поль, мне жаль, что я не могу вам ответить взаимностью. И могу только надеяться, что моя скрипка и моя музыка станут для вас утешением. Я не могу запретить вам смотреть, да и ребята из сервиса меня живьём закопают, если узнают, что я вас прогнал. Но, простите, я люблю женщин… И не думаю, что вы станете унижаться до постыдных вопросов, за сколько я разделю с вами постель… Ужас на лице Поля был настолько красноречив, что Адам смутился. Не стоило самому всё делать мерзким. — Я бы не посмел. Не посмел так… Я хотел лишь услышать Листа, и твой голос. Увидеть улыбку. Прости… Он не появился в следующий раз. И потом тоже. И ближе к Новому году Адам подумал уже, что больше его не увидит. Смутил… Обнаружил свою просвещённость… И Адам об этом сожалел. На праздники темп его жизни всегда ускорялся. Зима с её волшебством, которое всем хотелось отщипнуть по чуть-чуть. И он тоже поверил, что новогодний вечер обрадует его чудом, только вышло не так, как думалось. Томазо передал ему футляр. Не новый, красивый до одури, и, наверное, ещё до того, как открыть его, Адам знал, что это. И от кого. Это было слишком дорого. Слишком тонко. Это было то чудо, которого он не ждал. Но и в этот раз не было его глаз в толпе. Лишь его новогодний презент. В новом году снова появился взгляд. Непростой, тяжёлый, сложный. С помесью непонимания, тоски и яркого страха. Он никогда не оставался теперь до конца. Лишь украдкой, будто насильно заставлял себя увидеть, услышать, и снова исчезнуть. А на праздник глупого сердца он пришёл с дамой. Старался улыбаться. Старался слушать. Её, только выходило всё лучше скрипку. А скрипка ему пела о том, как Адам рад, что тот нашёл своё счастье, нашёл того, кто разделит с ним день или год, того, кто украдёт его у одиночества. И в глазах Адама горело облегчение, что всё прошло, что хороший человек встретил любовь. Только хватило одного взгляда, прямого, откровенного, до тошноты искреннего, чтобы понять — не прошло. Не отпустило. Держит, крепко, цепко. Совсем держит. Безнадёжно. Струна лопнула. И снова он каждую пятницу. Один. Слушает. И по мере того, как худеет Адам, по мере того, как даже мажорные «Шутки» становятся плаксивыми кляксами в репертуаре, всё больше и больше чернеет. В конце концов, просится за кулисы. Сколько словил за такое вопиющее нарушение правил ресторана Томазо, даже думать Адаму не хочется. Работа на кону. Видимо, досточно. — Как мне помочь? — спрашивает Поль, пропустив приветствие. Замечает синяк на руке, и темнеет глазами. — Как помочь? — Приходите ещё, Поль. Большего не нужно. — Адам! — он имя произносит и замирает. Будто сделал что-то недозволенное, неприличное. — Адам… Как мне помочь? Я же вижу… — он растерян. Правда. Растерян. Не знает, как предложить ещё, чтобы не обидеть, не задеть… И в этот момент похож на ребёнка. И хочется так его защитить… Адам подходит ближе и берет его за руку. Просто, как мальчишку из соседнего двора. — Поль, мне двадцать четыре года. Я справлюсь. Сам. А Поль смотрит на их ладони вместе, и не моргает. Тихонько сжимает своей, и прикрывает глаза. — Сам, — повторяет он и кивает. — Прости. За настойчивость. Было бы проще, будь ты одним из тех, кто чётко знает, что хочет продать и за какую цену. Вот только, будь ты таким, я бы, верно, и не посмотрел… Адам, — он снова имя говорит, как молитву, замирает, снова. Будто что-то очень плохое сотворил. — Если ты захочешь… — он подбирает слова, но слышно, что не в первый раз он говорит это, словно тренировался, — у тебя будет целый мир под ногами. Если захочешь быть рядом. Как друг, как близкий, родной. Как чужой, но тёплый и вежливый. Как неравнодушный. Я никогда не смогу отказаться от этой надежды. Что однажды ты этого захочешь — на час, или день, или навсегда… — Поль… — Нет, просто нет, просто не нужно. Слышать не смогу… Прости… Убегает. Как ребёнок, ей богу. Но ему нужно было это сказать. А Адаму нужно справляться. Самому. К середине весны невыносимо. Спать на плоском, платить за мамину сиделку, играть становится трудно от воспалённых суставов. Ему уже двадцать пять, но руки много старше. И Поль это видит. Но только плотнее сжимает губы, когда слышит, как ноты фальшивят. А дома, дома вечно ноющая, угрожающая жена. И долги, долги страшные, абсурдные, дикие. Чужие, но вечные. А с новым хозяином дома всё только хуже. Поль пропадает, теряется на несколько недель, и это становится совсем страшно — потому что всё меньше поклонников у талантливого, но уже не столь искусного скрипача. А долг всё тот же. И теперь уже супруга почтенно интересуется, а где же тот фанат, что купил ему скрипку. И Адам впервые теряется. Понимает, на что намекает Трисс. Вцепляется в скрипку руками и вылетает за дверь. Играть на таком инструменте — это таинство. Это рождение бога в себе. Это искусство в самой своей сути, глубине, силе. Он о таком не мечтал, и как же теперь отказаться? Но отказываться не приходится. Трисс назвала её цену Тренту. Он забрал её. Долг стал меньше почти ни на что. И Адаму страшно, что Поль увидит, что он не играет больше на его подношении, не иначе. Увидит, поймёт, и это ранит его в самое сердце. Но Поля всё нет, Адам не чувствует взгляд, он не видит его в толпе. А Трисс всё очевиднее намекает, что можно было бы и попросить, а не заработать. Или заработать своими руками, но не игрой на опостылевшей ей Виоле. И он бы сказал, чтоб катилась вон, только мать на её руках. Только жить так сложнее и горше, одному, и только скрипка его выражает всю боль и печаль. Вечера тоски собирают аншлаги. Сегодня такой. Сегодня Адам мечется по гримёрке. А потом решается. Он сегодня не будет играть. Его быт довёл его до края отчаяния. И всё вроде, как обычно, летняя жара, синяки на руках и спине от постоянных напоминаний о цифрах на счётчике, лёгкое головокружение от голода. И публика, ожидающая истеричной и горькой скрипки. Но сегодня в зале он. Так долго, так долго не было. Дольше, чем зимой. И скучал по глазам. По бездне. По теплу. И сегодня Адам не будет играть, не покажет ему, что его скрипку сменил старый инструмент из ломбарда. Он стоит у чёрного хода, нервно перебирает русые пряди, собираясь с силами, чтобы выйти со сцены прямо к нему, когда на глаза попадает журнал. И становится ясно, почему Поль — просто Поль без фамилии. Потому что фамилия обяжет. Томазо уже должен озвучивать его выход. И должно быть, гости недовольны. Как и Томазо. И возможно, работы у него теперь тоже нет. Но силы… Они там, в его двадцати трёх. Двадцати двух. В двадцать четыре они его тоже не оставили. А сейчас вот… Четверть. Для кого- то половина. А кто-то уже всю прожил… Нет, это не о том самом. Это о здесь и сейчас. — Адам… — тихий голос. Узнанный. — Пойдём. Пойдём, поговорим. Теперь уже он ребёнок. Его за ручку в машину — большую, красивую. Назад, где прохладно. Его под локоть в гостиную — тоже большую, красивую. С дубовым столом и фарфором. Его за плечи легонько на стул к сервированному ужину. Ждали. А он даже думать не может. Мысли молчат. И он молчит. — Адам… «Зачем?» Чтобы видеть тебя. Тебя, а не тень под гнётом обстоятельств. Ты всё знаешь, Адам, но «самому» не обязательно. Я хочу видеть, как твоя скрипка играет Паганини и Баха. Огонь и лёд в глазах… Живи, пожалуйста, живи, Адам, а ты всё гаснешь… — Мне двадцать пять, Поль. Я знаю, зачем богатые мужчины привозят домой молодых людей, — он встаёт, мимо хозяина проходит в спальню, на ходу снимая фрак. Срывая бабочку, стаскивая рубашку. Руки на ремне деревенеют, а отражение в зеркале подтачивает его уверенность — синяки выглядят некрасиво. Но у него и работы-то уже нет. И это шанс. Последний. Брюки на полу, глянец туфель издевательски отражает потолок. Он лежит на постели, чуть холодной, шёлковой, такой нежной. И боится. Того, что произойдёт, если Поль войдёт сюда, и того, что произойдёт, если нет. Он боится, теряется в страхах, не зная, что хуже. Он засыпает. Просыпается заполночь. Голодно. Он накрыт простынёй — жарко. И только сев на кровати, видит — его бездна смотрит в него. Поль стоит на другой стороне спальни. Привычной тройки нет — лишь свободные брюки и рубашка. Он босой и похож на изваяние — так он недвижен. Поль смотрит. Снова. И снова. Даже коснуться боится. Адаму смешно. Опять ребёнок. И страшно, потому что он знает, кто такой Поль. Он встаёт и как есть подходит ближе. Берёт его за руку и кладёт на свою грудь, туда, где сердце. — Спасибо. За скрипку. За глаза. За вас, Поль, спасибо. Вот прямо отсюда, спасибо. — Адам, — совсем хрипло, порочно, на грани фатальной ошибки срывается. Он понимает. Прикасается рукой к его паху, прижимает. — Я ничего не умею, Поль. Вы научите? Ответа нет долго, а глаза закрыты. Они наедине, но на какие-то минуты Адаму кажется, что он совсем один. Его рука всё там же, и он интуитивно, не нарочно начинает ласкать, сминать, однако слишком заворожен своим страхом, чтобы замечать это. — Сколько тебе нужно, Адам? Чтобы всё решить. Всё, что можно. «Он знает» — проскакивает мысль. — «Он знает всё: и цифры, и Трента, и маму…». И кажется, что назови он ответ правильный, точный, не больше, не меньше, всё будет хорошо. Надежда будет… Только правильный ответ другой. Для Адама другой. — Одна ночь. Вся, до рассвета… Поль открывает глаза, и становится ясно, что он свою фамилию оправдывает, лишь перед Адамом представая другим. — Что покупаю, я услышал. А теперь назови, за сколько. Адам улыбнулся. Мягко. Так, что Поль снова смущён, а ещё заразительно, но этого хмурый-сердитый себе позволить не может. — Мне нужна от вас вся эта ночь. Покажите мне, «почему…» Вы сказали «зачем», сказали «почему». Покажите теперь… Почему вы приходите… Покажите как сильно… Как нежно… Как именно Вы… Поль. Денег я не возьму. Одну ночь рядом. — Ты любишь женщин, Адам, — покачал головой мужчина, вопросительно глядя на него. — Да, — потом он прижался сухими губами к его кисти и добавил, переплетая пальцы, — А меня любит мужчина. И мне это нужно — чувствовать. — Если тебе от меня нужна одна ночь, то что я получу взамен? — улыбнулся теперь и Поль, отмирая, вдыхая, оживая с каждой секундой. — Мою любимую «Пляску смерти». Вы не слышали её. Устроюсь на работу, и дам вам знать… — аккуратный шаг спиной вперёд, потянуть за собой. К постели. Так правильно. Так тепло. — Я предпочитаю приватные выступления. Где есть всего трое: внимающий, дающий, и она… И никого кроме… — теперь Поль смотрел, пытаясь найти сомнение в глазах, печаль или сожаление. Но была только жажда и интерес. — Тебе не страшно? — спрашивает Поль, отчего-то зная, что нет, не страшно. Адам ложится на простыни, размещается так, чтобы быть в центре. Он не знает, как выглядит сейчас. Но то, что видит Поль, тому нравится. Не так. Он восхищён настолько, будто не может поверить своим глазам. — Не с вами… — такое восхищение может вызвать опасение, но Адам честен. Он не боится. Хотя ещё вчера ночью он не верил, что сможет почувствовать ещё хоть один счастливый момент. Особенно без инструмента в руках. — Тебе предлагали подобное? — это лишний вопрос, ведь ответ на него уже известен. — Не вы… И этот ответ — много большее, чем Поль мог ожидать. — Отдашься мне в эту ночь и не пожалеешь? Не усомнишься? — Поль присел на край постели, в нерешительности задержав руку над его коленом. Оно было хрупким. Таким невинным, как и сам Адам. — Я не знаю, Поль. Вы не дадите мне пожалеть, так? — Ты не хочешь меня, Адам. Ты не хочешь… Парень резко поднялся и накрыл его губы пальцами, не давая продолжить. — Вы хотите меня. Да, но не только. Прикоснитесь ко мне, наконец. Поль, прикоснитесь ко мне… Поль легонько провёл по щеке ладонью, убрал прядь волос со его лба. А потом коснулся губ Адама робко, едва уловимо. — Хочу. Даже так — из жалости и отчаяния — не могу… Не могу отказаться от этого… Сил нет… И этот поцелуй трепетный, но другой. Жаждущий. — Не отказывайте мне, Поль. Хочу почувствовать телом то, что всегда чувствовал душой. После первого пламени удовольствия он уже никогда не сможет играть Паганини по прежнему. После стыдных и дерзких касаний языком Вивальди из-под его смычка никогда больше не будет таким выхолощенно идеальным. После той объемлющей, мягкой нежности, после бережной и такой чуткой любви даже «К Элизе» превратится в оду, в крик, в исповедь. И глупостью покажется беглая мысль, что он вытерпит, выдержит, вынесет эту ночь, чтобы вернуть хоть толику благодарности Полю за его Внимание. За то, что он для Поля стал кем-то. Важным… И удивляется теперь своей правоте, когда просил не отказывать ему. Поль с ним всю ночь. Весь ненужный, слишком скорый рассвет. Он смотрит так, будто боится уснуть. Не решается озвучить вопрос, но свой страх скрыть не может во взгляде. Он засыпает, лишь когда Адам мягко касается его груди и укладывает голову так, чтобы слышать сердце. Он убегает. Выходит за дверь боязно, будто кто-то его остановит, застегивает рубашку на улице, не видя гадостных, понятливых взглядов прохожих. Он никогда этого подарка не забудет. И играть будет теперь иначе. Он проснулся этой ночью, хотя не сомкнул глаз ни на минуту. Только жмурился от наслаждения и скрывал за ресницами яркие вспышки от страсти. Ему идти домой — как в ад. Ноги тяжелеют с каждым шагом. Но одна только мысль, что он мог это продать, замораживает нутро. Это было по любви. И пусть Адам в ответ подарил лишь своё тело и свою благодарность, это была любовь к нему. Такая, какой он не знал никогда. Всё в прошлом становится до унижения пустым. Его никогда не любили. Музыку, внешность, супружество в себе, гордость за сына. Его — никогда. И дальше идти он не может. Садится на лестнице где-то между тем миром, в котором жил столько лет, и тем, который покинул только что. Но и назад вернуться он не может. Он возвращается в ресторан, где только-только открывает двери Дотти — скоро доставят свежую рыбу. Забирает свои вещи — скрипку и свёрток с одеждой. Портмоне с грошами. Туда, где Трисс будет похабно лаяться и мать глядеть пустыми глазами, не узнавая, он не вернётся. А в следующую пятницу будет стоять за углом ресторана, где собираются гости послушать уже другого музыканта, будет жадно высматривать чужое авто. Поль выйдет из зала спустя пять минут. Он будет разбитым, больным и потерянным. Он будет долго стоять на крыльце, смущая швейцара. И вина в его глазах так остро пронзит в самое сердце, что Адам в ужасе скроется за стеной. Он об этом совсем не думал. Поль приходит сюда снова, и Адам едва успевает решиться, чтобы передать записку водителю. Тот смотрит на него обвиняюще, строго. Но молча кивает. «Это не Ваша вина». И Поль звереет. Он кричит страшно, больно, он воет, как раненый дракон. Он вылетает из машины, и бьёт, бьёт по металлу и камню, и это не страшно, это вызывает сочувствие, стыд и вину. Но Адам убегает. Он бежит, не зная себя. Кладовая в общежитии и обед в студенческой столовой. Очень скудный заработок и долгие часы уроков для тех, кому нужен репетитор. Было лишь пять дней на этой неделе, но они уже стали рутиной. Совесть не цапарает больше. Его никогда не любили. Не там, не в том месте, которое он считал домом столько лет. Он просыпается рано, убирает кровать, ухаживает за своей скрипкой, стараясь не обижать её воспоминаниями о той, другой, которую отняли. Которая стала чудом в его жизни. Не из-за цены. Он чувствует себя странно, выходя из единственной комнаты, которую ему выделил комендант по старой памяти. Он улыбается. Без причины. Без скрипки в руке. Но это не про него. И выйдя из общежития он понимает — пришла беда. Их трудно не заметить. Двое. И сталь в глазах. Его не трогают. Не касаются совсем. Взглядов достаточно. Он не смотрит в окно. И не думает ни о чём. Просто слушает тишину. И когда они останавливаются, накатывает страх. Потому что они не у Трента. Страх превращается в панику, ему трудно сделать нормальный вдох. Но дверь авто открыта. И перед ним аккуратная дорожка, ведущая к лестнице. Дверь в дом тоже открыта. В проёме никого нет. Выбора тоже. Он шагает медленно, но старается делать это уверенно. Поднимается наверх, входит по уже знакомому коридору на первый этаж. Ещё одна дверь приоткрыта. Другая. Эту он не видел. За ней комната. Небольшая, но крохотной её не назвать. На подставке его скрипка. Та… Та самая. Она светится своей силой, и так хочется прикоснуться… За спиной раздаётся жёсткое. — Ты должен мне, Адам, — злое, но всё равно разбитое. — «Пляску…»! Играй! Дрожь в пальцах всё не унять. Но всё становится проще, правильнее, когда его бездна снова смотрит в него. И он играет. И теперь только для него. Не отпускает взгляд. Смотрит в глаза, отвечает на его вопросы, задаёт свои. Это пляска смерти. Извращенный, тянущий жилы танец. Хочется, чтобы он длился дольше. Ещё дольше. Но музыка вечна лишь в сердце. Постепенно и последняя нота стихла. — Забирай и уходи, ты больше мне ничего не должен. Вдох. Прикрытые глаза. Плавный выдох. Адам ставит скрипку на подставку. Их молчаливый разговор был… Не полным. Не достаточным. — Её место здесь. — Она твоя, — настойчиво и чётко. Категорично. — А моё рядом с ней. — Ты не вещь, чтобы стоять на подставке, Адам… — уже яростно, уже не понимая, уже теряясь в неоднозначности. — В вашем доме, — тихо, с румянцем на скулах, с завешенными чёлкой глазами. С сердцем, которое вот-вот выпрыгнет из груди. С полной сумятицей в голове и ровным пламенем горящей истины в душе. Поль широко раскрывает глаза. Его губы чуть приоткрыты, шепчут что-то. А руки то сжимаются в кулаки, то безжизненно распахивают ладони. Он делает несмелый шаг. Второй. А потом падает на колени перед мужчиной, который прячет взгляд. Длинные музыкальные пальцы вплетаются в его волосы сами, и ищущие глаза находят, наконец, ответ в глазах Адама. Он растерян, немного сбит с толку коленопреклонным и неверяще восхищённым, но на самом деле сейчас просто видит то, что видел и всегда, в таком ясном и простом действии: Поль покорён, и это произошло не тогда, не в спальне. Он всегда словно готов был вот так встать перед ним. А сейчас просто исполнил веление своей души. — Скажите мне, Поль… Скажите, что я не ошибся… Он сгрёб ладони Адама в свои руки, приложил к своим губам, исцеловал каждый пальчик. — Рядом со мной, Адам, твоё место рядом со мной… Везде, всегда рядом со мной… Ты… — вдох, и совсем не умеет он задавать такие вопросы. — Да, останусь. Да, буду… Поль отпустил его руки, и тут же повеяло холодом, не тем, приятным в летней духоте, а отстранённым и диким, как ветер. Они сами взметнулись снова, запутываясь в волосах, перебирая пряди, лишь бы хоть так касаться. — Но ты не… Не такой, как я… Ты не любишь мужчин… Меня… Просто знай: это не клетка, это подарок мне, и ты волен уйти, когда почувствуешь, что твоё место где-то не… Рядом… — это пылко, как обещание. Честно, хоть и царапает фантомной болью от того, что ещё не произошло. — Вы только не лгите мне, Поль… А моя скрипка лгать не умеет…