Знавал я одного dh’oine...

— Знавал я одного dh’oine, — тянет Йорвет, болтая трубочкой в стакане, — похож на тебя был, Роше. Такая же рожа серьезная, куртка на все пуговицы застегнутая… И, как и ты, все в шляпе ходил. Даже в помещениях не снимал. Лысину, наверное, прятал. Роше фыркает и просит бармена повторить ему бурбон. До закрытия бара меньше часа, но посетителей еще много: столики почти все заняты. Люди пьют, смеются, разговаривают, официантки снуют туда-сюда, умудряясь удерживать в руках по несколько литровых кружек. Свет приглушен, играет музыка, пахнет мясом и кальянным дымом. Роше и Йорвет сидят за стойкой друг напротив друга уже давно, ведут напряженный разговор за выпивкой. Йорвет расправляется с третьим коктейлем, Роше только что опустошил вторую порцию виски со льдом. Тарелка с закусками, стоящая между ними, словно баррикада, все пустеет и пустеет: на ней осталось несколько ломтиков картошки, пара гренок и кусочек сыра камамбер. Роше надеется, что Йорвет уступит ему картошку, а сыр заберет себе. Не извращенец он, угощаться вонючей плесенью. Бармен ставит на стойку стакан со свежей порцией бурбона. Роше делает маленький глоток, касаясь губами кубика льда. — И что же стало с тем человеком? — Грохнули, — пожимает плечами Йорвет, будто речь идет не об убийстве, а потерянной монете в десять крон. — Прихлопнули, как комара. Раз — и нету. А важный был мужик. Какой-то, говорят, большой начальник. — И ты как, порадовался? Йорвет снова пожимает плечами и кладет себе в рот ломтик картофеля. К камамберу не притрагивается, ушастая сволочь. Он поправляет бандану на голове, она приподнимается, обнажая нижний край правой глазницы. Под темно-красной тканью, выгоревшей на солнце от долгой носки, зияет черная пустота. Будто пропасть. — А я вот знавал одну дамочку, — начинает Роше. — Неприятная была особа. Интриганка та еще, все хотела денег и власти заполучить, считай, по головам ходила. — Тоже dh’oine? — уточняет Йорвет. — Да, хотя такие, как она, позорят род людской. — То вашему роду есть, куда дальше позориться. Роше кидает на него злобный взгляд, но получает в ответ лишь ехидную усмешку. Отпивает бурбона и морщится, чувствуя, как спирт щиплет язык. — Так что с дамочкой? — Нарвалась на одного ублюдка. А он ее поймал, запер в подвале и вырвал ей глаза. Теперь она с повязкой ходит, на стены натыкается. — Поучительно! — закатывает Йорвет свой единственный глаз. — Ты намекаешь, что мне со второй гляделкой пора расстаться? — Думал, может, вы знакомы, — говорит Роше. — Ходите в клуб по интересам, ну, знаешь, вроде этих совместных посиделок алкоголиков или тех, кто пережил травму головы. Хотя какой вам клуб по интересам? Вы же друг друга в глаза не видели. Йорвет злобно хмыкает, проглотив подколку. Не реагирует, только с нажимом проводит пальцами, по отполированной барной стойке, оставляя на темной столешнице влажные следы. Видать, от напряжения вспотели ладони. — И ты был рад? — спрашивает он. — Чему рад? — не понимает Роше. — Радовался, когда ее ослепили? Представлял, как тот ублюдок подходит к ней, держа в руке эту заточенную ложку для вырывания глаз, забыл, как она называется. Как приставляет к ее глазнице, а она кричит, пытается отбиться, шипит проклятья… — Йорвет, перестань! — А потом уже и говорить не может, от ее речи остается только вой… — Йорвет, хватит! — Она оседает на пол, плача кровавыми слезами, а ее глаза валяются на грязном полу, как потроха у мясника под лавкой… — Йорвет! — не выдерживает Роше. И лупит кулаком по стойке. Тарелка с остатками закусок вздрагивает, стаканы тоже. Посетители в баре разом замолкают, оглядываются, перешептываются, пытаясь понять, что произошло. Бармен оборачивается к Роше, в его глазах немой вопрос: парни, все нормально? Нихрена не нормально, ответил бы Роше. Мы сидим тут уже больше часа, пьем, а все не пьянеем. Этот одноглазый ушастый выродок сводит меня с ума, я хочу его повесить, пристрелить, хотя бы нос ему сломать, чтобы стереть с его лица эту надменную улыбку. Налейте ему яду, бармен. Полный стакан, за мой счет. Льда и лимона можете не добавлять, перебьется. Несколько невыносимо долгих секунд они сидят в тишине. Роше молчит. Йорвет тоже. Бармен протирает стаканы. Из колонок, скрытых где-то в углах зала, играет тихая спокойная музыка. Вроде бы старая рок-баллада. Что-то про любовь. — Мне нужно закурить, — говорит Роше. — Я выйду. *** На улице накрапывает мелкий дождь, и Роше прячется от него под козырьком крыльца. Уже темно, редкие машины проезжают по улице, фонари горят, испуская рассеянный желтый свет. После душного бара на улице свежо, прохладный воздух щекочет ноздри, и Роше даже жаль зажигать сигарету и вдыхать горький едкий дым, но успокоиться нужно. После разговоров с Йорветом его успокаивает только сигарета. Даже бурбон уже перестал помогать. Роше курит, выпуская дым в воздух, смотрит на стоянку, на парк сразу за ней. На другом конце крыльца курят две молодые девицы, обе в блузках с декольте до пупа и в коротких юбках. Смеются, держась друг за друга, неустойчиво стоят на высоченных каблуках — выпили, видать, уже немало. До Роше долетают обрывки разговоров и дым ароматизированных сигарет. Кажется, ваниль или клубника. — Гадость, правда? — раздается за спиной. Голос незнакомый, слишком низкий и хриплый. Не такой, как у Йорвета, у того голос выше и мелодичней, но кому, кроме него, пришло в голову поговорить? Роше оборачивается и видит бармена, который несколько минут назад повторял ему порцию бурбона. Тогда Роше не рассматривал его, а сейчас замечает, что у него напряженное хмурое лицо, складка между бровей, а в длинных черных волосах, собранных в хвост, мелькают светлые пряди. «Такой молодой, а уже седина на висках, что же с ним случилось?» Роше поправляет шляпу, чтобы не съезжала на лоб. — Вы про ароматизированный табак? — спрашивает он. — Это табаком-то не назовешь, — говорит бармен. — Не угостите сигаретой? Я забыл свои. — Курить — здоровью вредить, — говорит Роше, протягивая ему открытую пачку. — А пить — вообще самоубийство, — отвечает бармен. Роше кивает и подносит ему зажигалку. *** Когда он возвращается, Йорвет успевает опустошить наполовину его стакан и расправиться с остатками закусок на тарелке. Рядом с бокалом лежит счет, поверх него чек и несколько купюр чаевых для бармена. «Может, на эти деньги он купит, наконец, себе сигареты, и не станет больше клянчить у меня», — думает Роше. — Сколько я тебе должен? Йорвет отводит взгляд, сминает чек в руке и прячет в карман куртки. — Допивай, — говорит он. — Бар скоро закроется. *** До квартиры Роше — двушки на первом этаже добротного кирпичного дома, — идти несколько кварталов, минут двадцать, если не торопясь. До квартиры Йорвета — тесной студии под скатом крыши высотки, — ехать больше часа, даже если повезет не попасть ни в один затор. Время к полуночи, дороги почти пустые, и Йорвет мог бы вызвать такси, но он упорно идет пешком, говоря, что хочет проводить Роше до дома. Роше думает, что у Йорвета попросту не осталось денег на такси. Он все спустил на выпивку, за каким-то чертом рассчитавшись за двоих, да еще докинув чаевых бармену. Наверное, не на сигареты. Наверное, на краску для волос — седину закрасить. Будь проклято все, но Роше сам готов заказать Йорвету такси, лишь бы не терпеть его всю дорогу до дома. — Знавал я одного бармена, — говорит Роше, продолжая прерванный разговор. — Он раньше сапожником был, а потом устал от разъездной работы. Переквалифицировался вроде как, хотя сапожником быть ему больше шло: разговаривал он одним матом, и напиться иной раз любил, так, чтобы в стельку. — И что? — спрашивает Йорвет. — Отравился метиловым спиртом? Бутылкой по голове ударили? — Нет, его раскусили. Что сапожник, что бармен — это все были легенды. А на самом деле он работал на разведку. Видел я его личное дело: заслуг столько, что медали некуда вешать. — И как же прокололся этот профи? — Да как — по пьяни, ясное дело. Перепил, заболтался с красивой женщиной, она увела его в номер и там все у него и выведала, прямо в процессе плотских утех. Наутро он проснулся — ее уже нет, а на пороге его ждут с распростертыми объятиями… В тот же месяц расстреляли, сволочи. Мы и апелляцию подать не успели. Хотя это ничего бы не дало. Роше опускает голову и смотрит себе под ноги, чтобы не видеть насмешливой улыбки Йорвета, хитрого прищура, чертиков, пляшущих в единственном глазу. Дождь все моросит, капли собираются в полах шляпы Роше, падают на землю при каждом шаге. Хочется снова закурить, чтобы отогнать плохие воспоминания, но Роше передумывает и запахивает полы пальто, укрываясь от ночного ветра. Йорвет неслышно ступает чуть позади. Тень от его долговязой фигуры скользит по асфальту. — Вы дружили? — спрашивает он. — С кем? — С тем шпионом, который бармен, а в прошлом сапожник. — Можно и так сказать, — говорит Роше. — Приятельствовали. — Соболезную. Жаль, что так вышло. Йорвет подходит ближе и осторожно проводит ему по плечу кончиками пальцев. Опускает руку, берет под локоть. Сквозь тонкие рукава Роше чувствует, какие у него горячие ладони, и дергается, инстинктивно пытаясь отшатнуться. — Брось, Йорвет, нихрена тебе не жаль. Ты радуешься, что в мире стало одним dh’oine меньше. — Dh’oine — ублюдки, отрицать не стану. Мне не жаль его, просто у тебя было такое грустное лицо… — Ты порадовался, да? — Вот я еще буду радоваться твоей кислой роже. — Отпусти мою руку! — Роше, послушай… — Йорвет! — рявкает он. Тот убирает руки в карманы и отходит на пару шагов. Они останавливаются и смотрят друг на друга, не моргая. Роше сдвигает шляпу на затылок, чтобы Йорвет видел его глаза. Йорвет приподнимает бандану, чтобы Роше видел его левый глаз и пустую правую глазницу. Между ними повисает тишина, нарушаемая только легким шумом ночного ветра. — Зачем мы это делаем?! — не выдерживает Роше. — Зачем напиваемся вместе, говорим друг другу это все?! Все эти ужасные истории, издевательства? Проверяем друг друга на прочность? Ждем, кто первый даст слабину?! — Насчет тебя не знаю, — отвечает Йорвет. — А что до меня… Я просто хочу увидеть на твоем лице какие-нибудь эмоции, кроме угрюмой злобы. Тебе не идут сжатые губы, сердитый взгляд и складка между бровей. Выглядишь так, что тебе врезать хочется. — А мне, когда я смотрю на тебя, хочется вырвать тебе левый глаз. — Может, хочешь спросить, как я лишился правого? На лице Йорвета усмешка, но неискренняя и печальная, будто он обманывает сам себя. На секунду Роше даже кажется, что в уголке его единственного глаза поблескивают слезы. Наверное, это из-за дождя. Такие, как Йорвет, никогда не плачут. — Нет, — говорит Роше. — Не хочу. Как и не хочу знать, почему у нашего бармена были на висках седые пряди. Я хочу прийти домой, сбросить это промокшее пальто, принять горячий душ и лечь спать. И чтобы твоя одноглазая рожа больше не мелькала у меня перед глазами. — Хорошо, — кивает Йорвет. — Хорошо. Я пойду сзади, чтобы ты не видел меня. Идем, dh’oine, я собирался проводить тебя до дома. — Я сам дойду, проваливай! — Хорошо, я просто пойду в том же направлении. Мне все равно в ту сторону. — Вызвать тебе такси? — предлагает Роше, решившись, наконец. — У тебя же денег, поди, не осталось. Йорвет усмехается и поправляет воротник куртки, морщась от затекших за шиворот холодных капель. — Не надо, — говорит он. — Обойдусь. *** У подъезда Роше останавливается и опускает руку в карман, нащупывая ключи. Йорвет стоит рядом, глядя себе под ноги. Времени первый час ночи, во дворе ни души, только лает собака где-то вдалеке, да на ветру скрипит под козырьком подвесной фонарь. В его свете блестят капли дождя на листве обломанного куста сирени и давно не стриженной газонной траве. — Йорвет, уходи, — просит Роше. Йорвет не двигается с места. — Проваливай! — напирает Роше. — Ты вызвался меня проводить, я терпел тебя до дома и не собираюсь терпеть ни секунды больше, убирайся. — Да, — отвечает Йорвет, — сейчас. Я хотел спросить, когда снова в бар пойдем? — Никогда не пойдем, мне надоело. — Виски там неплохой, верно? — У бармена противная рожа. — Да не противнее, чем у тебя, — ухмыляется он. — В каком-то смысле даже приятнее. Он хотя бы шляпу на глаза не натягивает, а казалось бы, тоже с сединой на висках. — Я не седину под шляпой прячу! — А что ты прячешь? Лысину? — Йорвет, твою мать! — свирепеет Роше. — Да что ты заладил: Йорвет, Йорвет… — Долго ты домой собираешься! Приглашения на кофе ждешь? Или тебе ускорения придать в обратную сторону?! — Ладно-ладно, — отзывается он. — Уже ухожу. До скорого, Роше. Не ори только, как недорезанный dh’oine, соседей разбудишь. *** Йорвет уходит, и когда его фигура скрывается в темноте улицы, Роше, наконец, поднимается к себе в квартиру. Пять ступеней до площадки первого этажа, нижний замок, закрытый на четыре оборота, верхний замок, который давно пора заменить, потому что его и слепая старушка заколкой откроет, темный коридор с давно нечищеным ковром и одинокой вешалкой для шляп, похожей в темноте на засохшее дерево. Роше снимает промокшее пальто, включает свет — загорается только одна лампа из трех — и когда уже он соберется поставить новые? Он разувается, подходит к зеркалу и стаскивает шляпу с головы. Дождевая вода, скопившаяся в полах, проливается на пол. Роше смотрит на себя: видит глубокую складку между бровей, из-за которой его лицо кажется озлобленным и недовольным. Видит под глазами темные круги, возникшие от недосыпа и пристрастия к крепкой выпивке. Видит порез от бритвы на щеке, трещины на обветренных губах, видит седину, от которой его темно-русые волосы выглядят так, будто припорошены снегом или пеплом. Роше не помнит, с каких пор у него седина. Была давно или после знакомства с Йорветом появилась? Мне тридцать восемь, думает он, мне тридцать восемь, а я угрюмый седой старик. — Знавал я одного dh’oine, — сказал бы Йорвет, — ты его, наверное, видел, Роше. Недовольный вечно, не улыбается никогда, будто эта жизнь ему в тягость, а ненависти в нем еще больше, чем во мне. Только я-то людей ненавижу, а он — сам себя. Многовато ему на одного ненависти. Вот и закрывается от нее полами пальто и своей нелепой старомодной шляпой. — И что с ним стало? — спросил бы Роше. — Помер, — ответил бы Йорвет, как всегда растянув губы в кривоватой ухмылке. — То ли спился, то ли сердце не выдержало. Поживем — увидим, но я уверен, что он плохо кончит. Шутка ли — столько седины в тридцать восемь лет? В голове голос Йорвета звучит еще красивее и одновременно невыносимее. Выругавшись себе под нос, Роше выключает свет. Коридор тонет в темноте, отражения больше не видно, а незримое присутствие Йорвета кажется теперь до того реальным, что Роше почти ощущает его дыхание. Сзади, на шее, будто Йорвет стоит у него за спиной. — А я вот знал одного эльфа, — сказал бы Роше, убеждая себя, что просто хочет прервать затянувшееся молчание, — которого я всегда ненавидел, мечтал увидеть, как он умирает. Невыносимый тип, ему нескольких секунд хватало, чтобы вывести меня из себя. Мы с ним раз в неделю встречались в баре, доводили друг друга до белого каления и головной боли, а потом расходились по домам. Сегодня он вызывался проводить меня, а потом ушел, хотя ему черт знает сколько пилить до своей квартиры — ночью пешком, через половину города. — Ты волнуешься за него? — ответил бы Йорвет, и Роше услышал бы сарказм в его голосе. — Нет, что я глупости говорю? Ты не волнуешься. Ты надеешься, что он попадет под машину или что на него в переулке нападут грабители, а поняв, что денег у него нет, перережут ему горло. В отместку за то, что ходит с пустыми карманами. Или за то, что он эльф. Dh’oine, чтобы ненавидеть нас, повод не нужен. Раз — и минус один остроухий. Ты бы обрадовался, Роше? Ты бы обрадовался? Я бы себе места не находил, я сошел бы с ума, будь ты проклят, сволочь одноглазая… — Заткнись, — шепчет он, — уходи… Трель дверного звонка разрывает тишину коридора. Удивившись, Роше включает свет и открывает. На пороге Йорвет — вымокший и замерзший. Свою красную вытертую бандану он сжимает в руке, дождевые капли блестят на его волосах, на лице, затекают в пустую правую глазницу. Роше не понимает, рад он его видеть или нет. — Все-таки такси? — спрашивает он наугад. — Все-таки седина, — грустно усмехается Йорвет. — Я так и знал. Отчего ты поседел, Роше? Жизнь тяжелая? Я вот знал одного dh’oine… Роше не дает ему договорить — сгребает его в охапку, выключает свет и захлопывает дверь.