На пьяную голову

Вернулись они домой ближе к ночи: расслабленные, счастливые и навеселе. По случаю выпуска нового хита, — да и просто, почему бы и нет? — Алишер решил в очередной раз нарушить свой сухой закон и останавливать его никто не собирался, хотя бы потому, что смысла это не имело. Как бы сильно Алишер не верил в то, что именно в этот раз у него получится обойтись без алкоголя, руки его сами неизменно тянулись к заветному сокровищу. Мало что могло заставить его одуматься. Казалось бы, Славе, как хорошему другу, следовало остановить его. Наставить на путь истинный, да и самому ограничиться парой-тройкой бокалов чего-нибудь лёгкого. Мучиться от головной боли и наблюдать за чужими страданиями совершенно не хотелось. Но так уж вышло, что один раз вместо шампанского ему попался коньяк, потом он решил распробовать, а затем и втянулся. По итогу вместо одного пьяного тела, как это бывало обычно, Азизу пришлось тащить домой сразу двоих. Благо, с его-то силами, усмирить он мог даже целую толпу таких же шумных и неконтролируемых доходяг, и компания доехала до трэп-хауса без каких-либо происшествий: Азиз не позволял высовывать головы из окон, открывать новые бутылки алкоголя, и, в принципе, вёл себя очень ответственно, за что ему потом непременно должны подарить медаль. Осознал себя Слава уже, когда, какого-то чёрта, валялся в одной кровати с Алишером, предположительно, в гостевой комнате. Голова не болела, да и не спал он пока: мысли текли медленно, не было в них ничего важного или тревожного. Хотя бы ради таких моментов стоит любить алкоголь. За тишину, за спокойствие. Он уже и позабыл об этом чувстве, ведь так давно не позволял себе много выпивать. Вспоминал подростковый возраст, вечные гулянки, и от омерзения к себе тошно становилось. Но когда в последний раз Слава вот так, без каких-либо мыслей, смотрел в потолок, а не думал о том, как же всё, сука, хреново? Вот и он не помнил. Со временем из беззаботной и счастливой, жизнь в трэп-хаусе превратилась в сущий кошмар. А виной всему это недоразумение, блаженно похрапывающее рядом. Не ведающее, как же Славе тяжело просто находиться рядом с ним, контролировать себя, свои мысли и эмоции. Не думать о том, не делать этого, не портить ничего. А сейчас, на пьяную голову, Слава думал об этом с некой лёгкостью. Его не тянуло плакать или бить стены, он думал об этом так же, как думал о голубом бескрайнем небе, хрустящих листьях под ногами, и запахе свежезаваренного кофе. Это просто есть и нет смысла противиться. Всегда бы так. Слава осторожно лёг на бок, вперив взгляд в чужую лохматую макушку. Алишер лежал полубоком, отвернув голову к стене. Рука сама собой потянулась к спутанным волосам, пропустив между пальцев отливающие золотом кудри. Сделать так в обычном состоянии, да ещё и когда Алишер трезвый, у него бы не вышло. Да он бы даже подумать себе о таком не позволил. Зато сейчас тот спит и о гнусных мыслях друга никогда не узнает. Не вспомнит о нежных прикосновениях, пропитанных любовью и отчаянием, не услышит заветных трёх слов… Любить этого идиота тяжело, но Слава никогда не хотел, чтобы это прекращалось. Он рад, что это Алишер. Рад, что именно этот человек терзает его разум и душу, потому что он уверен в нём. Алишер никогда не носил масок, не врал, в открытую заявлял о своих намерениях. Был самым искренним из всех, кого Слава знал. Наверное, если бы он признался, его бы непременно приняли, в этом нет сомнений, но Слава не станет обременять друга своими жалкими чувствами. Даже если от этого станет легче. Возможно, на самом деле ему просто нравилось страдать, и все эти мысли — лишь глупые попытки оправдать себя.  — Ты идиот, — в пустоту роняет Мэрлоу, поджимая губы, затем осторожно перекидывает руку через грудь Алишера и жмется к тёплому боку. — Скотина просто. Ты виноват во всём, нельзя быть таким… Алишер, похоже, спал, как убитый. Ворвись в комнату омоновцы со слоном на взводе, он бы и бровью не повёл. — Нельзя быть таким потрясающим, — в конце концов, выдыхает юноша в чужую шею, и утыкается в неё. Нос щекочут шелковые волосы, Слава трётся лицом о них, о плечи и шею, вдыхает запах: перегар, пот и дорогой одеколон. Сразу становится так тепло и хорошо, что не хочется отлипать от Алишера больше никогда. В груди всё стягивает. Сердцу не то спокойно, не то оно вот-вот из груди выпрыгнет. Голова теперь забита только мыслями об Алишере. Тот сейчас так близко, что Слава не знает, как будет жить потом, не имея больше возможности прикоснуться к нему вот так. Судорожно вздохнув, юноша пробирается холодными пальцами под чужую толстовку, обжигаясь от жара тела. Водит неспешно самыми подушечками пальцев по коже, прикрыв глаза и полностью отдавшись моменту, чтобы запомнить всё, как следует. У Алишера мягкий живот, надавив на который, можно ощутить твердые кубики пресса: в последнее время он мало времени уделял тренировкам, больше занимаясь алкоголем и фастфудом. Но Славе как-то всё равно, какое у Алишера тело: ему нравится трогать и изучать его, нравится каждая, даже самая неидеальная частичка этого человека. Совсем осторожно Слава целует его в шею, а затем замирает, прислушиваясь к дыханию. Как бы не разбудить... Алишер больше не храпит, но точно ещё не проснулся. Сглотнув и подумав, что потом будет корить себя за подобную вольность, Слава поднимает руку выше, к груди, по которой так же сначала медленно водит, а затем задевает соски. Боже… он такого даже в самых заветных мечтах не представлял. Не думал никогда, что будет трогать Алишера в таком ключе, да ещё и безнаказанно. Слава чувствует себя так, будто делает что-то неправильное, и, по сути, так оно и есть, но останавливаться он не намерен. Дыхание сбилось, стало жарко. Сладкое возбуждение уже подкрадывалось к нему и бороться не было смысла. Затаив дыхание, он теснее прижался к спящему телу, пахом вжимаясь в бедро Алишера. Слава проклинал себя, ненавидел, но продолжал беззастенчиво лапать друга, совершая нечто действительно безумное. Это аморально, вот так пользоваться положением Алишера. Слава чувствовал себя настоящим извращенцем, но, честно, сейчас ему уже было плевать на моральные устои: он устал терпеть и он хотел Алишера. Хотя бы сегодня. За все свои страдания, пролитые слезы и разбитые в кровь костяшки, он заслужил это. С этой мыслью юноша проводит языком по шее, ощущая соленоватый привкус, оставшийся на языке, и осторожно всасывает кожу, почти сразу останавливая себя: наверное, оставлять следов не стоит, мало ли. Поэтому он лишь водит языком по открытому участку кожи, изредка слабо покусывая. Когда Алишер вдруг мычит что-то и меняет положение тела, совсем поворачиваясь на бок, у Славы чуть сердце не останавливается. Впрочем, сегодня это происходит не первый раз. Он уже успел представить, как друг открывает глаза, в которых похмелье медленно сменяется пониманием, сжимает руку в кулак и требует объяснений. Несколько долгих минут Слава даже двинуться не решается, но, как ни странно, Алишер по-прежнему спал. По крайней мере, не спешил устраивать драку и веки не поднял. Слава успокоился. Похоже, удача благосклонна к нему. И нет бы принять это за знак, что пора закругляться, так нет. Он вновь прижимается к Алишеру и на этот раз его член упирается прямо тому в зад. От неожиданных приятных ощущений Слава едва ли не стонет. Стояк у него каменный. Каждое неосторожное движение вызывало новую волну удовольствия. Ладонь робко перемещается обратно на живот, но там не останавливается, идёт ниже. Сунуть руку в трусы Слава сначала не решался, не мог найти компромисс с самим собой. В конце концов, обойдя резинку штанов, легонько сжал член Алишера через бельё. Большой, — впрочем, кажется, у Славы побольше, — толстый и очень горячий, это ощущается даже сквозь одежду. Слава до боли прикусил губу. Провел рукой вверх-вниз, представляя, как бы ощущался орган без этой чертовой ткани, как бы пульсировал в его руке и истекал смазкой, а сам Алишер толкался в его кулак, находясь в сладком дурмане. Как бы сначала метался по кровати от удовольствия, а затем кончил, и его горячее семя обожгло кожу Славы. Слишком реалистичные картины мелькали в голове, чтобы называть их просто фантазиями: Слава толкнулся бедрами вперёд, теряясь между реальностью и мечтами. Хотел стонать в голос, но старался контролировать себя. Если Алишер проснется и обнаружит их в таком интересном положении… Впрочем, складывалось такое ощущение, что Слава напрашивался на это. Его движения были резкими, неаккуратными. Будь Алишер трезв, давно бы уже проснулся, но как же хорошо, что он выпил намного больше. Впервые Слава радовался его любви к алкоголю. Не выдержав этой сладкой пытки, свободной рукой юноша освобождает свой член от одежды, жмется им к джинсам алишера и беззастенчиво трётся о жёсткую ткань. С покрасневшей головки стекает вязкая смазка, ниточка прозрачной жидкости тянется от неё к чужим штанам: настолько Слава возбуждён. Задумавшись, он понимает, что это его первый «сексуальный» опыт. Ещё никого и никогда он не касался таким образом, чего не скажешь об Алишере, кожа которого была испещрена прикосновениями чужих людей, красивых женщин. Он бы хотел смыть все эти следы, заменить своими, никогда не ощущать другие запахи на Алишере. Хотел, чтобы тот принадлежал только ему. — Алишер, — жарко выдыхает он другу в шею, находясь на грани безумия. Затем обхватывает свой изнывающий без ласок орган свободной ладонью, совершает пару резких движений и с тихим стоном кончает; белёсая жидкость брызгает на чужие штаны. В висках стучит кровь, осознание произошедшего начинает понемногу проясняться в голове, но Слава не позволяет себе задумываться об этом и впадать в панику прямо сейчас. Словно сытый кот, он облизывает сухие губы и довольно жмурится. Отлипнув от Алишера, чтобы заправить член в трусы, утыкается носом другу в лопатки и вырубается, забыв о следах своего преступления. Впервые за долгое время Слава спал спокойно. И дело было совершенно не в алкоголе. Зато утром пожелал провалиться сквозь землю. Юноша сразу же рванул вон из комнаты, прячась в своей и даже запираясь изнутри. Будто Моргенштерн вот-вот проснется и начнёт долбиться в неё. Медленно юноша сполз по двери вниз, утыкаясь лицом в колени, обнял себя дрожащими руками. Он отвратителен. Ужасен. То, что он сделал, не заслуживает ни прощения, ни даже забвения: только самого жестокого наказания. Однако, чтобы получить по заслугам, Слава не рискнёт признаться во всём. Хах, ещё и трус… Так может и не было никакого чувства вины? Он помнил всё слишком чётко. Каждое действие, каждую свою мысль. И, помимо всеобъятного отвращения к самому себе, ощущал ещё и острую необходимость в том, чтобы повторить. Блять. Что он наделал? Самым сложным теперь было вернуться к прежнему темпу жизни, игнорируя произошедшее ночью, и вообще, делать вид, будто сам Слава не занимался всякими непотребствами, а спал. Главная проблема заключалась в том, что о таком врать он точно не сможет, не Алишеру уж точно — этому светлому человеку, ставшему едва ли не самым близким человеком. Да Слава выдаст своё состояние в первые минуты общения с ним, а если Алишер начнёт напирать и спрашивать, что случилось, противиться Слава не сможет. Слишком сильно он зависел от Моргенштерна, слишком просто тот мог управлять им. Нет… Слава должен сделать всё возможное, чтобы правда не раскрылась. Как он вообще мог подумать о том, чтобы рассказать всё? Как, по его мнению, Алишер отреагирует? Вряд ли обрадуется и начнёт петь дифирамбы. Может, Славина совесть и будет чиста, а вот лицо — нет. Он бы сам за подобное кого угодно ударил. Ладно, не кого угодно, один человек в этот список не входит. И, может, будь Слава симпатичной девчонкой, Алишер тоже не особо злился, так, поругался бы чуть-чуть. В конце концов, в обоих случаях это довольно аморально. Но Слава — это Слава, и если он скажет Алишеру, что лапал и дрочил на него, пока тот спал, такого финта друг точно не поймёт. И всё-таки, молчать будет сложно. Слава то и дело мысленно язвил, а уж при встрече… Иногда он жалел, что не мог просидеть всю жизнь в своей комнате. Ближе к обеду, повинуясь зову голода, пришлось вылезти из норы. Судя по гнетущей тишине во всём доме, Алишер всё ещё спал, но зайти в комнату и проверить Слава не решился. Мало ли, что на него опять найдёт. Вдруг снова учудит что-нибудь, о чем непременно пожалеет… Да он же настоящий монстр, ему вообще нельзя рядом с людьми находиться! Мысленно порицая себя, юноша доставал овощи из полупустого холодильника: похоже, Азиз поехал в магазин за продуктами. Тем лучше, Мэрлоу всё ещё хотелось побыть наедине с самим собой. Он надел фартук и принялся методично промывать овощи под тёплой водой. В мысли настойчиво врывался образ спящего Алишера. Он выглядел таким спокойным. Лицо без намёка на лукавую ухмылку, губы приоткрыты. Наверняка они очень мягкие и тёплые. Чёрт. Надо было поцеловать его, пока была возможность. Да ещё и этот баклажан по ощущениям напоминает... — Слав, — от звука знакомого голоса юноша подпрыгнул на месте и чуть не порезался ножом. Похоже, он так сильно ушёл в свои мысли, что не услышал чужих шагов. — Тут такое дело… Сердце забилось так часто, будто Слава пробежал десятикилометровый марафон, не меньше. Алишер всё знает, он откуда-то всё знает. Слава сжал рукоять ножа, не зная, что собирается сделать: начать резать овощи или себя. Тишина нагоняла панику, пока Алишер вдруг не спросил: — Я ночью к тебе не приставал? Славу как отпустило. Он расслабил плечи и позволил себе взглянуть на друга, стоявшего в дверях и виновато потирающего затылок. Тот, кажется, сразу спустился на кухню: одежда та же, лицо мятое, волосы спутанные. Вот он, завоеватель женских сердец. И Славиного в том числе. Стоит в проходе, дышит на ладонь, затем морщится от неприятного утреннего дыхания. Слава не может сдержать улыбки. — Нет, с чего ты взял? — хмыкнув, чуть тише добавил. — Ты спал, как убитый. И прикусил язык. Осторожнее с выражениями! Алишер долго молчит, задумчиво смотря на него. Затем кивает каким-то своим мыслям и уходит, видимо, в душ. Оставшись один, Слава вдыхает полной грудью. Зря он беспокоился. Алишер ни о чем не подозревает, значит, всё ещё может быть, как раньше. Воспрянув духом, он начинает методично кромсать овощи, улыбаясь собственным мыслям. Параллельно нагревает сковороду на плите, чтобы позже разбить пару яиц. Пока занимается всем этим, не обращает особого внимания на вернувшегося Алишера, топчущегося позади, а затем тянется к приправам в тот момент, когда Моргенштерн решает заварить кофе: взгляд сразу цепляется за голое тело, прикрытое лишь белым полотенцем. Вот же… он видел это тело на протяжении нескольких лет, разглядывал исподтишка и не имел права коснуться, только вчера позволил себе лишнего. И теперь смотреть на эту грудь и подтянутый живот было ещё сложнее. Ведь Слава знал, что на ощупь кожа Алишера приятная, почти бархатная. Ни разу не жёсткая, как могло бы показаться. Под руками Славы чуть ли не плавится. Задержав взгляд на мышцах рук, Слава незаметно облизывает губы и отворачивается. Контролируй себя, чёрт возьми. Иначе… Ему слышится, что Алишер улыбается; он толком не может объяснить это ощущение, просто понимает, что улыбка трогает губы друга. Юноша не обращает внимания на то, что Алишер встаёт позади, потому что прямо над головой Славы висит полка, и вполне естественно, что рука Алишера тянется туда за сахарницей. Но прижимается тот так близко, что Слава Явственно чувствует, как к спине прижимается тёплая влажная грудь, а к заду — пах. Причём, очень удачно, прямо между… Боже. Слава стоит вот так, сжав в руке нож, боится шелохнуться. Алишер дышит ему в затылок, капли с его мокрых волос попадают на футболку Славы, между ягодиц вжимается член. Мэрлоу считает секунды, а Алишер слишком долго ищет сахарницу: переставляет баночки с места на места и недовольно матерится. Пятно на футболке оставляет неприятные ощущения, а понимание того факта, что и где прижимается к нему, наоборот, заставляет сердце трепетать. Казалось бы, такая обыденная ситуация. В прошлом, или же, будь на месте Алишера кто-то другой, Слава и не подумал бы ни о чём таком. Он неисправим. И, мысленно ругаясь на себя, сначала не сразу обращает внимание на странные движения Алишера, сначала незаметные, а затем более резкие. Он качается из стороны в сторону, чтобы… ох. Что? Слава взмок от пота, потерял дар речи. Ему не показалось. Алишер целенаправленно потирался об него, часто задышал. И Слава чувствовал, как его член начинает постепенно увеличиваться. Он застыл с открытым ртом, смотря в одну точку. — А-ах, — попытка сказать что-то вслух терпит крах, Слава проглатывает все слова в самом их зарождении. — Алишер… Он зовёт, но его будто и не слышат вовсе. Разве что Моргенштерн, наконец, берёт сахарницу и ставит чуть поодаль, а сам наклоняется к Славиному плечу, заглядывая в сковородку. — Что готовишь? — с поддельным интересом спрашивает он, обняв Мэрлоу поперёк торса: от его дыхания тело покрывается мурашками, уши краснеют. Алишер жмётся носом к Славиной шее и глубоко вдыхает. — Вкусно пахнет. Славу передёргивает. Значит, Алишер всё знает и теперь издевается. — А ты как будто не видишь, — сухо бросает он, мелко дрожа. — Достань яйца, пожалуйста. Алишер многозначительно молчит, с места не сходит. Только спустя мучительную минуту отстраняется, но его тень всё ещё нависает над Славой, а отдаляющихся шагов тот не слышит. Мэрлоу успевает раз десять пожалеть о том, что рот открыл, — уж лучше бы игнорировал странные намёки со стороны друга, — как Алишер вдруг снова вторгается в его личное пространство, а на пол с тихим звуком падает что-то невообразимо лёгкое. — Достал, — с насмешкой сообщает Алишер. У Славы сердце падает куда-то в пятки. Ситуация совсем вышла из-под контроля, он не знает, как реагировать, и вообще, будто не владеет собой; может лишь со стороны наблюдать за этим цирком. — Н-не эти, другие, — жалко пищит он, только сейчас с ужасом осознавая, что Алишер не на шутку возбуждён, а собственная эрекция натягивает ткань бесформенных штанов. Это такой странный способ наказания? Алишер собирался смутить Славу до смерти? Если так, то пока у него отлично получается. Слава жмурится, кусает губу и весь сжимается, опуская голову. Ему бы исчезнуть, оказаться где угодно, но не тут, не с Алишером, который, кажется, совсем с ума сошёл: пальцами проник под резинку штанов и одним быстрым движением стянул их со Славы, прижимаясь горячим эрегированным органом к бледным ягодицам. Это становится последней каплей. Не смея больше сдерживать себя, Слава упирается руками в тумбу и поддаётся бедрами назад, чувствуя, как влажный член скользит по коже. — Сука, — взрывается он. — Да, я поступил мерзко, но то, что сейчас делаешь ты… — Очевидно, происходит по обоюдному согласию, — рявкает Алишер, грубо хватая за талию и с тихим выдохом проникая членом меж бёдер. — Разве ты спишь сейчас? Без сознания? Или, может, пьян? Слава стыдливо всхлипывает: рычащие нотки в озлобленном голосе Алишера в совокупности с его резкими движениями сводят с ума. — Прости-и-и, — жалобно тянет он, снова ощущая скольжение между ног. — Я могу... — Нет, не можешь, — затыкает он Славу, который даже не знал, что именно хотел сказать. Он может объяснить? Он может помочь? Он может, — всей душой желает, — позволить Алишеру взять себя так, как тот хочет? С отчаянным стоном Слава утыкается лбом в согнутые руки, сгорая от целой бури эмоций. Стыд, возбуждение, страх, непонимание, беспомощность. Алишер был рядом, его чёртов член методично трахал воздух между Славиных бёдер, но никак не его самого: что может быть страшнее! Слава обхватывает свой ноющий член, сжимая едва ли не до боли. Алишер наклоняется к его уху, хрипло выдаёт: — Ты не получишь мой член, пока не научишься делать всё по-человечески, — и целует в висок. Затем слегка отстраняется, направляет член к сжатому колечку мышц, слегка надавливая мокрой головкой. У славы от этого действия ноги подгибаются, он удерживает равновесие только благодаря кухонной тумбе. — Или опять попытаешься трахнуть меня, пока я сплю? Нельзя, Славик, нельзя. С каждым новым словом Моргенштерн шлёпает членом по податливо раскрывающейся дырке, но проникать в неё не собирается, и это было Славиным наказанием. Хуже любых ударов, любых оскорблений и запретов. От ощущения пустоты внутри он едва ли не выл. — Алишер, пожалуйста, — умоляет юноша, яростно двигая рукой по своему члену. — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. Он хочет Алишера, хочет его член внутри себя, хочет прикоснуться, ощутить, распробовать на вкус. Чувствует себя последней шлюхой, без стеснения прося о подобном и виляя задом в такт чужим движениям. Алишер снова толкается меж его бёдер, двигаясь быстро, чтобы не дать Славе насладиться процессом: он кончает вместе со Славой, когда тот ощущает горячую сперму на своих ляжках. — Будешь знать, как к моей заднице свой член подставлять, — часто дыша, ядовито проговаривает Моргенштерн. Задумавшись, с улыбкой добавляет: — Пока я сплю. Слава не смотрит на него. Опускается на колени, впечатывается лбом в дверцу тумбы и старается успокоиться, игнорируя всех и вся. Когда приходит в себя, обнаруживает на плите раскаленную сковороду, порезанные овощи и злополучные яйца. Алишера рядом нет. Продолжая готовить обед, Слава улыбается. И уверен почему-то, что больше никакое наказание ему не грозит.