И плеч твоих коснувшись...

      — Ты знал? — голос Чимина звучит холодно. Рыже-золотые глаза цвета аполлона вспыхивают яростью, которую Юнги доселе не приходилось в них наблюдать. Глядя на него, такого нежного и светлого, хочется провалиться под землю, только бы не видеть больше Чимина таким. Только бы не замечать, как его крошечные ладошки сжимаются в кулаки до побелевших костяшек. Не видеть очертаний напрягающихся скул, обычно скрывающихся за румяными щечками. Но хуже всего — глаза. Юнги бы все отдал, чтобы вернуть всю ту любовь, что горела в них всего несколько часов назад.

*****

      Мин Юнги исполняется тридцать лет, когда его жизнь летит к чертям. Ровно тридцать. Красивая круглая дата, ознаменовавшая взрослость. Как и прием, организованный его лучшим другом, который, к слову, он вовсе не хотел. Но Намджун, будучи на удивление твердолобым и упертым, все равно поступил по-своему. Кого это удивило? Пожалуй, не Юнги.       И так, прием имел место быть на нейтральной территории. На него были приглашены все, кто имел достаточно высокое положение в клане и даже парочка высокопоставленных лиц из числа людей. Юнги не очень жаловал человеческую расу, но вполне понимал, почему они были включены в список гостей мероприятия. Как и то, почему в нем числилось имя Пак Соджуна, с которым у Юнги было слишком много общего.       Проблема состояла в том, что все то общее, что связывало их с Соджуном, объединялось неотъемлемой ненавистью мужчин друг к другу.       Пак Соджун был главой клана Солнца, а потому являлся огромной занозой в заднице Юнги. Разыгрывать мир и союзничество на людях, чтобы за спиной хранить желание перерезать глотку, — вот основа их отношений.       Завязывая галстук-бабочку на бледной шее друга, Намджун продолжает перечислять правила поведения, будто Юнги не впитал их с молоком матери еще в колыбели, и тем самым бесит Мина все сильнее.       — Я глава сраного клана, Джун! Хватит меня учить. Я не идиот, — взрывается-таки мужчина, отталкивая руки лучшего друга. Бабочка путается и никак не хочет превращаться во что-то близкое своему определению. Когда Юнги уже готов стянуть ее и выбросить к черту, Джун снова принимается за дело, завязывая ее за несколько секунд. Мин просто ненавидит его.       — Вот именно, Юнги, — голос друга, строгий и не терпящий возражений, разрезает возникшую в комнате тишину, словно горячий нож сливочное масло. — Ты — глава клана Луны. И, — добавляет он насмешливо, — тот еще идиот, когда дело касается семейства Пак. Потрудись держать себя в руках хотя бы сегодня. Соджун будет не один. Он решил вывести в свет своего юного отпрыска. Мальчишке всего пять, так что не будь полным отстоем.       Бросив на Кима раздраженный взгляд, Юнги выдергивает из его рук свой пиджак, дополняющий образ богатого ублюдка, и отправляется прочь из комнаты, принадлежащей сегодня ему.       Дом, арендованный по случаю запланированного торжества, небольшой, что еще пуще усложняет Мину жизнь. Количество гостей приближается к отметке «больше некуда», и ему хочется сбежать. Он и без толпы, кидающейся на него с желанием обратить на себя внимание, не хотел здесь находиться ни единой лишней минуты. А лишней он считал каждую, начиная с первой.       Юнги здоровается с несколькими людьми, прежде чем добирается к более-менее просторной части помещения. В его руках тут же оказывается бокал с чем-то, отдаленно напоминающим газировку. На самом деле, он бы не прочь опрокинуть пару стаканов виски в баре недалеко от дома, но когда наши желания исполнялись вот так просто.       Газировка оказывается каким-то слабоалкогольным коктейлем, которые Мин просто презирает за одно только их существование. Он за чистый крепкий алкоголь, но сегодня пусть и его день рождения, но балом правит гость. И нежелание Джуна тратить кучу денег на то, чтобы напоить сотню-другую прибывших дорогим алкоголем.       И все бы могло пройти хорошо. В какой-то момент Юнги становится практически невидимкой на собственной вечеринке и несказанно радуется подобному стечению обстоятельств ровно до тех пор, как входная двустворчатая дверь открывается и в зал входит он.       Пак Соджун, чтоб его, выглядит идеально. Как всегда. Если Юнги — это машины и строительство, то Соджун — мода и искусство. Мин тоже как-то пытался начать следить за модой до тех пор, пока в одном из журналов не вычитал, что нынче в моде костюмы с цветочным принтом. Скорее всего, именно в тот момент он понял, что мода — не его конек.       Но дело даже не в том, что Соджун бесит его так сильно, что порой хочется свернуть собственную шею, только бы не видеть его больше никогда. Нет, дело вовсе не в этом. Дело в том, что Юнги втягивает носом воздух в тот самый момент, когда из-за спины его злейшего врага выходит рыжеволосый мальчик и смотрит ему прямо в глаза. И Мин больше не видит раздражающего Пака с его свитой. Не слышит разговоров и шепотков сотни гостей, наблюдающих за ними, и тихой музыки на фоне. Мир вокруг пропадает. В лучах люминесцентного света ламп этот малыш выглядит, как будущее, в котором он — все, что Юнги искал целых тридцать лет.       Это, как удар под дых, лишающий рассудка. Нечто, похожее на падение с высоты полета самолета. Как распад на атомы, когда чувствуешь по отдельности каждую отдельную частичку своего тела.       Юнги хватается за воздух, вдруг обретающий очертания надежного плеча его лучшего друга, и делает свой первый за последнюю, казалось, вечность, такой необходимый, вдох.       Джун беспокоится. Мин понимает это без слов, чувствует. Он и сам в смятении. Глядит на юного наследника клана Солнца, что скромно улыбается, стоя рядом со своим отцом, и не понимает, как они могут быть семьей. Как могло оказаться, что тот, кто станет сердцем и душой главы клана Луны, является пятилетним сыном Пак Соджуна.

*****

      Вторая их встреча с юным Чимином не такая официальная и не встреча вовсе.       Сегодня Юнги одет, как обычный человек. Он сидит на самой обычной лавочке в самом обычном парке и смотрит, не отрываясь, в сторону детской площадки, где на самых обычных качелях — пара цепей, да плоская дощечка — качается его сердце. Подходить ближе Юнги не решается. Ему осталось только прослыть педофилом, да наткнуться на охранников ребенка.       Одетые в гражданское мужчины стоят в разных концах площадки и, в толпе снующих сюда-туда детей, выглядят комично и неуместно. Другой бы, не будь он с детства обучен всем премудростям становления главой клана, едва ли смог бы распознать в двух заботливых папашах квалифицированных телохранителей. Но Юнги не идиот. Ему его шкурка все еще дорога. Как дорог и тот, кого эти парни охраняют.       Чимин заливисто смеется, ухватившись крошечными ручками за толстые цепи, удерживающие качели на весу. Его няня, стоящая рядом, улыбается и с новой силой оттягивает цепи на себя, чтобы сильнее качать своего подопечного. Нежная улыбка сама собой появляется на лице Юнги. Сегодня он никуда не спешит. Он освободил целый день только ради того, чтобы посмотреть, как пятилетний Чимин веселится на детской площадке с другими детьми.       День проходит так спокойно. Юнги успевает выпить три стакана кофе и дважды практически засыпает сидя. Юный Пак все еще бегает от одной качели к другой, несколько раз завязывает игры с другими детьми и окончательно оседает в небольшой песочнице, располагающейся прямо посередине площадки.       Рыжие прядки волос сияют в лучах дневного света. Весь Чимин — воплощение самого солнца. Энергия и жизнь в чистом виде. Юнги кажется, что этот малыш способен заставить цветы вокруг него цвести посреди зимы, будь на то его воля.

*****

      Чимин взрослеет, и Юнги знает о нем все. К шестнадцати годам рыжеволосого лиса Мин собирает коллекцию из сорока четырех альбомов с фотографиями, на каждой из которых изображен он.       Пак-младший танцует, покоряя сердца людей, а Юнги сорок один. Он влюблен в несовершеннолетнего мальчишку уже двенадцатый год. В его огромном доме, таком пустом и тихом, на стенах висят рамки с фотографиями, которые Мин особенно сильно любит.       На одной из них Чимин ярко улыбается прямо в камеру, обнимая одной рукой своего лучшего друга, Тэхена, пока второй прижимает себе огромный кубок, заработанный их школьной танцевальной командой. Юнги проводит кончиками пальцев по другому, не менее прекрасному снимку, сделанному лично им. Чимин на ней задумчивый и печальный, сидит у открытого окна в одном из классов. Фото сделано на огромном зуме, потому что заметил его Юнги, пока шел по небольшой парковой зоне, примыкающей к школе Чимина. За последние несколько лет, мужчина стал частым гостем в этом учебном заведении, которое стал спонсировать в какой-то момент, сам не зная зачем.       Мин обводит взглядом каждую из фотографий, пока спускается по лестнице со второго этажа. Он никогда не приближался к Чимину ближе, чем того требовала ситуация. Наблюдал издалека. Заботился, как только мог. Ограждал от всех бед, стоило только малейшей угрозе нависнуть над рыжеволосой макушкой его крошечного солнечного лиса. Никогда не препятствовал даже самым сумасшедшим его начинаниям, если те не угрожали его жизни и здоровью.       Неожиданно повзрослевший Чимин становится открытием для Юнги. Он красивый настолько, что захватывает дух, а волчья душа внутри скребет когтями по полу от желания заполучить. Он яркий, добрый, веселый и открытый для всего мира. Он тот, кого этот мир просто недостоин. Тот, кто воспитан своим отцом, но не поддался, не сломался под давлением и натиском требований родителя. Тот, кто своим упрямством сможет горы свернуть. Тот, кто, кажется, смог бы излечить больную душу одним лишь прикосновением нежной ладошки.       Чимину шестнадцать лет, когда он впервые выступает на городской сцене сольно, и Мин гордится им так сильно, что грудь распирает. Он сидит спиной ко входу на высоком стуле, похожем на барный, перед большим зеркалом со светящимися лампочками по контуру. Освещаемый лучами теплого желтоватого света, он выглядит волшебно. Его костюм, надетый сильно заранее, усыпан блестками и стразами.       Маленькая каморка, призванная служить гримерной для выступающих, совсем пуста, поэтому Мин беспрепятственно попадает внутрь, тихо прикрывая за собой дверь. В его руках огромный букет камелий всех теплых оттенков, которые только смог найти нанятый им флорист. Он одет в такой же глупый костюм, как тот, что был на нем в их первую встречу, когда Чимину было всего пять.       Юнги не мастер говорить, если быть честным, зато за почти двенадцать лет сильно прокачал свое умение наблюдать издалека и запоминать каждую малейшую деталь. Как сейчас, когда Чимин наконец замечает, что больше не один в комнате, и оборачивается, краснея щеками. Его глаза подведены черной подводкой, на веках блестящие золотые тени, и весь он выглядит воплощением абсолютного идеала.       Смущенный взгляд мечется от застывшего в выражении восхищения (по крайней мере Юнги надеется, что выглядит именно так) лица Мина к букету и обратно.       — Вы ждете здесь кого-то из ребят? — наивно спрашивает Пак, еще шире раскрывая свои невероятные глаза. Хотя, казалось бы, куда уж больше.       — Они для тебя, — глупо отвечает Юнги, кивком головы указывая на цветы, после чего протягивает букет Чимину. Мальчишка краснеет еще сильнее, приводя в восторг все еще взрослого мужчину, коим предпочитает себя считать Мин. Хотя сейчас, когда напротив него впервые за много лет стоит Чимин, он не ручается за себя, как за взрослого и адекватного. Тем более, адекватного.       Юнги чувствует себя глупым, если честно. Цепляет руки в замок перед собой и разминает пальцы, не зная, куда себя деть. Под пронзительно ясным взглядом наследника клана Солнца хочется растаять, как льдинка в печи. Миг — и тебя уже нет.       — Спасибо Вам, Юнги, — имя Мина звучит из уст Пака так сладко и нежно, приуроченное к благодарности, от чего сердце мужчины пускается вскачь. Он чувствует мурашки по всему телу и тяжесть в районе груди. Да, дышать становится на порядок сложнее, когда на тебя смотрят вот так.       Чимин еще не знает, кто он для Юнги. Лисицы в принципе довольно тяжело воспринимают подобные привязанности. Они слишком редко понимают это, а потому межклановых браков почти не случается. Слишком уж разные они — лисы и волки.       Но дело в том, что Юнги думает, что Чимин поймет. Он думает, что если в этом мире и существует кто-то настолько чувственный и понимающий, то это он — мальчишка, уткнувшийся чувствительным носом в самый центр букета, чтобы точно узнать, так ли хорошо пахнут камелии, как он помнит.       Мин знает, что это любимые цветы Пака. Они стали таковыми много лет назад, и с тех пор Юнги присылал Чимину букет камелий ровно один раз в год. На каждый день его рождения. И никогда не оставлял писем и посланий.

*****

      Ровно три месяца и девять дней спустя Чимин впервые сбегает от охраны и приходит домой к Юнги. К Юнги, озадаченному и настолько шокированному появлением Пака на пороге его дома, что ни одной мысли в голове. Ни одной мысли о том, что Чимин, вошедший в дом, заметит все фото, на которых запечатлен он сам. И, главное, картину, единственную в своем роде, венчающую каминную полку в гостиной. Картину, написанную самим Мин Юнги. Картину, на которой среди ярких мазков краски скрывается его душа. Рыжеволосый юноша в белоснежных одеждах стоит на сцене, протянув изящную руку в сторону. Не узнать его невозможно. Он — чистая грация и изящество.       — Вы были там, — и Чимин, конечно же, узнает, застыв прямо напротив камина. Он так идеально вписывается в обстановку дома Мина. Дополняет ее, делая идеально сбалансированной. Юнги готов умолять его остаться. — Я надеялся, что Вы придете, но так и не нашел Вас среди зрителей.       Чимин оборачивается, становясь лицом к Юнги, пробегает отсутствующим взглядом по интерьеру, как не цепляется за лестницу, ведущую на второй этаж. Рядом с ней полка, на которой расставлены снимки. На стенах они висят тоже. Мин вздрагивает от мысли о том, что о нем может подумать юноша, совсем еще ребенок, когда заметит себя в каждой частичке этого дома. Но Чимин лишь умиротворенно улыбается, прикрывая глаза.       — Знаете, сначала я думал, что схожу с ума. Был уверен, что за мной кто-то следит. Отец всегда уверял меня не только в том, что я особенный, но и в том, что наша семья всегда находится под прицелом. Наследник клана Солнца — кто может быть более желанной добычей… Но он не прав, верно? Вы присылали мне камелии на каждый день рождения, — Чимин говорит тихо. Юнги не смеет ни единым шорохом перебить его рассказ. Юноша выглядит грустным, когда говорит о цветах, и Мину кажется, что он, быть может, ошибся в выборе.       — Эти букеты были самым желанным подарком для меня. Они были единственным настоящим подарком. Живым и полным эмоций. Никто из них больше не догадался, Юнги. Никто, кроме Вас, не понял, что мне нравится на самом деле. Ни мать, которая забыла обо мне сразу после рождения. Ни отец, который притворяется добрым и заботливым родителем только пару раз в году для того, чтобы я играл послушного идеального сына на приемах.       Горькая усмешка рассекает прекрасное лицо совсем еще ребенка, рассуждающего о взрослых вещах, заставив Юнги вздрогнуть. Он и подумать не мог, что идеальный мир его мальчика настолько сложен и жесток к нему.       — Мне жаль, Чимин. Я —       — Вы ведь любите меня, Юнги, — перебивает его звонкий голос, наполненный такой откровенной болью и надеждой, что Мин и сам будто вот-вот согнется от боли, прошибающей его грудную клетку. Она сочится из Чимина, как что-то темное, угольно-черное, опутывает их обоих, и Юнги вдруг задыхается. От злости, смятения, непонимания и досады. Как кто-то может вот так относиться к тому, кто для Юнги значит целый мир?       В ответ не на вопрос — утверждение — Юнги лишь молчаливо кивает, будучи уверенным в том, что Пак поймет его без слов.       — Поцелуйте меня, — звучит почти шепотом. — Поцелуйте так, чтобы я забыл обо всем на свете. Чтобы больше ничего не имело значения. Чтобы я понял, что значит быть любимым. Прошу Вас, Юнги.       Мин перестает дышать окончательно, хватаясь руками за грудь в районе сердца. Чимин еще не инициированный лис. Он понятия не имеет, что творит прямо сейчас. Он не знает, каково это — быть частью чьей-то вселенной. Каково это — любить так, как любит волк. Как страдает и сходит с ума волчье сердце, когда возлюбленному больно. Как медленно распадается на части его душа от одной только мысли о том, что маленький солнечный лис испытывает хотя бы долю тех ужасных чувств, что сейчас одолевают его.       Он добирается до Чимина за пару широких шагов и, вопреки всем просьбам мальчика, обнимает. Прижимает к себе замерзшее тело. Он одет лишь в тонкий свитер, когда другие уже вовсю носят куртки.       Юнги так сильно переживает за него, но не двигается с места. Не сейчас. Он знает, что нужно дать Чимину хотя бы несколько минут, чтобы отогреться не телом, но хотя бы душой. Он чувствует маленькие ладошки, сминающие в кулаках его рубашку на спине и влагу, оседающую на его шее. Юнги все равно, что сейчас его заливают слезами и соплями. Ему бы только заставить Чимина поверить, что в мире есть как минимум одно живое существо, которое любит его настолько сильно, как любит его Юнги.       Он гладит Пака по спине и тихонько перебирает золотисто-рыжие пряди волос, стараясь успокоить и дать понять, что он рядом. У него трясутся руки и сбито дыхание. Перед глазами все плывет. Волк внутри беснуется от желания оторвать головы всем, кто обидел любимую лису.       А ведь говорят: лисы и волки не могут жить в мире.       Юнги склонен не согласиться.

*****

      Чимину восемнадцать, и он сводит Юнги с ума. Он уже взрослый, знает, чего хочет и привык получать это. В последнее время он, видимо, хочет довести Мина до нервного срыва, иначе это трактовать весьма затруднительно.       Юнги уже давно в курсе того, что Чимин красивый до подгибающихся коленок старого волка. Но сейчас, когда маленький провокатор еще и старается выглядеть максимально соблазнительно, тормоза Мина начинают сдавать свои позиции.       Каждый день Чимин придумывает что-то новое, доводя мужчину до сбившегося дыхания и дрожащих рук. А ведь он уже совсем не мальчишка. Ему сорок три года, тринадцать из которых он только и делает, что наблюдает со стороны за тем, как растет и взрослеет Чимин.       Дождался.       Сегодня все не так, как обычно. Пак не ждет его дома, когда Юнги возвращается с работы, ведь у него уже два года как есть своя собственная связка ключей. Мин пишет юноше сообщение, спрашивая, все ли в порядке, но не получает ответа до тех пор, пока, спустя ровно тридцать семь минут, не то, чтобы он засекал, входная дверь ни хлопает.       Чимин зол. Это сквозит в каждом его движении. В каждом повороте головы и взмахе длинных пушистых ресниц.       — Ты знал? — голос Чимина звучит холодно. Рыже-золотые глаза цвета аполлона вспыхивают яростью, которую Юнги доселе не приходилось в них наблюдать. Глядя на него, такого нежного и светлого, хочется провалиться под землю, только бы не видеть больше Чимина таким. Только бы не замечать, как его крошечные ладошки сжимаются в кулаки до побелевших костяшек. Не видеть очертаний напрягающихся скул, обычно скрывающихся за румяными щечками. Но хуже всего — глаза. Юнги бы все отдал, чтобы вернуть всю ту любовь, что горела в них всего несколько часов назад.       — Что знал, Чимини? Тебе стоит уточнить, чтобы я мог ответить на твой вопрос, — вероятно, не стоило говорить столько лишнего. В радужках Чимина вспыхивает пламя ярости. Между бровями образуется складка, означающая крайнюю степень бешенства молодого человека. Юнги кажется, что он вот-вот кинется на него с кулаками.       — Ты знал, кто я для тебя?! Кто ты для меня! Ты знал или нет, Юнги?!       Мин тяжело вздыхает, прикрывая глаза и потирая их кончиками пальцев. Он думал рассказать об этом Чимину, но, честно говоря, не видел смысла. Они были вместе, так или иначе. Юнги любит его почти всю его жизнь. Что это меняет? По мнению мужчины — ничего. Но для Пака, по всей видимости, это знание куда важнее, чем Мин привык думать.       — Да, я знал, — тихо отвечает Юнги и тут же ловит руку младшего, сжатую в кулак. Если бы не его реакция, ходить бы ему с фингалом под глазом ближайшие несколько дней. Или с расквашенным носом. Чимин точно целился в лицо, но кто знает, какая часть в данный момент бесит его сильнее. — Я понял это, когда впервые увидел тебя. Тебе было пять лет, Чимин, боже! Что я мог сделать? Тридцатилетний мужик, влюбившийся в пятилетку. Как ты себе это представляешь? Да меня бы за педофилию посадили. Твой отец был бы первым в числе свидетелей и обвинителей. И я бы понял его, клянусь Богом! — он притягивает Чимина, дышащего тяжело, словно вулкан перед извержением, к своей груди и сжимает в объятиях так сильно, как только может. Чтобы тот не вырывался лишний раз и не пытался побить своего глупого мужчину.       — Я хотел рассказать тебе. Я просто… Лисы и волки понимают это по разному, понимаешь? Я никогда даже подумать не смел, что ты не поймешь. Даже когда тебе было пять лет, я знал, что ты сможешь понять. Но понимать такое и чувствовать — это разное. Я боялся, Чимин, — речь сходит почти до шепота, хватка ослабляется. Мин кладет ладони на изящные плечи юноши, поглаживая оголившуюся кожу у основания шеи. — Мне сорок три года, Чимини. Я знаю, мы не люди. Для нас подобный возраст, как и разница между нами, ничтожны. Но, пойми, я взрослый мужчина. Тринадцать лет я только и думаю о том, как прекрасны твои волосы, когда освещены теплым светом. Как твоя улыбка превращает твои глаза в щелочки. Как твои ладошки цепляются за цепи от качелей на площадке, где ты провел свое детство. Я думаю лишь о том, как ты прекрасен, когда танцуешь. Как изящно и грациозно двигаешься даже вне сцены. Я не могу думать ни о чем, что бы так или иначе не касалось тебя, потому что вся моя жизнь — это ты, Чимин. И если я потеряю тебя, то что останется?       Пак все же бьет его. Колотит от всей души кулаками по груди, не переставая кричать о том, какой Юнги у него идиот, и как он только мог подумать о том, что они могут когда-то расстаться, когда он, Пак Чимин, так сильно его, такого вот идиота, любит. Юнги улыбается так ярко, что становится видно не только зубы, но и десны. Ему хочется на весь мир кричать о своей любви. Так он и делает. За исключением того, что весь его мир обнимает его за шею, жмется доверчиво и прижимается своими пухлыми розовыми губами, накрашенными липким блеском, к его губам.       Помада Чимина на вкус, как горечь с привкусом яблочных мармеладных мишек. Поцелуй Чимина на вкус, как счастье.

*****

      Пак Чимин уже совсем взрослый. Он инициированный чистокровный лис, наследник клана Солнца, покинувший свой клан ради колечка, так приятно поблескивающего на его безымянном пальце. Кроме кольца на Чимине ничего. Он стыдливо прикрывается огромным лисьим хвостом, а в глазах чертенята пляшут. Юнги считает, что у его жениха ни стыда, ни совести нет от слова совсем.       Он вспоминает, как прелестный маленький Чимин в свои девятнадцать послал своего отца к чертовой матери, когда тот запретил ему давать свое согласие на брак с главой клана Луны. Мин гордится им так сильно, а еще, в глубине души, в самом темном и потаенном ее углу, потирает лапки. Потому что власть в кланах передается исключительно по крови. Потому что Чимин все еще остается единственным наследником своего отца. Потому что маленький, но такой сильный духом, Пак Чимин носит на пальце кольцо, означающее, что через четыре месяца он станет частью династии Мин. Частью клана Луны.       Юнги стоит в дверях их спальни, наблюдая за тем, как красиво и гармонично играются солнечные лучи в волосах Чимина. Как солнце оттеняет лисьи ушки, затерявшиеся среди отросших прядок. Как удачно очерчивается тонкая талия прекрасного создания, напоминающего сейчас сказочную лису с девятью хвостами.       Чимин смотрит на будущего мужа из-под ресниц, двигаясь в своем собственном ритме. Музыка никогда не утихает в его сознании. Всегда ведет его в танце, будь он на сцене под прицелом сотен глаз, или вот так — один на один с человеком, для которого не секрет ни единая часть его обнаженного тела.       Он проводит ладонью по своей груди, задевая колечко, появившееся в левом соске всего несколько месяцев назад. Юнги тогда чуть не лишился разума.       Проходит несколько минут, и Мин уже стоит на коленях, сраженный красотой своего жениха и бесконечной любовью к нему. Чимин напротив него в том же положении повернулся к Юнги спиной. Он улыбается уже не нахально, как совсем недавно. Он мягкий и нежный, словно расплавленная карамель. Этот мальчик знает, что у Мина глупая и несгибаемая слабость к его плечам и спине.       Юнги ведет ладонями от его шеи к плечам, прокладывает дорожку поцелуев от затылка к лопаткам. Его спина — произведение искусства, как и весь Чимин в целом.       «Я люблю тебя» — звучит невысказанное в каждом поцелуе, оставленном на обнаженной коже.       «Люблю тебя» — в каждом прикосновении бледных пальцев к смуглой, беспощадно бархатной, коже.       — Люблю, — срывается с губ, несдержанный выстрел в самое сердце.

*****

      — Тебе было пять лет, когда мы познакомились. И плеч твоих коснувшись, я вдруг осознал, как выглядит величайшее счастье — любовь.