То, что создал ты

Девин чувствует себя несколько… потерянным. Он все еще не может вспомнить, что произошло на Конклаве, хотя отлично помнит все предыдущие три года своего обучения в храмовничьем гарнизоне. И как их отряд маршировал от крепости до самого Храма Священного Праха (чтобы следить за порядком и уравновесить силы, было сказано в приказе) — тоже. И первое восхищение старыми, помнящими Андрасте камнями. И… Воспоминания размываются, как свет Бреши на небе. Его считали преступником и были готовы казнить, а теперь, после попытки закрыть Брешь — бормочут молитвы Вестнику Андрасте, стоит им завидеть метку. Поэтому Девин следит за тем, чтобы перчатки всегда скрывали ядовито-зеленые искры. Кассандра отбила его у канцлера Родерика, объявила о восстановлении Инквизиции, затеяла бурную деятельность… А Девин неожиданно оказался предоставлен самому себе. Странное ощущение после нескольких лет жесткой муштры. Более чем. Жестковатый доспех — стандартный доспех солдата Инквизиции — сидит плохо. Хуже, чем старый, но тот был полностью испорчен во время их попытки закрыть Брешь. Как минимум, Девину так сказали; последнее, что он помнит — яркий зеленый свет и яркую боль. Слишком много утерянных воспоминаний. Интересно, их кто-то хранит или они ушли навсегда? Вестник с утра, как пришел в себя, бродит по лагерю, не представляя, чем он может заняться: завтра они отправляются во Внутренние земли, чтобы встретиться с матерью Жизелью, но это будет завтра. Несколько раз его окликают, пока привычно, как в гарнизоне — «эй, ты!» — и он без возмущений наравне с остальными таскает ящики с травами, снаряжение из кузни и припасы. Пока он — никто, пока его не узнают даже с его приметными темно-рыжими волосами… Но в конце концов, это неминуемо происходит: выслушав многословные сбивчивые извинения, Девин просто сбегает в другую часть Убежища. Что-то говорит ему, что вскоре ему будет еще сложнее остаться неузнанным. Вечер оканчивается в пустоватой таверне. Девин понимает, что ужасно устал — и что не знает, где его… что? постель? комната? Что Кассандра выделила ему, бывшему преступнику? Он занимает место за стойкой — слава Создателю, что Пентагаст после их вылазки приказала вернуть ему его личные вещи, и денег на кружку-другую эля Девину хватит. Перед ним тут же оказывается приветливо улыбающийся парень — черноволосый, смазливый, гибкий. — Тяжелый день? — сочувственно произносит он. Девин отрицательно качает головой. — Не тяжелее обычного, — пожимает он плечами. У них завязывается легкий, ни к чему не обязывающий разговор: парню явно скучно, потому что поток посетителей уже спал, а Девин приятно пообщаться как обычному человеку. — Вижу, что солдат. А кем был до Бреши? — Девин снова молча пожимает плечами. Был ли он? — А кем хочешь? Когда-нибудь все это — демоны, Брешь, война — закончится, и меч придется отложить. Или в наемники подашься? — Не знаю. Алхимиком, может, или травником? Я неплох в травах, — задумавшись, бормочет Девин. Перед ним оказывается кружка с темным, бордово-красным подогретым вином. Остро пахнет пряностями. Владелец таверны подмигивает: — За мой счет. Не подумал бы, что ты такой миролюбивый. Для трав нужно терпение и тщательность, а ты, на первый взгляд, наемник наемником. Он опирается на стойку напротив Девина, подпирая голову ладонью. — Не то чтобы я не любил наемников… — мурлычет черноволосый неприлично. Весь он какой-то распутный, распаленный — жарко от очага, душно от людей, доспех сковывает, как три года назад, когда Тревельян только попал в гарнизон. Ужасно. Девин по этому скучал. Церковь не одобряла отвлечений; ни симпатий, ни эмоций — лишь долг и смирение. — Помогать травнику было чем-то вроде… наказания, — сознается он с улыбкой, покачивая вино. Кружка приятно жжет ладонь. — А ты был бунтарем? — парень наклоняет голову набок, и несколько темных прядей выскальзывают из-за уха, делая его сумбурным, растрепанным, живым. Девин не может оторвать от него взгляда. Пытается, если честно, прячется за кружкой, но раз за разом признает поражение — он слишком открыт, слишком восторжен, слишком очевиден. — Легко нарываться, когда единственное доступное наказание тебе в радость, — пожимает плечами он. И правда, зачем он это делал — раздражал рыцаря-командор? действительно бунтовал? искал внимания? Пытался забыть о том, почему оказался в храмовниках? Черноволосый смеется, и смех у него такой же хороший. — Да, жить легче, когда даже наказание тебе приятно, — бархатно понижает он голос. Девину кажется, что речь и не о травах вовсе; он не краснеет под прямым смеющимся взглядом (или, скорее, приказывает себе не краснеть). Их разговор все время кружит вокруг, бессовестно обернутый флиртом, но не касается важного. Девин невольно ждет, что совершенно любая тема приведет к тому, что парень позовет его в подсобку — но нет, вино в кружке заканчивается, а они все еще разделены стойкой. — Ладно, мне пора, наверно, — Девин отставляет кружку. — Спасибо за компанию. И выпивку. — Мне не сложно, — улыбается черноволосый, и улыбка у него слишком красивая. Девин едва заставляет себя с сожалением отвести взгляд.

***

Они направляются во Внутренние земли. Жизель, к сожалению, оказывается концентрацией всего, что Девин ненавидит в церковниках: она определенно умна, хорошо говорит и все еще во что-то верит — или невероятно умело делает вид. К ее совету Девин относится скептически, но Кассандра рядом задумчиво кивает в такт мягкой речи и мягкому акценту, и Тревельян старается не морщиться. Бедственное положение беженцев задерживает их на четыре долгих дня. Девин удивлен, что никто в их отряде не жалуется на ночевки под открытым небом, даже Варрик. Возможно, потому, что здесь все-таки невероятно красиво. Даже когда вокруг — настоящая война.

***

Они проходятся по долине каленым железом, методично очищая дороги от бандитов, мятежников и демонов. Каждый раз, закрывая очередную прореху в Завесе, сочащуюся грязной зеленью, Девин напоминает себе: он снова всего лишь инструмент. Точно так же, как Лелиана использует своих шпионов, а Каллен — своих воинов, Кассандра использует его. Им просто… по пути, пока Брешь не закрыта окончательно. Он старается не думать, как долго им еще идти.

***

Сторожевые башни для объездчика будут строиться не один день, так что они с отрядом отбывают на Штормовой берег, где тоже творится Андрасте знает что. Девин рад путешествию, рад усталости после дней, проведенных в седле, рад тому, что разрывов на пути им не встречается. Он не бежит из нашедших покой Внутренних земель. Ему не от чего бежать: таинственный хозяин голоса, которым сочилась Брешь, так и не объявился, а люди, желающие его суда и смерти, грозят ему с другого берега бухты. Мокрый холод дождливого Штормового берега отрезвляет. Он бежит.

***

На третий день Вестник привыкает и даже находит в этом извращенное удовольствие. Варрик с ним категорически не согласен, но их споры — это больше попытка отвлечься. По утрам рядом с водой так холодно, что выдохи превращаются в белесый пар.

***

Они прочесывают ближайшие холмы в поисках пропавших солдат. Штормовой берег крут и не любит гостей — Девин не раз, теряя равновесие, съезжает вниз по каменистым холмам. Плотные кожаные перчатки изорваны, свежие синяки ноют, когда их маленький отряд наконец-то спускается обратно к берегу. Море одновременно безжалостно и красиво. Они находят небольшую пещеру, явно гномьих рук: золотой узор вьется вдоль проема и скользит по стенам внутри. Поплутав в темноте (и нет, Девин совсем не боится прячущихся там гигантских пауков), отряд неожиданно оказывается с другой стороны горы. — Ты же из семьи охотников на драконов, Искательница, — слышит Девин сдавленный шепот Варрика, — что нам делать? На берегу пятнистое крылатое чудище танцует вокруг неповоротливого великана, мотая рогатой башкой. Кассандра отвечает что-то, мрачно и едко, а Девин думает, следя за плоским хвостом, высекающим молнии: «Не отказался бы от такого питомца». Он усмехается, представив себя сидящим на драконе — нет, это что-то для детей, наверное. И в блестящих доспехах, обязательно. Никто из Церкви не рискнул бы приблизиться. Дракон побеждает, поворачивает лобастую голову в их сторону, надувает грудину — и им бесконечно везет, что они успевают спрятаться от шара молний в глубине пещеры.

***

Они находят солдат. Тела… солдат. Против превосходящих сил Клинков Гессариона у разведчиков не было шанса. Девин слышал что-то об этих Клинках — слышал или читал. Какой-то орден фанатиков? Еретиков? Ортодоксов? У них есть общее с Инквизицией, если подумать.

***

Вестник Андрасте приходит с гербом милосердия, и их беспрепятственно пропускают в лагерь. Воины провожают отряд равнодушными взглядами, но не трогают. Предводитель скалится совсем как боевые мабари, застывшие у его ног в ожидании приказа. Девин прокручивает в руке клинок, холодно произнося: — Вы приказали убить солдат Инквизиции. Мы этого не потерпим.

***

Кровь быстро застывает на холодных камнях. Девин подбирает меч левой и кое-как прячет в ножны. На щит он даже не тратит время — дерево треснуло. Правая рука со следами укусов висит плетью, но Клинки в лагере как один опускаются на колено и склоняют головы. Девин думает: «Верны лично мне, а не Инквизиции, значит. Не дракон, конечно… Но сойдет». Не способный даже толком держать оружие, он бесполезен в бою, и отряд сопровождает Вестника обратно до Убежища.

***

Кажется, Девин поторопился, говоря о том, что люди, желающие его смерти, слишком далеко, чтобы казаться ощутимой угрозой. Следы укусов все еще болят; он и вполовину не в форме для того, чтобы кому-то серьезно противостоять, а они действительно следуют совету матери Жизели и направляются в Вал Руайо. Вестник впервые думает о том, чтобы нарушить их договор с Кассандрой.

***

За ночь до отбытия Девин решает: а к демонам, в Вал Руайо его точно не ждет ничего хорошего — и заглядывает в таверну в поисках того симпатичного незнакомца. К его удивлению, за стойкой стоит незнакомая девушка. «Флисса, я того… кружки вернуть пришел», — обращается к ней солдат. Девин недоволен, но скрывает это. Новая владелица узнает его сразу же — то есть не его, а Вестника, — и от волнения рассыпается в неловких словах. Мужчина не может не подначить ее на тему «любой любви», которую она «готова принять» — перед глазами распутная, намекающая улыбка того черноволосого парня… о котором Флисса ничего не знает. «Лелиана пригласила меня», — раз за разом повторяет она.

***

Поиски оканчиваются ничем. Беспокойство пополам с разочарованием заставляют Девина обратиться к тайному канцлеру напрямую — она точно должна знать все о людях в Убежище. — Черноволосый? В таверне? — Лелиана на несколько секунд выглядит обеспокоенной и даже непонимающей, а потом вновь — холодна и отстранена. — Угорь, наверное. Он хороший агент и давно мне предан, но иногда он… творит Создатель знает что. Сказал, что присоединится при условии, что я дам ему отряхнуть от пыли навыки, которым давно не было применения. Я и отправила его следить за таверной, пока Флисса добиралась из Денерима. Сейчас он уже не в Убежище. Она замолкает. Девин скомкано благодарит и отворачивается к выходу из палатки, но слух щекочет чужой шепот на выдохе: — Травы, значит?.. Наверное, не стоило говорить ей, что за душеспасительными беседами нужно идти в Церковь, а не к нему. Странное дело: Девин чувствует себя преданным.

***

Вал Руайо прекрасен, церковники винят во всем его, а Лорд-Искатель сходит с ума. Последнему Девин даже не удивляется. Он молча провожает храмовников взглядом и совсем не к месту думает: еще немного, и он бы тоже уходил вместе с ними. В толпе вокруг ему на секунду видится знакомое лицо, но он отворачивается. Нечего искать призраков там, где их нет. Из любопытства он оббегает Летний рынок — сколько успевает. Едва не получив стрелой (с запиской!) в бедро, снова идет по своим же следам, не обращая внимания на усталость и гудящие ноги. Вал Руайо умеет влюблять в себя, и Вестник приходит к мысли, что за то, чтобы снова увидеть яркие краски орлесианской столицы, он готов отдать и свободу, и, вероятно, жизнь. В Оствике не было этого чувства: как будто всем на тебя плевать, но при этом — что ты действительно на что-то можешь повлиять. Хотя бы на свою собственную судьбу. Возможно, дело в том, что в Оствике он был младшим сыном Тревельянов, а не Вестником Андрасте.

***

На обратном пути им попадается несколько разрывов. Все обходится без жертв, но Девин думает: Брешь необходимо закрыть. Маги ли, храмовники — не важно, но еще немного, и даже от его метки будет мало пользы. Когда, уже в Убежище, он приносит исследовательнице Миневе части атаковавших их демонов на исследование, миледи посол аккуратно зовет его. Девин вытирает руки от ихора и осторожно соглашается поговорить и ответить на несколько вопросов. Жозефина говорит о том, что в Орлее признают его знатность, хоть и довольно прохладно — он все же из Вольной Марки, — но это хорошее начало. Благодарит за то, что он так спокойно относится к условиям. Девин (не говорит, что последние пару лет жил и в худших местах) осторожно шутит, что лишние мили между ним и его врагами не помешают, а миледи посол, к его удивлению, поддерживает шутку — напоминает про Родерика, и они обмениваются быстрыми улыбками. — Ах да. Скажите, Вестник, мне рассчитывать на поддержку Тревельянов? — Жозефина снова погружается в свои записи и кажется очень сосредоточенной. Когда ответа нет уже почти минуту, она все же отрывает от них взгляд. Девин совершенно сбит с толку, и мягкий шоколадный взгляд не помогает. — В каких вы отношениях с семьей, Вестник? — спрашивает советница иным тоном. Почти извиняющимся. — Тревельяны не упустят своей выгоды, — насилу улыбается Девин. — В этом моя семья скорее орлесианцы, чем марчане. Но я бы на них не рассчитывал. Жозефина наклоняет голову набок, показывая, что слушает внимательно. Девин оглядывается на Миневу — но она увлечена принесенными когтями и эссенцией в флаконах и, кажется, совсем не слышит их, — и растрепывает коротко остриженные волосы. — Это… сложно объяснить, — бормочет он. — Мне пригодится любая информация, — Монтилье складывает руки поверх бумаг, скрещивает пальцы в замок. — Мы не можем позволить себе репутационных промахов. — С Тревельянами проблем не будет, родство с Вестником слишком полезно, а с семьей моей матери — не уверен, — после краткого колебания отвечает Девин. Жозефина вопросительно вскидывает брови, но не успевает спросить. — Я не знал ее. И все еще не знаю о ней ничего, кроме того, что она была. Об этом никто не знает за пределами семьи, и… Простите, леди Монтилье, я не готов об этом говорить. Тревельяны могут поддержать Инквизицию, если лично для них будет значительная выгода, а остальное — не важно. И он уходит, провожаемый недоуменным, запутавшимся взглядом.

***

Проигнорировать странное приглашение Фионы Вестник не может. Они возвращаются во Внутренние земли, и видеть, что бессмысленные стычки больше не разрывают их на части, неожиданно приятно. Деннет соглашается снабдить Инквизицию лошадьми, и сам, после недолгих уговоров, решает присоединиться. Это похоже на победу, однако праздновать еще рано: Завеса тонка и легко рвется, и по ночам Девину снится зелень разрывов. Лошади благодаря выучке демонов не боятся. Это здорово экономит им время. В Рэдклиффе навстречу им выходит агент, одетый в легкий доспех Инквизиции. Девин не может понять, откуда у него стойкое, беспокойное чувство сна — а потом агент склоняет голову в почтительном приветствии и обращается к нему. — Мы сообщили о прибытии Инквизиции, — говорит ему Угорь, не поднимая головы; темные волосы непослушно выскальзывают из-под капюшона, — но должен предупредить, что вас здесь, похоже, никто не ждал. — Совсем никто? — Девин знает, что он должен был придерживаться иного тона, но демоны его побери, если бы он мог. Угорь не реагирует на его подначку; и правда, с чего бы ему.

***

Информация, предоставленная Дорианом — о сломанном времени, об интересе Алексиуса, о существовании венатори, — ценна, но требует проверки, и в Рэдклиффе они не остаются даже на ночь. Угорь исчезает и того раньше; как минимум, Девин его не находит. Не то чтобы он искал.

***

То, что Лорда-Искателя подменил демон Зависти, кажется почти облегчающе логичным. То, что этот демон смог сделать с большей частью храмовников в крепости Теринфаль, изумляет до отвращения. Девин выступает против Зависти почти с радостью. — Ибо нет тьмы там, где Свет Создателя, — шипит он, глядя в стекленеющие глаза твари, и проворачивает меч в ране, — и ничто, сотворенное Им, не будет утеряно. Тем не менее, четыре сотни душ, отравленных красным лириумом, они теряют, и храмовники, ставшие союзниками Инквизиции, представляют собой жалкое зрелище.

***

По пути в Убежище их ловит Угорь. Все так же прячась за капюшоном, тихо сообщает: аввары захватили в заложники целый отряд и требуют, чтобы Вестник Андрасте сразился с ними (Девин хмурится). Лелиана настаивает на том, чтобы так и произошло (Девин не сдерживает смешка). — Передай Лелиане, что если срочно потребуется лириум, она может воспользоваться моими контактами, — он называет несколько имен, и Угорь кивает. — А мы с отрядом отправимся в эту… Бурую Трясину. Угорь, снова склонив черноволосую голову, кратко прикладывает кулак к груди. — Будет сделано, — шелестит он. — Что еще прикажете, ваша милость? «Объясниться, — думает Девин моментально. — И рецепт того подогретого вина». Но вместо этого он молчит пару секунд и мягко бросает: — Хорошей дороги, — и отворачивается к ждущему его отряду. Милосердная Андрасте, терпение Вивьен было на исходе еще во Внутренних землях, которые для чародейки «насквозь провоняли псиной». А теперь они направляются на болота. Вот бы она отказалась.

***

Она не отказывается, и Девин надеется, что шлем скрывает его ухмылку; он так и не стал храмовником, но какое-то инстинктивное неприятие к таким, как Вивьен, у него уже появилось. Хотя казалось бы, с чего — идеальная, послушная чародейка из Круга. Просто чтобы позлить ее, он говорит, что маги должны быть свободны. Первая Чародейка разражается речью, а Девин думает: «Задница Андрасте, я сделаю что угодно, если это досадит церковникам. Их риторика у меня скоро из ушей польется».

***

Ливень не прекращается с того момента, как они получили отчет Хардинг. Воняет сыростью, землей и мертвечиной, и иногда, резко — озоном от бьющих в редкие деревья молний. Тревожить заросшую кувшинками воду нельзя, это поднимает все новых и новых мертвых; что здесь произошло, интересно, какая-то древняя битва? Возможно, был бы с ними Солас… Но они уже слишком далеко зашли. Грязь и тина обметала вычурный наряд чародейки, и Вивьен уже даже не жалуется — просто молчит, кривя пухлый красивый рот. Девин честно старается не ухмыляться — ему точно так же сыро и грязно. Они находят удобную пещеру — и с удивлением обнаруживают там людей Инквизиции, уже поставивших палатки и разжегших костры. Немного высохнуть не помешает, решает Девин, и соглашается на короткий привал. Он первым устраивается у костра, вытягивая уставшие от долгого перехода ноги — и едва не вздрагивает, поймав цепкий взгляд поверх трескучего пламени. На него смотрит Угорь. Девин сразу же думает о таверне, и шуме, и жаре, текущем по спине. О темных красивых глазах и легкой, заигрывающей улыбке, которую хотелось смазать в поцелуе. — Здесь есть другие дороги через топи, помимо основной, — настоящий Угорь улыбается ему едва заметно. — Дальше дорога суше, ваша милость, но кто-то из солдат видел разрыв недалеко. Демоны не снуют, правда. Девин отупело кивает. Мыслями он все еще там, в их первой встрече. — Я дошел до крепости, где окопались аввары… Наших солдат не нашел. Судя по всему, чтобы пробраться во внутренний двор, нужно задействовать какой-то механизм, — Угорь говорит ровно, протягивая ладонь к огню. Жара он словно не боится. — Думаю, он где-то на стене, не внизу. Внизу не нашел. И будьте осторожней — они выставили патрули на дороге. Два-три человека, в основном лучники… Ничего сложного, я думаю. Огонь подсвечивает лукавую ухмылку. — В прошлый раз не молчали. Слишком много говорю? Или я вам стал неприятен по другой причине, Вестник? — Угорь греет уже обе ладони — и все же отдергивает, растирая. — Извини, задумался о горячем вине, — говорит Девин первое, что приходит на ум — и радуется, что шлем все еще на нем. Угорь тихо смеется, но вдруг замолкает, подтягивая выше шейный платок; рядом с Девином устало устраивается Кассандра и бормочет: — Опять маги жалуются мне, как будто я могу решить все их проблемы. Девин хмыкает и осторожно похлопывает Искательницу по плечу. — В такие моменты я рад, что так и не стал храмовником, — неловко шутит он, а когда отводит взгляд, никого с другой стороны костра не видит.

***

Советы Угря оказываются очень к месту — особенно когда орда мертвых пытается пробиться в замок, преследуя их по пятам. Механизм опускает главные ворота и открывает внутренние; аввары отвлекаются на нескольких прорвавшихся мертвецов, и справиться с ними проще. Девин чувствует себя… странно, выпуская из тесной кельи благодарных за спасение солдат. «А я говорил, что Вестник придет за нами!» — слышит он громкий шепот. «Я не…» — хочется сказать ему, но это правда. Он Вестник — все уверены в этом, и он не знает, как объяснить им, что они принимают желаемое за действительное, — и он пришел их спасти. Потому что ему вежливо приказали это сделать.

***

Брешь закрыта. Он выжил. Девин крутит в руках флягу — в ней, к счастью, вода. Костры разожжены, вино открыто — топорами, Крэм постарался; Мариден, дав голосу отдых, играет легкую плясовую мелодию, а люди — простые люди, как метко говорит Сэра — наконец-то просто празднуют то, что они выжили. Они заслужили. Ему тоже стоило бы, но после Бреши его все еще мутит, словно дыра в небе хотела вывернуть его наизнанку, а метка ноет — как ноют старые шрамы перед дождем. А еще он не может не думать о том, что будет дальше. Пока вариантов, откровенно говоря, немного: суд и казнь с одной стороны и служение Инквизиции в качестве Вестника, политической фигуры с весьма шатким оправданием — с другой. Теперь он и правда только и может, что светиться. К несчастью, додумать он не успевает: вдали, на белых от снега склонах, расцветают пока еще далекие огни приближающейся армии.

***

Когда двери церкви закрываются за их спинами, приглушая рев беснующегося дракона, Девин переводит дыхание и, наплевав на все, утомленно опирается на меч. Кажется, спасать людей понемногу действительно входит у него в привычку. Взглядом он находит Каллена, и тревожный излом его правильного, волевого лица говорит ему больше, чем слова. Жаль, что они все равно обречены.

***

Девин почти принял клятву храмовника вместе с первым глотком лириума, знает наизусть изрядную часть Песни Света, но все равно не верит в Создателя. Однако слишком часто все вокруг напоминает какой-то Его план, странный, но не лишенный логики. «Вот оно, — понимает Девин несколькими минутами спустя. Осознание сухое, лишенное эмоций — только, может, слегка отдает облегчением: наконец-то он видит финал этой безумной истории Вестника Андрасте, в которую не пойми как впутался. — Выжить, чтобы закрыть Брешь. Выйти из Тени, чтобы в нее войти. Жизнь одного за жизни сотен и тысяч. Неплохо». Он говорит, что прикроет их отход, прокручивая в руке меч. Говорит, что развернет требушет и даст залп. Похоронит Убежище под лавиной — вместе с, если повезет, проклятым драконом и Старшим, кто или что бы он ни был. Требует, чтобы кто-то из его отряда узнал, о каком пути говорит канцлер Родерик, чтобы они тоже могли отступить. Сам он отступать не намерен.

***

Конечно, он не хочет умирать. Мысль об этом слишком пугающа, так что он гонит ее прочь, сосредотачиваясь на бою. Ему всего лишь нужно… Добраться до требушетов… Развернуть один… Не дать Фионе — обреченно метающей в них заклинание за заклинанием, молнию за молнией — разрушить их. И вовремя приказать бежать.

***

Умирать, оказывается, не так уж и страшно — нет, страшно, конечно, когда на тебя бежит тварь, огромная настолько, что может целиком сожрать, не подавившись даже тяжелым доспехом, а единственное оружие оплавляется за спиной в неестественно горячем огне, и от жара и ужаса дыхание застревает в горле… Но в целом — нет, умирать не так уж и страшно, если перед этим нахамить в лицо непонятной высокомерной твари, называющей себя древним магистром и Корифеем и презрительно утверждающей, что трон Создателя был пуст. То, что Его нет, Девин знает уже добрый десяток лет. И этому, как и лавине, свидетельства не нужны.

***

…Он приходит в себя в темноте, слабости, холоде и боли. О последнем Девин может только догадываться: слишком он промерз за то время, пока находился без сознания. Где-то капает вода, и метка — Якорь — потрескивает сухо и неуютно. Лавина столкнула его в какую-то каверну, и… Создатель, как же сложно думать. Он заставляет себя подняться, заставляет игнорировать боль и потусторонний шелест. Если он все еще жив, то есть шанс… Он оглядывается. Подземные туннели, ведущие от Убежища… …Есть шанс умереть где-нибудь не здесь. Между «стать кормом гигантским паукам» и «стать кормом волкам» он выбирает второе, поэтому, заметив арку проема, медленно, но неуклонно движется к ней.

***

Вдалеке маячит свет — Девин привык к полумраку подземелий, так что знает, что это именно выход на поверхность. Дорогу ему преграждают призраки и несколько демонов отчаяния. «Вот блядь», — думает он, безоружный и разбитый, и это почти похоже на какую-то эмоцию, потому что последний десяток минут? полчаса? час? он не чувствовал ровным счетом ничего, кроме боли и упрямства… И эмоция эта — гнев. Метка — Якорь — трещит громче, нагревается неестественно, неживо, и стылый воздух лопается пузырящейся, ядовитой зеленью. Визг утягиваемых в разрыв демонов вызывает удовлетворение. Девин ждет, что и его затянет — на сожаление или страх нет сил, — но разрыв схлапывается, оставляя его наедине с эхом за спиной. Он закрывает глаза. До света двадцать ярдов. «Создатель, да когда это уже кончится».

***

Он идет, и идет, и идет. Вокруг снег и метель, подсвеченная мертвенным зеленым. Ему кажется, что он давно уже умер, просто не заметил это за своей усталостью и болью. А потом он видит свет. И слышит голоса, зовущие Вестника. И наконец-то теряет сознание во второй раз.

***

Когда он приходит в себя, перемена разительна. Нет снега и холода, и ветра тоже — хотя нет, ветер есть, но далеко. Он слышит его вой, приглушенный шатром. Темно. Тепло, почти жарко. И все еще ужасно больно — стоит ему вздохнуть на линию глубже, и стон прорывается сам по себе. Рядом зажигается тусклый маленький огонек. Девин щурится. — Вы пришли в себя, ваша милость? — приглушенный голос отчего-то знаком. — Я позову целителей. Девин шарит взглядом по открывшемуся ему лицу и не сразу узнает Угря. Тот неожиданно улыбается и прикладывает палец к губам. — Тс-с-с, вы меня не видели, — шепчет он. Девин согласно закрывает глаза. Заслышав голос матери Жизели, он предпочитает снова провалиться в беспамятство.

***

Он опять приходит в себя, и опять — не один. Шатер освещает одинокая жаровня, и в ее ровном слабом свете знакомая фигура в темном коротком плаще, скрестив ноги, устроилась прямо на полу. Угорь читает какую-то книгу, спиной слегка опираясь на один из столбов, поддерживающих тяжелую крышу шатра. Девин следит за его увлеченным лицом по крайней мере минуту и успевает уловить многое: порывистое движение зрачков, летящих по строкам, задумчиво обкусываемую нижнюю губу, след от чего-то темного, вроде сажи, на переносице и скуле, снова растрепанные волосы, напоминающие птичье гнездо. Угорь шумно выдыхает, не соглашаясь с текстом, поднимает взгляд и вздрагивает, едва не роняя книгу. Девин не сдерживает смешка. — Нельзя так пугать, ваша милость, — шепотом выговаривает ему агент, закрывая книгу. Девин фыркает громче. — Что ты тут делаешь? — почему-то тоже шепотом спрашивает он. — Лелиана приказала? — Вообще-то, нет, — Угорь откладывает книгу и на коленях подползает ближе к его постели. — Я… Он замолкает, внимательно изучая лицо Вестника. Девин морщится — наверняка бледный, с синяками… То еще зрелище. — Я хотел удостовериться, что вы — все еще обычный человек, — шепчет Угорь как ни в чем не бывало, — но решил, что будить вас не стоит, как и делать что-то, пока вы спите. — И что ты хотел сделать? — Девин, если честно, его ответом сбит с толку. — Пальцем ткнуть, — пожимает плечами агент. — Пульс найти. Не знаю, я обычно импровизирую. Как отличить избранного от обычного человека? Девин невольно задумывается: вопрос идиотский, но Угорь очень убедителен. Тот подбирается еще ближе к Вестнику, оглядывая все так же пристально. — Не представляю, как тебе это поможет, но можешь ткнуть. Только не в глаз, пожалуйста, — вежливо отвечает Девин. Угорь прижимает ко рту костяшки пальцев, чтобы не засмеяться в голос. — Просто попробуйте представить это с другой стороны, — шепчет он, протягивая к Тревельяну ладонь и действительно аккуратно касаясь скулы. Пальцы у него пахнут эльфийским корнем и чем-то еще, травяным и резким. — Вы со своим отрядом остаетесь в Убежище, отвлекаете венатори. Канцлер ведет нас по какой-то тропе, заросшей и давно не использовавшейся, о которой он вспомнил в последнюю минуту. Люди идут, и идут, и идут; замыкающие уже едва могут разглядеть церковь и стены Убежища, а вас все нет и нет. Мы доходим до леса, Каллен приказывает выпустить в небо сигнальную стрелу — и нас догоняет ваш отряд. Без тебя. И отдаленный грохот. Он беззвучно выдыхает. — И люди идут дальше, не оборачиваясь, потому что все знают, что лавина накрыла Убежище, и если мы не поторопимся, то она может зацепить и нас. Мы идем, идем и идем, до первых звезд и дальше, плутаем по горам, пока не останавливаемся — потому что поднимается метель, и один из бронто, оступившись, ломает повозку. Кассандра приказывает разбить лагерь, и мы подчиняемся. Мы демоны знают где. Даже если Вестник каким-то чудом избежал смерти от рук Старшего, даже если нашел укрытие от лавины, даже если не ранен и может идти — он просто не знает, где мы. Ни карт, ни договоренностей. Угорь переводит дыхание и, смутившись, отдергивает согревшиеся, рассеянно скользившие по коже пальцы. — И потом вас, бредущего по колено в снегу, замечают дозорные, — бормочет он. — Потому что вы, демоны подери… — Свечусь, — тихонько подсказывает Девин. — …Светитесь, — на автомате повторяет Угорь и краснеет заметней. — Нет, я не это… Он зачесывает назад спутанные волосы и, не отнимая руки, вздыхает. — Да, по свечению вас и заметили, — признает он. В палатке повисает молчание. Они, не двигаясь, смотрят друг другу в глаза, не разрывая повисшего между ними… чего-то. Угорь неглубоко дышит ртом. Коротко облизывает обкусанные губы. — Я бы хотел, — выдыхает он, — извиниться. Я явно сделал что-то не так… Девин хмурится — смена темы ему не нравится. Он пытается изменить положение и морщится от боли в ребрах. — Я тогда еще не знал, что Лелиане докладывают обо всем, что связано с Вестником, — сухо произносит он. Агент вскидывает брови и порывисто качает головой. — Это все же были вы… — шепотом тянет он, снова наклоняясь ближе. В его голосе — сожаление, которому Девин хочет и не хочет верить. — А мне еще показалось странным, почему сестра Соловей так заинтересовалась каким-то рыжим солдатом- Угорь обрывает сам себя и виновато опускается на пол. — То есть, конечно, Вестником. Мне не следовало… Девин высвобождает руку из-под одеял — правую, левой он не может двигать — и качает кистью, прерывая Угря. — Лелиана умеет быть убедительной, — примирительно произносит он. — И целеустремленной. Она бы все равно узнала, так или иначе, раньше или позже. Забыли. Он устало роняет руку на меха и в приливе неожиданной искренности добавляет: — Мне просто показалось, что для тебя это совсем ничего не значило. Он тут же мысленно отвешивает себе оплеуху, но Угорь слабо улыбается в ответ. — Мне просто действительно не на кого было оставить стойку, даже на пару минут, — он щурится. — То есть, конечно, зависит от того, чем бы мы занялись. Может… и на полчаса. Девин невольно снова окидывает его взглядом и хрипловатым шепотом отвечает: — Не льсти мне. С таким партнером — на пару минут. Шпион беззвучно смеется, но больше не спорит. И Девину это необъяснимо нравится.

***

Угорь пробирается к нему каждый раз, когда лекари — и мать Жизель — уходят. Церковницу он явно недолюбливает, но держится предельно вежливо, если речь заходит о ней — пока Девин не говорит в сердцах, что от ее проповедей и многозначительных сравнений у него уже мигрень. — Ненавижу Церковь и ее игры, — заканчивает он недовольно, — и тех, кто пытается делать вид, что все это — во имя общего блага. Угорь смотрит на него изумленно. — Напомнить тебе, что Церковь не поддерживает Инквизицию, а я, вообще-то, еретик и отлучен за лжепророчество? — Девина веселит его выражение лица. Угорь хмурится. — И правда, — бормочет он. — Просто непривычно, что вера, паства и Церковь настолько далеко друг от друга. — Я бы посмотрел на тебя, если тебя постоянно сравнивали с Андрасте и ждали от тебя Ее побед — и Ее мученичества тоже, — Девин устало откидывается на подушки. Шпион опускается на пол сбоку у изголовья — он раз за разом отказывается сесть на постель. — Думаю, пока мы в горах, избавиться от тела будет не очень сложно, — задумчиво предлагает он. Вестник искоса смотрит на него, а потом вздыхает. — Инквизиции нужны ее связи и ее репутация, — устало цитирует он Жозефину. — Она полезный союзник и… — Невероятно меня бесит, — заканчивает за него Угорь, прислоняясь виском к краю постели. Они встречаются взглядами — и оба беззвучно смеются.

***

В один из вечеров Девин ловит Угря на том, что тот пялится вполглаза на его левую руку. Интерес шпиона отчасти понятен, и Тревельян, вздохнув, сам переворачивает ладонь меткой вверх. — Если тебе интересно, — можешь посмотреть, — разрешает он. Угорь бросает на зеленую трещину отчасти испуганный взгляд и бормочет: — Нет, я не… — он шумно выдыхает носом. — А потрогать можно? Девин не сдерживает смешка: агент напоминает ребенка, который не верит в то, что ему пообещали сладость. — Только аккуратней, — просит он. Угорь подбирается ближе, берет его ладонь в свои и медленно, тщательно рассматривает. — Она болит? — тихо спрашивает он. Сейчас метка выглядит вполне благопристойно: до закрытия Бреши она напоминала свежий шрам, с которого содрали корку, и постоянно мокро воняла сукровицей и какой-то дрянью. Но лекари разводили руками и лишь предлагали менять почаще повязки. — Сейчас — нет, — подумав, отвечает Девин честно. Сейчас метка — это незашитый шрам от резаной раны, тем не менее, заживший: ровное, чистое углубление в коже, только вместо красного там ярко-зеленое и стеклянное. — Но рядом с разрывами тянет. И после закрытия… как будто немеет слегка. — А пальцы? — аккуратно интересуется Угорь. Девин сжимает кулак и морщится — нужно приложить усилие, чтобы согнуть до конца. А он внимательный. — Со щитом это не так уж важно, — отшучивается Вестник. Угорь проводит большим пальцем вдоль края метки, и Девина передергивает. — Не лезь внутрь, — просит он быстро, но Угорь и без того уже отдернул пальцы. — Простите, Вестник, я не хотел сделать больно, — напряженно отвечает он, но Девину теперь и самому интересно. Он ловит Угря за ладонь и прикладывает поверх метки. — Странно, а так ничего, — задумчиво говорит он. Угорь понятливо кивает — и едва ощутимо проводит подушечками по кисти перед тем, как убрать руку. Это и щекотно, и приятно.

***

Когда стараниями магов-целителей раны Вестника затягиваются — достаточно, чтобы Девин мог стоять без чужой помощи и не шипеть от боли при ходьбе, — происходит то, что должно было произойти еще несколько дней назад. Советники и Кассандра затевают ссору. Вечером. До крика. Потому что жизнь Вестника вне опасности, а Старший, кажется, не стал преследовать их, и теперь им нужно… Им нужно решать, что делать дальше. Общей идеи нет. Девин смотрит на них со стороны, не рискуя — да и не желая — вмешиваться. Он старается не обращать внимания на горячий спор и просто наслаждаться мелочами: горным чистым воздухом, колко пахнущим хвоей и свежестью — воздухом, который он может вдыхать полной грудью без страха задохнуться от боли, — легким морозцем и новой одеждой, достаточно теплой и плотной… Демоны возьми, ему даже выдали перчатки! Вот чего точно не хватало во время его одиночного перехода через Морозные горы. Весь день до этого люди занимались погребальными кострами: похоронить тех, кто не пережил переход, в смерзшейся насмерть земле не представлялось возможным. Девин тоже не смог остаться в стороне — пользуясь тем, что плотный капюшон на меху скрывает его предательски рыжие волосы, он помогал таскать нарубленные солдатами поленья и выкладывать их в «гробницы», которым предстояло сгореть. Яркое пламя уже притухло, но все еще можно заметить красноватые отблески на снегу и густой дым. Кто бы ни выбирал место для костров, он или она сделали это с умом: дым не накрыл лагерь, ушел в сторону… Мысли Девина случайны, рассеяны — крики лидеров на самом деле отвлекают. «Жаль, — морщится он, — что не получилось вытащить Угря на небольшую прогулку. Инквизиторские целители внимательнее храмовничьих. Так, может, поохотились бы… вдвоем…» Развить не слишком приличную мысль ему не дает появившаяся в поле зрения мать Жизель. Вестник старается не выдать своего недовольства. Еще ни один разговор с ней не оставил его равнодушным — в худшем из смыслов, к сожалению. Мать Жизель — прекрасный проповедник, но Девина за три года храмовничьей муштры просто тошнит от проповедей. Церковница говорит складно и просто; Девин поначалу молчит, не реагируя на ее ни к кому не обращенные вопросы, но в какой-то момент все же не сдерживается и вступает в разговор. Он жалит и жалит неудобными вопросами, пытаясь отыскать хоть какое-то слабое место в ее броне, но Вестник, кажется, противник попроще, чем церковные клирики. Мать Жизель парирует всё — но не выдает при этом ни слова конкретики, и Девин заводится еще сильнее от ее бесконечных намеков на замысел Создателя, волю Андрасте и его роль во всем этом. Его бесит, что она странным образом постоянно оказывается права, и доказать обратное, к сожалению, он никак не может. «Я просто оказался не в то время не в том месте, — думает он зло и обреченно, — я не видел никакой Спасительницы и не исполняю ее волю! Ищи душевного спокойствия в другом месте, старая ты интриганка!» Все заканчивается тем, что он ядовито фыркает, намекая, что одной верой морового дракона уж точно не победить, и отталкивается от ящиков, на которые утомленно облокотился за время их разговора. Советники и Кассандра уже прекратили орать друг на друга — надо же, он и не заметил, когда это произошло, — и молча окружили костер, слишком обозленные, чтобы что-нибудь решить. «Самое время вмешаться мне, — думает Девин с невольной усмешкой, — дать им сорвать гнев на ком-нибудь со стороны и объединиться против. Людям всегда проще быть против…» Он успевает сделать всего шаг или два, когда слышит скрип снега за спиной. Мать Жизель следует за ним, и… Внезапно. Начинает. Петь. Девин замирает на месте и снова — снова — борется с желанием закрыть глаза. Хрипловатый низкий голос сильно разносится по тихой и безветренной ночи, и все, кто был занят приготовлениями к ужину — а это буквально все, потому что повара уже готовились раздавать еду, — оборачиваются в сторону командного шатра. Лелиана поднимает голову, слабо улыбается и поддерживает песню. «Фанатичка, — зло думает Девин, не в силах сделать хоть шаг в сторону. К пению присоединяется все больше и больше голосов, и он бессилен заткнуть их все. Даже Каллен прикрывает глаза и несмело включается в хор. — Идиот!» Девин опускает веки, беззвучно вдыхает и выдыхает, — а когда поднимает, с изумлением видит десятки и сотни людей, опускающихся перед ним на колени. Песнь давно набрала силу и голоса, звучит уверенно и с чувством — с надеждой, с верой, с… чем-то слишком хорошим, почти наивным, что разрушать не хочется даже такому скептику и цинику, как Тревельян. В толпе людей Вестник замечает Угря — тот замер в отдалении, в тени одной из палаток, надежно укрытый от остальных тюками с припасами. Агент замечает его внимание и делает шаг к свету, опуская с лица шарф, надежно скрывающий нижнюю половину лица. «Я бы тоже опустился на колени, — читает Девин его неторопливые жесты, — но с другой целью. С другой… молитвой». Пауза перед последним словом настолько пропитана непристойностью, что Вестник не может сдержать улыбки. Угорь живо улыбается в ответ и поднимает шарф, снова отступая в тень. И только мгновением позже, бросив взгляд на довольно — нет, довольственно щурящуюся Жизель, Девин понимает, какую ошибку совершил. Теперь она думает, что ему это нравится. Что его тоже может вдохновить какая-то спетая хором молитва. Теперь они все так думают.

***

Скайхолд подворачивается ужасно вовремя. Если старая эльфийская крепость вообще может подвернуться кому-то случайно.

***

Кассандра смотрит на него строго и мягко. Лелиана протягивает богато украшенный меч. «Вы ебанулись, — думает Девин тупо. И: — Это самое красивое решение из всех возможных, демоны вас подери». Он смотрит на одну, потом — на другую, но ничего не произносит. И медленно смыкает ладонь на рукояти. «Зачем я это делаю?» «Кто, если не я?» «И правда: быстро привыкаешь спасать людей». Но говорит он коротко — про народ, и про справедливость, и про месть Корифею, — и все же — ни словом не лжет.

***

Перед закатом он сталкивается с Быком, который предлагает кое-что ему показать. Девину хочется неприлично схохмить, но он молча соглашается: у него был шанс оценить проницательность кунари. Агент Бен-Хазрат не стал бы тревожить его просто так. Вестник переодевается в легкий доспех, больше подходящий какому-нибудь наемнику, и вместе с Быком петляет по погрузившемуся во тьму внутреннему двору, от одного костра к другому. Девин не слишком понимает, что именно кунари ищет, поэтому помалкивает. Чем этот конкретный костер отличается от других, Вестнику не ясно, но они занимают место рядом с парой других солдат, режущихся в карты. Завязывается разговор; Бык ведет себя, как настоящий циничный мудак — наемник, поправляет сам себя Девин, — и Тревельян, поддерживая легенду, угрюмо кивает или мотает головой вместо ответов. Он ждет, что вскоре их дурацкий маскарад раскроют, но, к его удивлению, солдаты не узнают его даже спустя пару минут. Слушать вещи, которые они говорят про Инквизитора, почему-то немного стыдно. Как будто он подслушивает. Как будто не про него речь. Про кого-то гораздо более хорошего. И смелого. И достойного.

***

Угорь находит его позже, почти ночью, в его — теперь уже его, личной — палатке. Разбирать завалы и очищать комнаты начнут завтра с утра, так что какое-то время всем придется потесниться во дворе крепости, и Вестник планирует уже утром отбыть — чтобы не мешаться под ногами у советников. Девин держит в руках шлем, сделанный специально для него. Недоверчиво поглядывает на доспехи на стойке — новые, уникальные, из лучших материалов. Угорь опускает за собой полог и подходит тихим шагом. — Непривычно? — шепчет он, ухмыляясь уголком рта. Девин в последний раз проводит по кромке драконьих крыльев, заменяющих щитки на шлеме. — Не то слово, — хмыкает он, водружая шлем обратно. Почему-то у него нет сомнений в том, что все подогнано под него идеально. — Я уже имею право шутить про допросы Инквизитора? — шпион изгибает бровь, едва сдерживая смех. Девин фыркает — шутка ужасна. — Подожди, пока у меня не появятся свои покои, — отвечает он серьезно, и они оба знают — в этой фразе всего наполовину.

***

Угорь крадет им немного вина и пару кружек. «Если это требуется Инквизитору, то это не кража!», говорит он уверенно. Девин смеется. Он наконец-то уговаривает Угря скинуть высокие сапоги с тугой шнуровкой и забраться к нему на постель, укрытую мехами — мало кто успел отдохнуть по-человечески после долгого перехода через горы. Согретое пряное вино щекочет язык, но пьют его они почти в тишине. И хотя неразборчивый шум толпы гудит за пологом, внутри палатки удивительно тихо. Угорь все же прерывает молчание — весьма уютное, надо признать, — и говорит, что сестра Соловей дала ему задание, которые займет Создатель знает сколько времени. — Даже чтобы добраться отсюда в одну сторону… А, к демонам, — агент обрывает себя, качает остатки вина в кружке и тянется к Девину: — За нашу следующую встречу, милорд Инквизитор. Когда бы она ни произошла. Кружки мягко соприкасаются, и Девин отпивает немного пряной терпкости. — Я могу поговорить с Лелианой… — произносит он задумчиво. Угорь мотает головой. — Я идеально подхожу для задания, — он ухмыляется, — да и хватит рассиживаться по лесам. В моем деле нельзя давать навыкам забыться. Это может быть… фатально. — В таком случае, Инквизиция рассчитывает на тебя, агент, — слишком серьезно произносит Девин, и Угорь покатывается со смеху. С рассветом они разъезжаются в разные стороны.

***

Все начинается безобидно: с отчета о том, что во Внутренних землях появились странные, слишком хорошо снаряженные бандиты. Инквизитор с небольшим отрядом покидает разрушенный Скайхолд, разбирается с этой проблемой, получив в итоге больше вопросов, чем ответов, и едва собирается обратно в крепость, как приходят новости о том, что Клинки видели на побережье гарлоков и вурдалаков. Отряд сворачивает к Штормовому берегу. Новость оказывается правдой. Хуже гарлоков — только отъевшиеся медведи, и отряд, по колено в стремительном потоке Длинной реки, дружно соглашается, что их Создатель придумал, чтобы наравне с Мором испытать своих детей. Кассандра даже не спорит с этим богохульством.

***

С первыми солнечными лучами они (наконец-то!) вступают во внутренний двор Скайхолда. Девин думает о том, что все, чего он хочет — это принять ванную и завалиться спать. Он не уставал так даже во время самых тяжелых тренировок в гарнизоне храмовников; наверное, дело в том, что он изрядно отвык от езды верхом. И стоит, наверное, отдать доспех на починку: погнутый в бою с гарлоком-вожаком наплечник неприятно давит на плечо. Жозефина встречает его в верхней половине двора, у лестницы со штандартами, и вежливо предлагает показать инквизиторские личные покои, уже приведенные в порядок. Девин кивает: он настолько устал, что даже говорить не хочется. Пока они поднимаются, миледи посол успевает кратко ввести его в ситуацию: что восстановлено в крепости, что еще нет, какова ситуация с Селиной (им нужно больше влияния), каковы… Девин старается слушать ее. Честно. Комнаты оказываются огромными — и сдержанно украшенными. Это не выглядит богато, но Девин знает, сколько стоят такие ковры, и витражи, и простыни, и кресло с высокой удобной спинкой. Думая исключительно о горячей воде (может, найти аптекаря и попросить какой-нибудь мази от синяков? Ребра ноют просто ужасно…), Инквизитор начинает избавляться от доспеха, и только стянув нижнюю кольчугу, замечает, что Жозефина все еще стоит у перил. На смуглой коже не слишком заметен полупрозрачный румянец, да и держится Монтилье превосходно, но Девин чувствует, что она смущена. — Что-то еще, миледи посол? — хрипло спрашивает он, расправляя плечи. Нижняя рубашка подло распахивается на груди. Жозефина указывает на стол — его рабочий стол, видимо, — и только сейчас Вестник замечает свитки, и стопку бумаг, скрепленных красными нитями, и несколько книг, и Андрасте знает что еще. Девин переводит взгляд на советницу. — Здесь документы, с которыми вам стоит ознакомиться, а те, что с красными нитями — подписать или составить резолюцию. По некоторым вопросам мне нужен ответ как можно скорее — они отмечены зелеными чернилами… — он знает, что пялится почти неприлично, и Жозефина прочищает горло. — Еще я отобрала лучшие справочники по орлесианскому этикету — если мы собираемся присутствовать на балу императрицы Селины, то мое дело как дипломата подготовить вас лучшим образом. А в чехле — карта Долов с отмеченными на них расположениями войск Селины и Гаспара согласно последним донесением людей Лелианы. — Карта? — переспрашивает Девин ошарашенно. — Она безусловно вам пригодится, если вы собираетесь посетить Священные равнины, — Монтилье скрещивает пальцы поверх своей планшетки, сейчас — без свечи. — Донесения оттуда… вызывают опасения. И Каллен хотел поговорить о дополнительной подготовке для вас. Когда вам будет удобно собрать совет? Нам нужно многое обсудить. Девин смотрит на нее с нескрываемой болью. «Надо было дать той моровой твари меня сожрать», — думает он, но вместо этого произносит: — Через три часа, миледи посол.

***

Девин возвращается в покои только после заката, и все, чего он хочет — спать. Возможно, не просыпаясь неделю. Голова кипит, ноги гудят, ребра… уже лежа в постели, он сонно щупает бок. Ребра не болят, спасибо лекарю. И метка удивительно спокойна. Зато болит отбитая в седле задница, и с этим, кажется, даже магия не справится. А самое кошмарное — утром они отбывают в Священные равнины, будь они неладны.

***

Долы удивительны. За время их пребывания там Девин не раз ловит себя на любовании природой — какой-то особенно свободной здесь и неощутимо древней. Отчасти печальной. Из кучи камней вдруг появляются старые эльфийские развалины, вековые камни вдоль Тропы Огня украшены потертыми мемориальными табличками, и бескрайние поля… Тревельян думает, что хотел бы поделиться этим великолепием с Угрем — а потом взгляд цепляется за очередного повешенного вдоль дороги дезертира, и за ходячие трупы в укреплениях, и за сожженные дома в деревушках, и Девин сразу же думает: нет. Как минимум, не сейчас. Они проходятся по равнинам, истребляя демонов и людей из вольных граждан, которые рискуют их атаковать. Сжигают забитые телами ямы, чтобы не поднимались, закрывают разрывы и занимают укрепление за укреплением. Там и занимать-то нечего: почти все крупные лагеря заброшены, одни демоны да восставшие трупы. К концу третьего дня Девин обретает какое-то отрешенное равнодушие: его уже не трогает то, что он видит, он просто делает свою работу, чтобы все не стало еще хуже. Время от времени он уходит в размышления. Каллен подобрал ему трех наставников, согласных научить его новому — но все трое первым же делом поставили условие: никого, кроме меня. Потрошительница, какой-то шевалье (победитель, поправляет он сам себя), и… храмовник. Первую он отмел почти сразу же, едва посмотрев, как она сражается: двуручный меч и безрассудные, безжалостные атаки. Она наголову разбила Инквизитора и от души поваляла его в пыли двора, и Бык был в восторге, но Девин сразу понял: не его стиль. Щит делает его слишком медленным, чтобы достичь мастерства. Оставалось двое. Девина почти три с лишним года готовили к тому, что он станет храмовником. Он знал все, о чем говорил ему наставник, даже его приемы знал. Даже процедуру употребления лириума и дозировки. Наизусть. Решение, кажется, более чем очевидно.

***

Они пребывают в Крествуд. Девин молча смотрит на разрыв — тот издевательски бурлит и подсвечивает огромное озеро зеленью. За спиной негромко, но с чувством ругается на тевине Дориан. Девин с ним согласен. Он бы даже добавил пару вычитанных в книгах крепких выражений, но он — Инквизитор, и вокруг — его люди. Поэтому он молча перебирает пальцами; когтистая перчатка, поначалу казавшаяся до жути неудобной, успокаивающе клацает металлом. Варрик в шутку предлагает лодку, Кассандра серьезно перечисляет все недостатки этой идеи. Бык фыркает: его, кажется, больше занимает идущий впереди тевинтерец, чем бессмысленный спор. По пути к деревушке Девин замечает перегородившую озеро плотину. Смутная идея зарождается в его мыслях. Лодка, конечно, дурацкая идея, но что, если частично осушить озеро?.. Староста, какой-то тревожный и напряженный, нехотя поддерживает его. День тянется, и тянется, и тянется: из-за низко клубящихся туч сложно понять, день сейчас или ночь, рассвет или закат. С другой стороны, это хотя бы не топи — дорогая пуста и не разъезжается под сапогами. Двери крепости, занятой разбойниками, поддаются бешеному напору Железного Быка. Девин прокручивает в руке меч — и поднимает его к небу, приказывая начать атаку. Им удается застать разбойников врасплох. Часть бежит из-за этого, часть — складывает оружие и сдается Вестнику Андрасте, Девин едва успевает приказать не трогать их. Лидер, конечно, предпочитает умереть в бою. Вслед за ними крепость наполняют тенями люди Инквизиции. К Девину подходит смутно знакомая рыжая эльфийка — кажется, он видел ее в Убежище, она… — Вечера, Шартер, — сдержанно приветствует ее Девин, вспомнив мельком услышанное имя. Эльфийка удивленно (польщенно) вскидывает брови и протягивает ему тяжелую, сложенную несколько раз ткань. Это оказывается знамя с вышитым символом Инквизиции. Девин точно видел здесь флагшток… Проходя мимо Быка, небрежно опершегося на огромный двуручный топор, он ловит проблеск одобрительной улыбки.

***

Оставив агентов наводить порядок в крепости, они движутся дальше. Осушают озеро; Девин опасался, что механизм плотины сломан — но нет, только металл ржаво скрипит от натуги. Спускаются туда, где раньше стояла вода. Дождь смывает тинный запах, обточенная водой галька и водоросли скользят под сапогами. По пути к Старому Крествуду Инквизитор закрывает несколько разрывов поменьше. Центральный, причина всех проблем, издевательски булькает вдалеке. Входя в то, что когда-то было деревней, Девин снова ловит себя на непривычной, неправильной отрешенности. Здесь люди утонули, а ему даже от вида гнилых остовов домов ни жарко ни холодно. Они находят множество демонов — и целого духа, самоуверенного и требовательного. — Я веду армии и подчиняю королевства. Я — Господство, — говорит дух, и хотя она (голос смутно женский) едва похожа на очертания человека в закопченном стекле, Девин легко представляет, как дух задирает подбородок на этих словах. — А ты… я чувствовала, как ты приближаешься. Между нами есть что-то общее, да? «Скорее всего, это метка», — хочет сказать Девин, но отчасти это ложь. — Я… Да, — хрипло, коротко отвечает он, и на секунду словно видит горящий в духе огонь. Их общий огонь. Он снова смыкает кулак, и металл успокаивающее клацает. — Готовь свою армию, ибо она тебе пригодится, — отвечает дух с ужасающей величавостью — и разрушает все впечатление. Девин сдерживает смешок и склоняет голову, соглашаясь убить засевшего где-то в пещерах демона гнева.

***

Крествудские пещеры отчасти даже красивы — особенно когда Девину все же удается зажечь отсыревший факел, и неприятная холодящая тьма отступает. Потом они натыкаются на человеческие останки в одном из ответвлений, и Девин меняет мнение. Они спускаются, и спускаются, и спускаются. Гладкий камень и сталагмиты в какую-то секунду сменяет богатое убранство гномьих дорог. Девин читал о них: говорят, они тянутся под землей на мили и мили… А может, это целый заброшенный тейг?

***

Они находят разрыв в Завесе. Он словно бы чуть глубже, чем встречавшиеся до этого, или чуть шире — Девин смутно чувствует это, но объяснить не может. Тем не менее, и с ним Якорь справляется.

***

Когда Девин почти готов признать, что они потерялись, он чувствует порыв прохладного воздуха. Следуя за сквозящей свежестью, они находят подъем наверх, в какую-то пещеру. «Контрабандисты», — думает Девин, но это неважно. Они выходят наружу, под небо, и оказывается, что дождь почти закончился, и закат разливает по небу розовое и пурпурное. А еще в Крествуде обильно растет похожая на лаванду, дурманно пахнущая трава. Когда они доходят до крепости, уже глубокая ночь.

***

Девин поражается тому, как быстро агенты делают из сумрачной крепости Каэр Бронак вполне приятное место. Кажется, они ушли не больше нескольких часов назад, а тела уже вынесены, короткие коридоры ярко освещены, во внутреннем дворе разбиты палатки и разожжены костры, и смутно тянет чем-то вкусным. Инквизитору как всегда предоставляют отдельную палатку, и он этому рад. Наконец-то снять доспех и взяться за его очистку от демонической крови — прекрасное, медитативное времяпрепровождение. А еще так он как будто смывает с себя мысли о решении сбежавшего старосты. Смог бы он когда-нибудь?.. Затопить пещеры с беженцами, больными скверной, чтобы не дать ей распространиться и отрезать порождений тьмы от людей? Или в этом не было никакой жертвенности, никакой готовности сделать нужное ценой своей совести — простой, банальный страх Мора и идущей за ним по пятам смерти? Он приходит в себя, когда доспех под его руками в свете жаровни начинает почти блестеть, даже сложные когтистые перчатки. Девин замирает, мнет бархотку в руках, думает: образ Инквизитора будет сиять так же, как его доспех, но спустя пару десятков лет не обернутся ли его решения для других такими же сомнениями? Он слышит, как сзади шелестит отодвигаемый полог. Тянется к мечу — не чтобы атаковать, а чтобы оценить лезвие. Нет ли сколов, цела ли рукоять, не осталось ли пятен ихора на узорчатой гарде? За его спиной слуга раскладывает его ужин — Инквизитор слишком голоден, и вкусные запахи дразнят воображение. Он откладывает меч, удовлетворившись увиденным, оборачивается — и ловит хитрую усмешку Угря. Парень одет незнакомо, в темное и неброское, со шнуровкой у горла и на кистях, и черные волосы не встрепаны, лежат непривычно аккуратно. Шпион доволен произведенным впечатлением и даже не пытается этого скрыть. — Я был успешен, — он жестом предлагает Инквизитору его ужин, сервированный на небольшом столике. Несмотря на простую посуду, ужин именно сервирован — Девин немного помнит о правилах благодаря муштре мачехи. — Каэр Бронак действительно располагается невероятно удобно, примите мои поздравления с новым… приобретением. Девин щурится. — Ты говоришь так, как будто все это время провел в сраном Орлее, — он не то чтобы не любит Орлей, но в связи с последними событиями несколько охладел к нему. Угорь усмехается. — Слишком заметно, да? — он складывает руки за спиной и наклоняет голову набок — явно заигрывая. — Знаете, милорд Инквизитор… В Крествуде редко бывает такая хорошая погода. Стоит воспользоваться возможностью. Здесь есть отличные конюшни на отшибе, ими давно уже не пользовались. Оттуда отличный вид открывается… на звезды. Да и не терпится услышать, чего стоило закрыть разрыв под, Андрасте помилуй, озером. Девин закрывает лицо рукой и тихо смеется. — После ужина, может быть, — произносит он. Угорь учтиво кивает.

***

Девин действительно выскальзывает из палатки позже. Он удивлен, что и ночью крепость не спит — и речь не только о постовых. Некоторые костры все еще горят, потрескивая ветками, и вокруг них собрались люди, занятые тихими разговорами. Инквизитору удается проскользнуть незамеченным — или на него специально не обращают внимания, или действительно не узнают без доспехов. Из палатки, где должен спать Бык, доносится драконоподобный храп. Конюшен в такой большой крепости несколько, и пока Девин заметил какое-то движение только у центральных, поэтому он сворачивает к северным. Те действительно выглядят несколько заброшенно, даже из двустворчатых дверей осталась только одна створка. Угорь ждет его под прикрытием мрака, царящего в конюшне. Та давно не использовалась по назначению и превратилась скорее в сарай или склад. Везде стоят странные, подозрительные ящики и тюки, и по ним удивительно удобно забраться на второй этаж. — На звезды смотреть, значит, — без укора замечает Девин, оглядывая темноту бывшей конюшни. Угорь устраивается на углу невысокого, крепко выглядящего ящика и машет рукой в сторону. Его силуэт виден исключительно благодаря полосам света, пробивающимся сквозь щели в стенах. — С той стороны крыша прохудилась, можно выбраться наружу, — его голос ровен, — но я бы не рекомендовал, милорд Инквизитор. Там еще сыро. Девин не сдерживает усмешки. Подходит ближе к сидящему Угрю — тот выпрямляется, опираясь руками на угол ящика. Так Девин возвышается над агентом… Ему не нравится, и он неторопливо опускается на колени меж раздвинутых бедер. Так разница меньше, Девин даже чуть ниже. Он успевает заметить, что Угорь удивленно вскидывает брови. — Старые конюшни? Серьезно? — Девин обнимает скуластое лицо ладонями, потирает большими пальцами теплую кожу. Незаметная глазу редкая щетина чуть покалывает пальцы. Угорь замирает под его прикосновением. — В моем распоряжении лучшие комнаты в Скайхолде, лучшая, в конце концов, палатка… — Я громкий, — тихо смеется Угорь, прикрывая глаза. — В вашей лучшей палатке все бы знали, чем мы заняты. А в Скайхолде… когда мы оба еще окажемся там в одно время? Девин касается подушечкой уголка губ — и тут же спускается вниз, на челюсть. — Как давно ты здесь? В крепости? — тихо спрашивает он. Угорь отзывается мгновенно: — Не больше часа. — А уедешь?.. — Утром. Мне надо в Денерим. — Мне осталось найти одного человека… И я вернусь в Скайхолд, — теперь Девин переключается на шею, сдвигает ладони ниже, легко проникая под повязанный платок. Кожа у Угря приятная и горячая. Он нащупывает родинку чуть ниже мочки — и тонкий гладкий шрам, как будто агенту пытались пробить шею. — Останетесь там на несколько дней, и дела опять погонят вас в задницу мира, — тихо комментирует Угорь. У него сел голос. Девин мягко фыркает. — К сожалению, ты, вероятнее всего, прав, — он легкими касаниями нащупывает пульс, приятно заполошный. — Если тебе уезжать утром — иди выспись, а не… Инквизиторов соблазняй. — Это «нет», милорд? — голос Угря ровный. Идеально ровный. Бесстрастный. Глаза все еще закрыты. — Это «не сейчас». И Девин, а не «милорд Инквизитор»… хотя бы не тогда, когда я стою перед тобой на коленях, — шутит Тревельян. Угорь шумно втягивает воздух, тише выдыхает, и Девин наконец-то позволяет себе сделать то, что давно хотел: он придвигается ближе и нежно целует обветренные губы. Угорь податливо раскрывается ему навстречу, и все тяжелые мысли покидают инквизиторскую голову, оставляя лишь блаженную пустоту. — Я думал, от тебя будет пахнуть лириумом, — тихо выдыхает агент в перерывах между долгими поцелуями. Девин улыбается; губы приятно тлеют чужим теплом. — Почему? — Разве ты не стал храмовником? — Угорь даже приоткрывает один глаз, и Девин отрицательно качает головой. — Не после того, как я увидел, что делает с людьми красный лириум, — говорит он серьезно. — И не после рассказов Резерфорда о том, как сложно бросить употреблять обычный. Это действительно поводок, а Инквизитор не должен быть зависим от очередной дозы. Угорь облизывает тонкие губы. — Я хотел сказать это же, — слабо улыбается он. — Я рад, что ты им не стал.

***

Они все же выбираются из крепости на небольшую, недолгую прогулку. Забираются на ближайший холм. Роса остается на сапогах и штанах, запах фиолетовых мелких цветков ночью становится тише и легче, чистое небо кажется необъятным, полным звезд, как алмазной пыли, и Девин запрокидывает голову, молча любуясь. Угря, кажется, природа не слишком интересует — на Девина он смотрит чаще, чем наверх.

***

Девин начинает привыкать. В тот момент, когда он осознает это — что привык быть постоянно в дороге, привык быть тем, кто решает проблемы и раздает приказы, привык к военным советам, к людям, ожидающим от него спасения, к постоянной усталости, маячащей на горизонте, и слабой боли в метке, — отчасти ему становится страшно. Это не он. Он никогда таким не был.

***

Тем не менее, он привыкает.

***

Каждое возвращение в Скайхолд означает для него тесное общение с советниками, и прежде всего — с леди Монтилье. Антиванка как-то умудряется быть всегда в курсе, всегда помнить, всегда знать — и Девин этим безмерно восхищен. «Вы бесценны, леди. Без вас не было бы Инквизиции», — шутит он, растянувшись в кресле в приемной посла; от камина веет теплом, и мятный чай в кубке — Девин не любит пить за работой — удивительно по его вкусу. Жозефина прерывает свою спонтанную лекцию об особенностях Игры при дворе Селины и мило розовеет, но принимает комплимент как положено дипломату.

***

Также Скайхолд означает для Девина очередные тренировки — не в натопленной приемной, так во внутреннем дворе. Он ловит на ходу то, что рассказывает ему наставник, и иногда думает — не в храмовники надо было его отдавать, а искать наставника-победителя, и был бы он сейчас… Впрочем, Тревельян-старший все равно бы его не послушал, так что какая разница. Особо Девину нравится, когда на тренировочном поле появляются Быки — или Кассандра. Победить их в спарринге с использованием новых приемов Девину получается редко, но от того каждая победа слаще. Искательница в очередной раз втаптывает его в землю удачной подножкой, и Девин остается лежать, жмурясь и пытаясь поймать дыхание. — Уже сдаешься? — слышит он знакомый акцент — и смеется, отрывисто и некрасиво. На большее не хватает воздуха. — Нет, восхищаюсь, — хрипит Девин с земли. — Мне до тебя далеко. А сейчас — и в прямом смысле. Он замечает польщенную улыбку, на доли секунды промелькнувшую на волевом лице, и заставляет себя встать и начать заново.

***

Самое странное — когда Жозефина сообщает ему, что его внимания требует несколько судебных разбирательств. И после пары уточняющих вопросов Девин понимает, что роль судьи уготована ему. Даже отец этим не занимался — он был среди тех, кто обивает пороги, а не принимает решения. — Мы можем начать с назначения нового рыцаря-командора, — предлагает советница. Девин возвращается в настоящее и соглашается с ней. Начинать с казней ему не хочется.

***

Иногда на Девина накатывают сомнения, глубокие и темные, но чаще он думает: «Мы на верном пути». Инквизиция делает себе имя, их влияние ширится, все реже из мест, где они побывали, приходят вести о новых разрывах — в отсутствие Бреши Якорь запечатывает Завесу лучше, прочнее. В один из дней Жозефина на совете сообщает, что приглашение на бал-маскарад в Зимнем дворце у них почти на руках, и им стоит начать готовиться. Не со всеми спутниками он в хороших отношениях, но общая цель держит их всех вместе, и в меру возможностей Девин старается помогать своим людям — тем, кого он считает своим ближним кругом. К сожалению, Угорь из этого круга выпадает; с памятной встречи в Крествуде проходят недели и месяцы — от свежего постельного в Скайхолде тянет засушенной лавандой, и пока запах не выветрился, Девину всегда снятся беспокойные сны, — а от агента ни слуху ни духу. Инквизитора это тревожит, но он выучил урок. Может, они с сестрой Соловей уже не на ножах, но идти к ней в открытую он больше не собирается.

***

В преддверии бала-маскарада в Зимнем дворце ко всей прочей работе Инквизитора добавляется множество уроков от Жозефины. Девин не жалуется: за время обучения в гарнизоне храмовников он действительно заметно забыл об этикетных нормах. С одной стороны, ему не нужно учить, нужно лишь вспомнить, но это Орлей — а значит, ошибки недопустимы. (Иногда он понимает Гаспара с его нескрываемым презрением к Игре. Но только иногда.) Однако Жозефина — прекрасный учитель, терпеливый и корректный, и понемногу Девин вспоминает все эти несущественные на первый взгляд, но такие важные мелочи. Кто кому должен кланяться. Насколько глубоко. Кому подавать руку, кому — нет; какие темы в разговоре запретны, а какие — сойдут за пикантный флирт или шутку на грани вежливости; как с первого взгляда определить, поддерживает тот или иной дворянин или дворянка Селину или Гаспара, или же предпочитает нейтралитет… последнее кажется Девину самым полезным из всего, что рассказала ему советница. В этот вечер они вспоминают, как танцевать. Девин считает это излишним, но леди Монтилье непреклонна: на балу от Инквизитора обязательно будут ожидать как минимум одного танцевального тура, и лучше бы им — ему — не слишком опозориться. Она приводит Девина в одну из восстановленных комнат Скайхолда — совершенно пустую, размером чуть больше инквизиторских покоев. Там их уже ждет Мариден, настраивающая инструмент. Солнце за окнами почти село, так что свет дает лишь несколько факелов. Жозефина останавливается в центре комнаты и упирает руки в бока. — Так… начнем, пожалуй, с чего-нибудь попроще, — вслух рассуждает она и улыбается Девину. — Вы же не против, что роль вашей партнерши буду исполнять я? В Орлее любые пары приемлемы, но… — Почту за честь, леди Монтилье, — кланяется ей Девин и предлагает ладонь. — И я умею танцевать. Более или менее. — Значит, меньше работы на сегодня, — заметно радуется миледи посол, вкладывая руку, и тут же смущается. — То есть… Я хотела сказать… — Я все еще могу не знать какого-нибудь орлесианского танца, — беззлобно подначивает ее Девин, — я все же марчанин. Жозефина улыбается и, собравшись, мягко командует: — Мариден, музыку, пожалуйста. И они начинают. Тревельян ужасен в этих орлесианских названиях, так что — начинают они с того танца, где много вальсирования; потом переходят на тот, где партнеры в основном движутся по залу руки об руку, и главное — не запутаться в поворотах; потом на очереди оказывается танец, полный недо-жестов — Жозефина внимательно поясняет, в какие моменты касаться партнера категорически нельзя, и шутливо грозит Инквизитору женитьбой; потом они возвращаются к тому, с чего начали, но в этот раз советница показывает ему другие движения. — Это новая версия… приобрела популярность буквально полгода назад… — она останавливается посреди танца и, тяжело дыша, обмахивается ладонью. — Нет, я категорически отвыкла от танцев. Кошмар! — Я прикажу принести напитки, миледи посол, — слышит Девин знакомый голос и оборачивается в изумлении. Неясно откуда взявшийся Угорь, учтивый, причесанный и затянутый в изящный темно-синий костюм, прячет за спину какой-то инструмент — меньше, чем у Мариден, и немного… изгибистей, — и машет свободной рукой в сдержанном приветствии. — Было бы неплохо, — вежливо кивает Жозефина из-за плеча Инквизитора, и агент ненадолго исчезает за дверьми. — Он умеет на чем-то играть? — негромко изумляется Девин. — Вы знакомы? — не меньше изумляется в ответ Монтилье. Вестник неуверенно пожимает плечами: — Вроде… того? — он и правда удивлен, что Угорь, похоже, успешно скрывал факт их дружбы — даже от советницы, которая в курсе всех слухов и сплетен. Надо же; уважение к его умениям тут же возрастает. — Я просто спросила у Лелианы, нет ли у нее на примете человека помимо Мариден, который мог бы аккомпанировать нам, пока мы изучаем танцы, — Жозефина поправляет выбившуюся из прически прядь, — а она, немного подумав, сказала, что у нее есть целый бард — только вот его сначала надо поймать. — И на что ловили? — не удерживается от шутливого тона Девин. — На обещание танца с Инквизитором, — голос Угря раздается от дверей. — Слуги принесут напитки в течение пары минут, леди Монтилье. — Ты не рассказывал мне, что ты бард, — с любопытством оборачивается Вестник. — О, я человек многих талантов, — агент расплывается в улыбке, но Девин знает его достаточно хорошо, чтобы видеть, насколько холоден темный взгляд. — К тому же, я в подметки не гожусь сестре Соловью, если ты об этом. Всего лишь скромный бард на службе его Инквизиторства… Он делает изящный поклон, и благодаря тому, что впихнула в его голову Жозефина, Девин может оценить все нюансы, вложенные в этот простой жест. Ну, или большую их часть. Или, по крайней мере, самый главный — такие поклоны кому ни попадя не раздают. — Ну так что, — обманчиво мягко тянет Угорь, оставляя инструмент на расстеленной для Мариден медвежьей шкуре — полы здесь и правда ужасно холодные! — и пружинисто поднимается на ноги, — танец? Выберете сами, милорд, или доверитесь мне? Девин задумчиво потирает подбородок, наблюдая за тем, как появившиеся слуги расставляют пару стульев и столик в углу комнаты, а потом приносят кувшин и несколько кубков. Жозефина кивком благодарит их, наливает себе и Девину охлажденного чая и устраивается со своим кубком на одном из стульев. Подумав, она чуть лукаво улыбается и подгибает ноги под себя, устраиваясь с комфортом на широком изогнутом вверх сидении. Угорь останавливается перед ним, заложив руки за спину. Одет он непривычно: сухой глубоко-синий, узкие штаны и короткий камзол с мелкой вышивкой на обшлагах и вороте. Широкий пояс, кажется, украшен металлом с синим отливом. Угорь, все еще едва заметно усмехаясь, дает разглядывать себя и ждет ответа. — Довериться барду… звучит достаточно сумасбродно, как по мне, — решает Девин. Угорь важно кивает, а потом, опомнившись, незаметно демонстрирует Инквизитору точно не вписывающийся в рамки этикета жест. Парень объясняется с Мариден, непроизносимые орлесианские названия срываются с его губ легко и ровно, и Девин невольно думает: на что еще способен этот язык? Покивав в ответ на ее пробные аккорды, Угорь переводит взгляд на партнера. Без слов намекая, что Инквизитор всегда ведет. Девин узнает мелодию с первых секунд. Тот самый танец, который Жозефина называла самым известным, важным и дальше по тексту и который напомнила ему первым — и тот, где надо было ужасно много вальсировать. Угорь вкладывает свою ладонь в его и ухмыляется провокационно; Девин пользуется тем, что первые несколько тактов они могут позволить себе находиться неприлично близко друг от друга, и шепчет шпиону на ухо: — Оттопчу все ноги, если и дальше будешь так сиять. — О нет, — фальшиво ужасается Угорь тем же тихим шепотом и отстраняется, становясь бесстрастным. Они делают эти дурацкие открывающие движения, что-то вроде «знакомства» — и ровное выражение лица партнеру удается лучше, чем Инквизитору, стоит признать. Поворот вправо, влево, шаг обратно — Угорь движется легко и плавно, и Девину неоспоримо нравится сосредоточенность, написанная на его лице. Мужчина направляет его движение, приобнимая за талию и поддерживая под изящно приподнятую кисть — чтобы секундой позже, подчиняясь танцу, музыке, желанию, развернуть его к себе лицом и положить ладонь чуть-чуть ниже приличного. Не стоило и сомневаться, что Угорь упустит такую возможность: в ответ он прижимается не менее чувственно, превращая вальсовую позу в нечто чуть более… близкое. Простых партнеров по танцам так точно не обнимают. Мелодия требует подчиниться, и они, не разрывая взглядов, переходят к следующему акту. Поначалу Девин мысленно считает, чтобы не перепутать, в какой момент ему нужно шагать, а в какой — отступать, в какой клониться вправо, в какой — влево, но он быстро забывает об этом; ему достаточно помнить последнее движение партнера и не слишком приклеиваться взглядом к его губам. Круг, отпустить, разойтись, соприкасаясь только самыми кончиками пальцев, и, как притянутые друг к другу магнитом, столкнуться вновь, еще ближе, но, тем не менее, все еще невероятно далеко друг от друга, и — снова: круг вальса, подчиненного строгой и страстной логике, отпустить, разойтись… Девин слишком поздно замечает, что, сошедшись в этот раз, они не просто сомкнули правые руки чуть в стороне на уровне груди — специально или случайно они сплелись пальцами, и если Тревельян хоть немного знает Орлей, то это, должно быть, страшно неприлично, вот так вот стискивать чужой мизинец. Ему плевать. В глазах партнера он читает что-то — намек, подначку, молчаливое взятие на слабо? — и не может не ответить: последний оборот вальса он без малейшего раздумия заканчивает паузой — и Угорь легко подчиняется, доверяется, опускаясь на его руку и прогибаясь в спине. Те несколько секунд, когда Девин держит его на весу, напряженного и расслабленного одновременно, и они снова, не отрываясь, смотрят друг другу в глаза — это действительно непристойно. Но момент упущен. Девин легко выпрямляется, утягивая партнера за собой, и под завершающие аккорды Мариден они под руку следуют к тому месту, где начали танец. Жозефина, давно отставившая кубок в сторону, сдержанно, но с восторгом хлопает им, и Угорь, опомнившись, высвобождает руку и отступает. Сложно сказать, чем вызван его румянец — быстрым танцем или же… чем-то еще. — Если вы будете танцевать так в Зимнем дворце, милорд, то точно покорите двор, — советница складывает ладони у груди. Девин, занятый совсем другими мыслями, рассеянно кивает в ответ. Он не догадывается, что так и случится; что он, танцуя с Флорианой, будет видеть кого-то другого на ее месте, и только этот фантом позволит ему сделать все, как должно.

***

Дуэтом танцевальные мелодии звучат лучше и понятней. Угорь действительно умеет играть, и отлично подстраивается под Мариден, отдавая ей ведущую партию. Девин хочет поговорить с агентом, пока они оба в крепости, но тот ускользает сразу же, стоит Монтилье объявить, что на сегодня они закончили. Девин хмурится, но прикладывает все силы, чтобы Жозефина не заметила его тревоги. Он обходит, кажется, весь Скайхолд, но Угорь все же отличный шпион и избегает его с легкостью.

***

Утром Девин находит вместе с завтраком записку от миледи посла: Хардинг наконец-то добралась до Западного предела и прислала весточку, а еще — шпионы Лелианы обнаружили храм Думата, о котором Старший упоминал в разговоре с Кальпернией. Времени, оставшегося до бала-маскарада, хватит на что-то одно. Добраться туда или туда. Выбор вновь очевиден, хоть Девин и не хочет покидать Скайхолд, не тогда, когда Угорь так близко — но все же столь далеко.

***

Храм оставляет после себя тяжелые впечатления. Такие же, как и тишина, которая там стояла. Как и слова Корифея, застывшие в кристаллах памяти. Девин сразу же, едва избавившись от доспеха, поднимается в башню к Лелиане — им нужно обсудить… результаты. Стоит ему преодолеть последний пролет изогнутой лестницы, как Инквизитор окунается в шелест крыльев, карканье птиц и чью-то негромкую, неразборчивую, но полную смеха речь; Девин идет, не сворачивая, к столу тайного канцлера, а потом один из агентов, опиравшийся на хлипкие деревянные перила и захваченный разговором, — у Лелианы всегда околачивается один или два: следят за птицами, обмениваются новостями, отдыхают на тюках и коробках, слишком уставшие, чтобы дойти до казарм… — один из агентов оборачивается на звук шагов, и на Инквизитора смотрит Угорь. Черная коса соскальзывает с его плеча. Инквизитор проходит мимо него, мазнув по знакомому лицу краем глаза. Ему нужна Лелиана. В башне задохнуться можно, или это ему кажется? Фантомный взгляд жжет меж лопаток все то время, пока они негромко обсуждают, как лучше поступить с храмом и что еще из этого можно извлечь. Лелиана выглядит напряженной, опираясь на стол и постукивая скрытыми за плотными перчатками пальцами; она не одобряет или милосердие Инквизитора, или неуместное внимание ее шпионов. Они приходят к общему решению. Лелиана спрашивает у Вестника, не собирается ли он сейчас к Жозефине и, получив утвердительный ответ, просит занести ей доклад — дело срочное и касается бала-маскарада. Девин соглашается, кратко прощается и уходит; в этот раз Угорь не смотрит в его сторону, предпочитая Тревельяну блестящую эльфийскую лысину. На выходе с лестницы этажом ниже Девина ловит Дориан; он незаметно прикладывает к губам палец, призывая к молчанию, и громко произносит: — Аха, вот и драгоценный Инквизитор, которого я так долго ищу! Он увлекает Девина в ненадежное укрытие своего алькова и, усмехаясь, прижимается совсем близко — но совершенно без подтекста. — Если хорошо прислушаться, то можно услышать, как между тобой и тем темноволосым с треском искрит. Уж я-то разбираюсь, поверь, — шепчет он едва слышно, бесшумно, почти выдыхает ему на ухо. Девин покрывается мурашками и краснеет; забытый доклад, выскользнув из рук, с бумажным сухим шелестом разлетается по полу. Сочное, но сдержанно сказанное ругательство, прозвучавшее этажом выше, Инквизитор слышит без труда. И холодный голос Лелианы. И скомканные извинения. — Нужна будет помощь — обращайся, — все так же тихо зубоскалит Дориан, а Девин думает: ты уже, и лучше бы остался в стороне. Прошипеть «идиот!» ему мешает понимание, что идиот здесь далеко не тевинтерец. Ну или, скорее, не только он.

***

Угорь находит его вечером, пьяный и злой. Пробирается в инквизиторские покои, бесшумно вскрывает дверь и бесшумно же закрывает ее за собой; Девин осознает, что он не один, только когда поднимает голову от бумаг и замечает тень у лестницы. На долю мгновения он понимает, чем страшны орлесианские барды. — И что же изменилось в том тевинтерском храме? — шипит Угорь, плавным — боевым — шагом приближаясь к тяжелому столу, за которым устроился Инквизитор. Куртка небрежно расстегнута, открывая взгляду простую рубашку; взгляд цепляется за белое пятно, и Девин не может понять, что не так — а потом его озаряет: Угорь всегда был застегнут на все застежки и шнуровки. — Сначала Монтилье, потом Пентагаст, а теперь что? Павус? Что тебе наплел этот тевинтерец? Девин непонимающе приподнимает бровь — и он действительно не понимает, о чем говорит агент, — но на всякий случай готовится уворачиваться от летящих в него ножей. — Не знаю, при чем тут Кассандра и Жозефина. А Дориан, если хочешь знать, вообще интересовался тобой, — осторожно отвечает он, откладывая бумаги в сторону. Нахмуренный в раздражении Угорь запинается и останавливается посреди комнаты. — Что? — спрашивает он глупо. — С чего бы это благородному Павусу интересоваться каким-то там гонцом Соловья? Девин поднимается на ноги, отодвигая в сторону тяжелое кресло — отчего-то в вечерней тишине все звуки кажутся громкими и неловкими, — и обходит заваленный отчетами стол. Он без спешки приближается к застывшему в центре комнаты агенту. — Если быть более точным, он интересовался причиной… напряжения между нами, которое заметно даже самому невнимательному, — вблизи Угорь пахнет вином, выделанной кожей и сушеной веретенкой — кисло и сладковато, немного пряно. Девин легко улыбается, наклоняя голову. — Кому, как ни ему, знать, где горячее всего. Мгновением назад сбитый с толку, Угорь снова раздраженно хмурится. — И откуда же ему знать? — заносчиво спрашивает он, очаровательно морща нос. Вестник тянется, чтобы коснуться раскрасневшейся щеки — и получает звонкий шлепок по кисти. В комнате воцаряется тишина — только оглушительно трещат поленья в камине. Угорь на глазах трезвеет, испуганно отступая на шаг. — Я не… — бормочет он, не отрывая взгляда от зависшей в воздухе руки Инквизитора, которую только что хлестко оттолкнул. — Простите, я… не хотел… Девин, и сам не ожидавший такого, отмирает — и с усмешкой качает головой, опуская ладонь. — Хотел. Иначе бы не сделал. Если еще и ты начнешь видеть во мне только титул — придется признать, что из меня вышло хорошее пугало, — он отворачивается и без всякого раздражения в голосе произносит: — Мне не стоило распускать руки. Иди проспись, пока не сделал того, за что тебе будет совсем стыдно. Он возвращается к столу и берет один из отчетов Жозефины, скрепленный по шву красной нитью, рассеянно начинает его листать. Вздрагивает и едва не выпускает бумаги из рук, когда Угорь вдруг прижимается к его спине вплотную. Лопатками Девин чувствует тепло, и чужое дыхание, приподнимающее и опускающее грудь, и быстрое сердцебиение. Зря он скинул камзол и остался только в нижней рубашке. Зря! Угорь мягко утыкается ему в спину лбом, но — Девин аккуратно опускает взгляд — не обнимает, вместо этого едва касаясь столешницы кончиками пальцев… отрезая все пути к отступлению. На указательном левой у него большое резное кольцо в половину фаланги. — Иди, — мягко повторяет Девин. — Я не сержусь. — Поэтому выгоняете? — глуховато спрашивает Угорь. — Проспись и возвращайся, если захочешь. Трезвым и… готовым к мирным переговорам, — тихо говорит Девин. Угорь невесело хмыкает. — Хорошо. Я понял, Вестник. Доброй ночи, — и, не дожидаясь ответа, отступает. Девин оборачивается, но его комнаты уже пусты.

***

Зимний дворец поражает воображение. А вот некоторым орлесианским дворянам хочется дать по зубам, но Девин сдерживается и вежливо улыбается. Если они хотели оскорбить его — нужно стараться лучше; если же не хотели… что ж, не всех Создатель одарил умом. Они с Гаспаром обмениваются вежливыми шпильками и остаются взаимно довольны, проходя сквозь кованые ворота внутрь дворца. Девин чувствует в великом герцоге что-то знакомое, похожее — возможно, дело в рыцарской выучке. Селина затмевает собой красоту Халамширала, но Девин удерживает комплименты при себе: не время. Он скользит в толпе, отвешивая поклоны и давая увлечь себя в маленькие разговоры ни о чем; все, что он знает и чему его учила Жозефина, он старается держать в уме. Через некоторое время до него доходит: бал-маскарад не слишком отличается от тех приемов, на которых он бывал в Оствике вместе с семьей. Создатель, как давно это было. Просто, может, немного другие ставки. Больше людей. И еда — еда точно получше.

***

Никем не замеченный, он забирается по декоративной решетке на второй этаж. Долго здесь оставаться нельзя, он должен быть на виду, чтобы не вызвать подозрений, но десяток минут у него точно есть. Девин осматривается — и застывает в ужасе, заметив прислонившуюся к каменной стене человеческую фигуру в легком кожаном доспехе. Но человек не спешит метать в него нож или поднимать тревогу — отталкивается, скидывает капюшон и опускает высоко поднятый шарф, и Девин длинно выдыхает, коротко сжимая переносицу. — Простите, что напугал, милорд, — шепотом винится Угорь. — У нас мало времени, вдвоем мы быстрее осмотримся. — Тебя прислала Лелиана? — таким же шепотом спрашивает Девин. Сердце все еще колотится в горле, а ладони в перчатках — противно мокрые. Угорь смущенно кашляет. Девин щурится. За испуг хочется отплатить той же монетой. — Нет? То есть если я скажу ей, что ты… — Не надо! — Угорь шагает ближе. — Я еще хочу жить, ваша милость! Честное слово, я предупредил других агентов в цепочке, я… — он замолкает и тише закачивает: — Там в комнате труп. Вы безоружны. Я не могу допустить, чтобы вы пошли в библиотеку совершенно один. Агент смотрит на него тревожными темными глазами, и Девин давит тяжелый вздох. Они и так уже потратили много времени, и он, более не споря, жестом предлагает Угрю следовать за ним. Но он не может отрицать, что в груди разливается странное тепло.

***

Вдвоем они обшаривают комнаты и библиотеку на предмет улик. Поначалу бок о бок странно, но они быстро привыкают к чужому присутствию. Очень быстро. Что-то находят: документы для шантажа, то самое бездыханное тело, секретную комнату, письмо какой-то М. Угорь взламывает пару замков, и наблюдать за этим — сосредоточенностью, отстраненностью — увлекательно. Вдвоем дело действительно идет споро, и вскоре нет ни единого места, куда бы они не заглянули. Снаружи тихо. Они останавливаются посреди библиотеки, у длинных столов, переглядываются. Замирают. Спустя один удар сердца они уже вжимаются друг в друга и бешено, страстно целуются, так, что ноют губы, и Девин подхватывает шпиона под бедра, подсаживает на ближайший стол, толкает в грудь и практически нависает сверху, раскладывая на столешнице, и Угорь только прерывисто стонет; это неудобно, доспех врезается в грудь, камзол мнется, член, стиснутый узкими штанами, отвердевает, но Инквизитору плевать. Ему плевать на все, пока Угорь целует его с таким пылом. Безумие длится несколько сладких минут, пока тишину в библиотеке не разбивает далекий звонок. Угорь мычит и кусает его за губу, когда слышит его, и Девин вынужден прерваться. — Вы должны быть в бальной зале, — тяжело выдыхает шпион. В противовес собственным словам, его ладони на шее и на плече не спешат разжаться, наоборот, притягивают ближе. Девин смотрит на него, распаленного и горячего, несколько мгновений — и усмехается неприлично донельзя. — Я — Инквизитор, — шепчет он, — я могу слегка… опоздать. Угорь жмурится, беззвучно смеясь, и тянет его вниз, к себе.

***

Он оставляет Угря в библиотеке — зацелованного до неприличия, загнанно дышащего и сладко жмурящегося; пусть Создатель поберет эту Селину… Нет, нельзя. Инквизитор оправляет камзол, проводит ладонью по коротким волосам (хорошо, что не послушал миледи посла и состриг все, как привык, а то бы сейчас испорченная прическа его выдала), трогает губы… Хм, ему всегда говорили, что после пары хороших поцелуев он выглядит только лучше. Он ухмыляется. Ну совсем как в Оствике.

***

С Морриган он держится предельно осторожно — слишком еще рассеян, мысли заняты другим. Доверять никому нельзя, даже тем, кто дает тебе ключи и делится информацией.

***

Девину кажется, что у него за спиной выросли крылья и подгоняют его вперед. У него все получается, все выходит — они с отрядом исследуют крыло слуг так быстро, что гости не успевают заметить, что Инквизитора не было в залах.

***

С Флорианой он и вовсе превосходит себя, словно зная, о чем будет разговор. Лесть тут, расплывчатый ответ там, и сам танец, конечно же. Вместо худощавой блондинки он представляет Угря в синем бардовском камзоле — и довольно правдоподобно изображает, что ему не все равно. После, по пути к тайному канцлеру, он из чистого вдохновения приглашает на вальс Вдову — и та неожиданно соглашается. В своей манере, конечно. Но теперь благосклонность орлесианского двора можно буквально почувствовать.

***

Чем дальше, тем больше пропадает первое очарование Гаспара. Девин невольно копается в грязном белье императорской семейки и думает: какие же вы змеи, все. Ради власти идти против родственной крови, ради престижа сваливать все на любовницу, которой не повезло родиться с острыми ушами, ради… Он вздыхает. Бриала вызывает в нем меньше всего положительных эмоций, но понять ее — неожиданно проще, чем остальных. В перерывах между вылазками он общается с каждым из участников мирных переговоров. По большей части — чтобы быть на виду у двора, но и случайно оброненных многозначительных слов ждет тоже. А еще — пытается их оценить. Пьяный Гаспар, обрадованный компании такого же рыцаря, вдохновленно убеждает его, что война — это прекрасно, а Девин едва удерживается, чтобы не сбросить тяжелую руку с плеча и не начать морщиться от перегара. «Какая война с Корифеем на горизонте? — думает он мрачно. — Дипломатию придумали не полные идиоты». Позиция Селины ему… импонирует. Хотя из всех троих она самая опасная. Бриала отлично скрывается, даже будучи у всех на виду.

***

— Вы предлагаете мне решить, кто будет управлять Орлеем, — медленно произносит Девин, по очереди смотря на каждого советника. «Не об этом я думал, принимая от Кассандры титул и меч», — думает он ошарашенно. Он окидывает взглядом бальную залу, сияющую золотом и начищенным мрамором, мерцающими в свете нарядами и масками, и на какое-то мгновение в полной мере осознает: в его руках, руках младшего сына марчанского банна, человека, проклятого старым как мир порождением тьмы, действительно сосредоточена власть, способная разрушить империю. Он находит темно-синее платье с золотыми лучами на спине. «В чем смысл твоих интриг, если достаточно одного удара, чтобы твое наследие обратилось в прах?» Недовольство Вивьен внезапно обретает смысл.

***

Девин молчалив, пока они обшаривают святая святых — императорское крыло. Улики, улики, улики — нельзя быть такими неосторожными! Нельзя… Он возвращается к Лелиане, чтобы передать ей все, что они узнали, а сам думает: нельзя оставлять в живых. Глядя на непривычно улыбчивую сестру Соловей, он искренне хочет попросить прощения за свою наивность и глупость. А потом вспоминает слова Быка: лидерами выбирают тех, кто умеет жить с последствиями своих решений. Что бы он ни выбрал, все остальное мгновенно станет всего лишь фразой после «если бы».

***

В тишине императорского крыла Флориана приказывает убить его и принести его руку с меткой. Если бы это было так легко; Девин убивает и венатори, и демонов, вырвавшихся из разрыва. И спешит найти выход. В тишине бальной залы Инквизитор в пух и прах разносит репутацию де Шалон, раскрывает все ее планы и приказывает страже заковать предательницу. И ему верят, ведь симпатии двора — на его стороне.

***

Едва официальная часть заканчивается, он вежливо раскланивается и уходит на пустующий балкон. Императрица с новоявленной маркизой, кажется, только рады оказаться без свидетелей. Девин, опираясь локтями на мраморные перила, невидящим взглядом смотрит на огромный темный сад и думает: иронично. Гаспар привел на переговоры того, кто не моргнув глазом отправил его на казнь. Селина во всеуслышание объявила его своим союзником. Орлесианский двор от него без ума. Отец и мачеха, наверное, будут готовы удавиться, когда услышат об этом, осознает он неожиданно. Мысль, которая раньше, наверное, принесла бы ему столько мстительного удовольствия, сейчас ничего не значит. Сначала его покой нарушает Морриган. Девин вежлив с чародейками, кем бы они ни были (с чародейками, побывавшими при орлесианском дворе, он вежлив особо). Возможно, Селина хочет иметь своего человека при Инквизиции, но спустя пару минут неторопливого разговора Девину кажется — не будет Морриган шпионить. Для нее тоже нет других сторон, кроме своей. Как и, впрочем, для большинства магов сейчас. Морриган замечает его усталость и прощается быстро. Девин сдержанно благодарит, вслед чародейке добавляет, что все разговоры лучше перенести на то время, когда они вернутся в Скайхолд. Он устало потирает переносицу — и вновь слышит шаги по выложенному плиткой полу. Бросает взгляд поверх плеча. Жозефина опирается на перила рядом с ним, смотрит с долей тревоги, и Девин натягивает успокаивающую улыбку. Да, все в порядке. Вышел подышать воздухом. Ничего не надо, просто… немного времени в тишине. Монтилье понимает намек и тоже покидает Инквизитора. Девин снова обращает внимание на далекий сад, разминает уставшие мышцы шеи. А в мыслях у него — темнота и тишина библиотеки. Андрасте, опять библиотека! Он не сдерживает смешка. «Надеюсь, мы не помяли каких-то важных бумаг, — думает он. И сразу же: — А если и помяли — плевать. Селина все равно в ближайшие недели будет заниматься этим же». Он слышит тихий вежливый стук за спиной. Оборачивается — у косяка высоких дверей застыл Угорь, снова скрытый тканью и темным доспехом. Девин кивает ему, и агент бесшумно приближается к балюстраде. Вестник окидывает его взглядом уже обдуманно, и действительно — на виду у шпиона только верхняя половина лица да длинные бледные пальцы, даже волосы тщательно спрятаны под капюшоном. — Не хочу раньше времени расписываться в своей службе Инквизиции, — тихо произносит Угорь, когда они оказываются плечом к плечу. — Я полезней в качестве «свободного» агента. Здесь мое лицо, может, знают хуже, чем мою маску, но по голосу узнают точно. — И поэтому ты приходишь сюда?.. — шутливо замечает Девин вполголоса, а страже, шагнувшей на балкон вслед за шпионом, жестом приказывает уйти и прикрыть двери. Те подчиняются, но смотрят на Угря с подозрением. И правда — на его доспехе нет знака Инквизиции. — Еще и стражу взволновал. Лелиане доложат. — Лелиана знает, что я здесь, — рассеянно отвечает Угорь. Кашляет. Поправляет себя: — Во дворце. Девин тихо смеется. — Жаль, у меня нет инквизиторской печатки, чтобы спасти тебя от гнева моего тайного канцлера, когда она обо всем узнает. — Я думаю, она уже знает, — вздыхает Угорь. — Можем мы сменить тему? Не хочу думать о том, что со мной будет по возвращении в Скайхолд. — Предложение с печаткой все еще в силе, — мягко смеется Девин. — Помирил бывших любовниц, а теперь думаешь и мне подарить титул за красивые глаза? — тут Угорь явственно прикусывает язык. Девин улыбается шире. — Чтобы дарить титул, нужны земли. У меня нет ничего, кроме Скайхолда, и тот, боюсь, мне не принадлежит. Можем мы начать с чего-то попроще? С танца, может быть? — он наклоняет голову набок. Угорь приопускает шарф, мимолетно показывая ему такую же широкую улыбку, и снова прячет лицо. — На глазах у всего двора? — подначивает он. — Об этом будут судачить весь следующий месяц. Девин наигранно машет рукой. — Монтилье убедит сомневающихся. Я скажу, что это был, м-м, Ворон, и мы боролись. — Вальсируя? — Угорь почти смеется. — А ты хочешь вальсировать? — живо интересуется Девин. Шпион тянет: — Наш прошлый танец был… более чем хорош. Девин наклоняется ниже к его плечу. — Танец в Скайхолде или в библиотеке? — едва слышно спрашивает он. Угорь тоже подается ему навстречу. Их разделяют всего пара дюймов — и ткань шарфа. — На что это ты намекаешь, Инквизитор? — бархатно шепчет Угорь.

***

Конечно, они танцуют — и вполне неплохо, на взгляд Девина. Немного неприлично по орлесианским меркам, может — слишком близко, слишком искренне — но Тревельяна все устраивает. Впервые с момента, как Инквизитор взошел в Зимний дворец по мраморным ступеням, ему спокойно и легко. Может, и есть что-то хорошее в этом Орлее?

***

В Западном Пределе как-то… паршиво. Девина уже изрядно помотало по Тедасу, и он с уверенностью признает: из всех мест Предел кажется ему самым хреновым. И дело даже не в жаре, которую, тем не менее, можно терпеть, и не в драконице, мотающей всем нервы, и даже не в ядовитых источниках и не менее ядовитых тварях. В первый же день Девин обгорает так, что без слез смотреть нельзя. И каждый раз, нанося дурацкую вонючую мазь на ожоги, думает: Создатель, за что?

***

За источниками они находят весьма удобно расположенную крепость, и Девин рад возможности побить от души пару-тройку венатори. Он отлично спускает пар. Они вывешивают знамя Инквизиции, а на следующий день разведчики сообщают, что видели Серых Стражей.

***

А потом случается Адамант.

***

В Скайхолд они возвращаются поздно ночью. Подводить итоги и праздновать победу они будут утром, а сейчас Девин, сидя за рабочим столом, пытается наверстать упущенное — мир не стоял на месте, пока они были… там. Болит голова, пульсирует так, что слезы наворачиваются, но это не первый раз, и он уже привык. Он читает отчет за отчетом, медленно, как может: миледи посол тщательно ведет записи обо всем произошедшем, и ясно и емко пишет, и… Он ловит себя на том, что бессмысленно пялится в бумаги, буквы расплываются, голова склоняется; он встряхивается и продолжает читать. Он отвлекается, только заслышав шаги на лестнице. Удивленно дергает бровью, когда видит Угря — непривычно… раздетого, без своей похожей на доспех куртки и с закатанными по локоть рукавами рубашки (кожа у него везде нежная и бледная). В руках тот держит запечатанную сургучом бутылку, и ситуация была бы максимально интригующей, если бы не написанное на лице шпиона ошеломленное смущение. — Какой-то белобрысый мальчишка поймал меня в таверне, сунул бутылку в руки и сказал, что тебе это нужно, — говорит Угорь медленно. — Не могу, к сожалению, вспомнить его имени… Как и то, почему я решил, что идти к тебе исключительно из-за его слов — хорошая идея. Девин хмыкает, растирая ладонями лицо. В глаза как песка насыпали. — Рад тебя видеть, — говорит он; вряд ли выходит достаточно разборчиво. Угорь ставит бутылку на край его стола и застывает, словно колеблется — уйти или нет. — Если тебе это поможет, его звали Коул. — Возможно, — щурит темные глаза шпион. — Ты хорошо себя чувствуешь? Девин пожимает плечами. Осторожно предлагает: — Раз уж ты здесь… Не хочешь выпить? — они встречаются взглядами, Угорь молчит, и Девин неожиданно для себя хрипло добавляет: — Я толком не спал после Адаманта. Не могу. Это правда, и отчасти Девин досадует на себя — но в его состоянии удивительно, что он хоть какую-то концентрацию сохраняет, что там про случайно сорвавшиеся слова, которые он не планировал говорить. Угорь сильнее щурится. — Но как ты… — он обрывает себя. — Почему? Что-то произошло? — Кроме того, что я во второй раз прошел сквозь Завесу и вспомнил множество неприятных вещей? — Девина пробирает дрожь от воспоминания о Кошмаре. Угорь недоверчиво смотрит на него, вытягивая нож буквально из воздуха. Девин не успевает испугаться по-настоящему. — То ты говоришь, что ты обычный человек, то… — шпион ловко вскрывает бутылку. — Вот это. — Мы упали в разрыв, — бормочет Инквизитор. — И оказались в Тени, и там был огромный демон, и мы немного его разозлили, и… В Тени так страшно, — признается он; слова опять слетают почти против его воли. — Все изломанное и неправильное, и столько мертвых, я… Я боюсь спать. Стоит подумать, что там же та же Тень, которую я видел, и- Он заставляет себя перестать бормотать. Кривится. Он совершеннолетний, взрослый мужчина, он, в конце концов, Инквизитор, он не может себе позволить… — Теперь ты отчасти можешь понять, каково быть магом, — Угорь оглядывается и находит парочку кубков, стоящую на столике у дивана. — Только маги зачастую боятся того, что ждет их в Тени, а ты… — он быстро возвращается и ловко разливает вино на двоих. — А ты боишься самой Тени. Небольшая, на деле, разница. Девин хрипло смеется, кивает, принимая от него кубок. Угорь сдвигает в сторону отчеты, устраивается на краю стола совсем рядом с креслом и смотрит на Инквизитора неожиданно мягко. — В том, что Кошмар забирал чужие страхи, все же была определенная доля милости, — криво улыбается Девин. Он пьет, не чувствуя вкуса вина, только жгущую алкогольную нотку. Угорь тоже отпивает из своего кубка. — Никак не могу избавиться от чувства, что я видел что-то, что просто не мог до конца осознать, и там, где разум не справлялся, мое собственное воображение дорисовывало недостающее. Андрасте милостивая, как Солас может восхищаться этим? Стремиться туда осознанно? — Единственное, что я могу тебе сказать, — шпион неожиданно усмехается, — и, честно говоря, я не знаю, успокоит тебя это или нет, но… Из того, что говорила эта эльфийская лысина, я уловил одно. Тень — такая, какой ты ее видишь. Какой ожидаешь увидеть. Она огромна, как наш мир, если не больше, и столь же разнообразна. Сложна. Разрознена. Сильные демоны и духи действительно изменяют ее под себя, под свои предпочтения — точно так же, как ты пододвигаешь для удобства кресло или зажигаешь огонь, чтобы было теплее и светлее. Грубо говоря, ты видел темницу и пыточную и теперь ожидаешь, что весь мир за их пределами точно такой же. Девин слабо усмехается. — А есть большая разница? — он знает, что вопрос глуп, но не может удержаться. Угорь широким взмахом свободной руки обводит уютную комнату вокруг. — А сам как думаешь? — он улыбается, хотя мог бы поднять его на смех, и вообще не соглашаться слушать его полные страха бредни, и давно уже уйти и заняться чем-то более полезным, чем болтовня с человеком, который толком не спал неделю. — К тому же, ты все-таки не маг. Шанс, что ты попадешь в Тень во сне… довольно низок. Да и, скорее всего, ты забудешь все по пробуждению. Как обычный… плохой сон. Девин тоже улыбается в ответ. Сквозь усталость и головную боль тепло, разливающееся в груди, кажется каким-то особенно глубоким.

***

Ему хватает пары кубков, чтобы начать клевать носом, но парализующий ужас охватывает его каждый раз, когда он оказывается на грани сна и бодрствования. Угорь, видимо, замечает это, хмурится, гася потихоньку свечи — а может, Девину и кажется, что каждый раз, когда он вздрагивает, вскидывается и панически распахивает глаза, в комнате становится темнее и темнее. В конце концов, остается только пламя в камине, и Угорь тянет его из кресла. — Пойдем. Тебе нужно поспать, — говорит он тихо. Девин знает, что он прав, но мысль о сне все еще ужасает. Тем не менее, он подчиняется, доходит до нерасстеленной постели — и все равно застывает рядом в сомнении. Угорь вздыхает: — Я останусь с тобой. И толкает его на постель. Девин теряет равновесие, голова кружится, он приземляется лицом в мягкую подушку — и слышит: — Ладно, для начала… хватит, — и тьма перед глазами мгновенно погружает его в пустой сон.

***

Он просыпается, по ощущениям, через несколько часов. Неохотно приподнимается, трогает неловкими пальцами отзывающуюся легкой болью грудину — он уснул в камзоле, и застежки впились в кожу. По левую руку из-под одеяла торчат черные волосы — Угорь свернулся сбоку. Девин расклеивает глаза, оглядывает себя: Угорь не стал его трогать, наверное, поостерегся разбудить. Он поднимается, осторожно, чтобы не потревожить парня рядом, избавляется от одежды, забирается под одеяло. Закрывает глаза. Теплая рука сдвигается и почти утыкается ему в грудь, и он снова засыпает.

***

Девин просыпается еще несколько раз — становится все светлее, но Угорь неизменно дремлет у него под боком, и Инквизитор, успокоенный, снова проваливается в сон.

***

Когда он окончательно просыпается, за витражными окнами давно уже день, но ему все еще хочется спать. Он приподнимается на локте — и вздрагивает, когда совсем рядом раздается строгий голос Угря: — Тебя бы лекарям сдать, Инквизитор. Девин оборачивается. Шпион сидит на постели, скрестив ноги и удобно устроившись у изголовья — босой, в распахнутой рубашке, — и лениво ощипывает гроздь винограда. На колене у него — раскрытая книга, а в широком вырезе виднеются бледная шея и тонкие выступы ключиц. — Я позову миледи посла. И слуг, — Угорь закидывает ягоду в рот и вздыхает: — Монтилье всегда с утра к тебе так вламывается? Девин молча смотрит на него. Не дождавшись ответа, Угорь серьезней спрашивает: — Ты как себя чувствуешь? — Хочу спать, — честно признается Девин. Угорь тихо смеется. — Не удивлен, — Инквизитор вытягивает руку, и агент, закатив глаза, не мешает ему украсть несколько ягод с грозди. — Все-таки, что насчет Монтилье? Я едва успел остановить ее и не дать ей вытряхнуть из постели еще и тебя. Девин пожимает плечами и аккуратно выбирается из-под одеяла. Голова все еще ватная, да и тело тоже, и ему бы не помешало освежиться. — Обычно я встаю раньше, — признает он, направляясь в умывальную. Голос Угря звучит охрипло, когда агент спрашивает вслед: — А спишь ты всегда без ничего, или есть особая причина? Уголки губ Девина приподнимает усмешка. — Ты же бард, — говорит он, опираясь рукой на косяк приоткрытой двери и оборачиваясь. Метка на левой трещит и неожиданно начинает светиться. — Попробуй выяснить. Угорь смотрит на него голодно, жадно, восхищенно, и взгляд отводит с явной неохотой. — Миледи посол, да, — он закрывает книгу и бормочет: — Скажу ей, чтобы постучалась перед тем, как входить.

***

Пропущенное утро сказывается, и весь день Инквизитор проводит в делах — ни минуты на отдых: советники, Морриган, их дальнейшие действия… ситуации, требующие его решения, и гости, требующие его внимания. В свои покои Девин поднимается только поздно вечером — и не может не чувствовать разочарования, найдя их пустыми. Это глупо. Это самонадеянно. Это… Он слышит шаги на лестнице и не сдерживает облегчения. — Слышал, ты еще не ужинал, — Угорь поднимается к нему с тяжелым подносом — и идеально прямой спиной. Агент, заметив его ухмылку, улыбается в ответ. Еды на подносе на двоих. Они отлично проводят время, вместе ужиная. Или, если честнее, они отлично проводят время после ужина — обнявшись на постели и лениво целуясь. У Девина подрагивает на краю сознания какая-то мысль, но он раз за разом отметает ее, вместо этого уделяя все внимание Угрю: горячей коже, твердым мышцам, острым косточкам ключиц. Мягким, податливым губам, лениво целующим в ответ. — Я не уйду, пока тебе не станет легче, — бормочет Угорь ему в шею. — Или пока Лелиане срочно не потребуется один конкретный бард. — Ты вводишь меня в искушение вечно оставаться больным, — шутит Девин. — И саботировать работу тайного канцлера. — Ты слишком ответственен, чтобы сделать это, — тихо смеется Угорь. Тихо трещат поленья в камине. Их невинные ласки становятся все менее невинными: Угорь укладывается сверху, бедром раздвинув его ноги и плотно прижавшись к паху, Девин понемногу опускает ладонь с крепкой спины на поясницу, а потом и на упругие ягодицы, а парень в отместку все крепче и крепче целует его, наверняка оставляя на шее и в вырезе рубашки недвусмысленные следы. Все движется к тому, чего Девин хотел очень, очень долго. И после чего он отлично, надо признать, засыпает. Быстрый, требовательный стук в дверь заставляет их замереть. Они переглядываются — непонимающе и отчасти смущенно-напугано, словно их уже застукали. Дверь тихо скрипит, приоткрываясь. — Милорд, вы же не забыли про прием в честь альянса Инквизиции с Серыми Стражами? — голос Жозефины громок и убийственно вежлив. — Ваше затянувшееся опоздание начинает беспокоить гостей. И меня. Лично. Девин молча роняет голову на подушку, жмурясь. Угорь толкает его в бок и качает головой в сторону лестницы. На его лице столь откровенное неудовольствие, и досада, и — тем не менее — смирение, что Девин чувствует себя виноватым. «Позже», — шепчет он Угрю, пересевшему с его бедер на постель рядом, и коротко целует напоследок. Вежливое покашливание Жозефины заставляет его поторопиться. На демонами взятом парадном черно-зеленом мундире слишком много застежек (зато высокий воротник-стойка под самую челюсть), и мысленно Девин машет рукой: успеет застегнуться по пути вниз. Жозефина только вздыхает, увидев, в каком он беспорядке, но ничего не говорит.

***

Прием… затягивается. Обратно к себе Девин поднимается без спешки: отлично понимает, что время упущено, и никто не будет столько ждать. В комнате действительно темно и тихо, только красным горят угли в камине. Девин медленно начинает расстегивать бесконечные пуговицы и застежки, пользуясь меткой вместо источника света — и замирает. Одетый Угорь спит на его постели, свернувшись поверх одеяла. Почти так же, как он лежал, когда Девин уходил. Это глупо. Не выпуская металлических пуговиц, Девин чувствует, как тепло поднимается до горла, и ему сложно дышать.

***

Девин слабо улыбается в темноте. Он помнит это место: библиотека в гарнизоне, самый далекий от входа угол за шкафами. Пахнет пылью и деревом, и немного — сладковато-соленым запахом Далии, закинувшей ему руки на шею и притиснувшей его к стене. Они целуются, пока он вслепую разбирается с ее ремнем. Далия всегда ему нравилась: молчаливая, почти строгая, с крепкими руками и бедрами; такими при определенном старании можно и шею свернуть. По-своему красивая девушка, прекрасная храмовница в будущем, твердая и справедливая, но сейчас это не важно. Главное — у них совпадают цели и аппетиты. Нет ничего хуже, чем партнер, который хочет тебя реже, чем ты его. Далия крепче вжимается в его рот, когда он расправляется с поясом и скользит ладонью под одежду. У них простой договор: никаких разговоров, никакого секса с проникновением и кодовая фраза, не имеющая для других особого смысла, но которой они говорят друг другу: «хочу тебя сегодня». Далия, дочка потомственного аптекаря, отлично знает, как делаются дети. Они осторожны. Девин ухмыляется в поцелуй, мягко двигая пальцами. Далия дергает бедрами навстречу, сжимается вокруг его костяшек, жмурится и в конце концов кусает его за губу. От ее распаленной кожи пахнет сладко, и его ладонь уже вся в соках, и Далия закатывает от удовольствия светлые глаза. Она плотно прижимается бедром к его твердому члену, и вздрагивает, дразняще и приятно потираясь. Тревельян доведет до оргазма ее, и они поменяются местами. Девин обожает это тихое возбужденное хныкание, которое срывается с губ девушки, когда он нежно раздвигает ее тугой вход тремя пальцами. А потом он просыпается, и еще слишком рано — едва теплится рассвет, и рядом мирно спит Угорь, опять укутавшись в одеяло с головой. Девин потирает предательски твердый член у основания и думает: демоны, как невовремя ему снятся такие сны. Против воли он вспоминает и дальше: Далия была не единственной, конечно, но самой постоянной, и он хорошо знал реакции ее тела. Ее тело в целом… плотные мышцы, заработанные упорными тренировками, мозолистые от меча и работы ладони — Далия всегда смущалась и отдергивала руки, когда он целовал твердые костяшки или широкие кисти… небольшую, идеально ложащуюся в ладонь грудь. Как девушка, кончая от его языка и пальцев, сильно стискивала подрагивающие от напряжения бедра… Ах, «дежурства в библиотеке» всегда оканчивались… хорошо. С некоторыми из будущих храмовников он бывал на «дежурствах» всего раз или два; наверное, в трети случаев это были мужчины. Девин не сдерживает усмешки: как часто после его слов о том, что случившееся не выйдет за пределы библиотеки, самые наглые и сильные становились тихими и покорными? Первыми вставали перед ним на колени, тянулись к ремню, хотя Девин и не думал просить о таком? Он понимает, что снова не задумываясь поглаживал себя, и нехотя отнимает руку. Медленно вдыхает и выдыхает. Надо успокоиться. Возбуждение жжет в крови не хуже яда. Но Угорь рядом спит крепко, и тревожить его сон не хочется. Девин тихо пробирается в умывальную и усмиряет желание холодной водой.

***

До Дня Всех Душ совсем немного, и Жозефина на совете предлагает устроить в Скайхолде соответствующие дате празднования. Девин согласен. — Наша победа при Адаманте далась нам дорогой ценой, — напоминает он мрачно. — И потеря Убежища… тоже. Советники соглашаются, и они тратят еще полчаса, чтобы обговорить все — и у Каллена, и у Лелианы есть, что сказать и что предложить. В День Всех Душ все проходит по высшему стандарту: церковные церемонии, разливающаяся соловьем мать Жизель, приспущенные флаги, костры в честь Андрасте. Девин вместе с советниками весь день на виду — в черном и траурном сером они отдают почести тем, кто пожертвовал всем во имя служения Инквизиции. Плечом к плечу с Кассандрой Девин преклоняет колени перед статуей Андрасте — и если Искательница искренне скорбит по братьям по ордену и по Энтони, то в мыслях Девина абсолютная пустота. Не то чтобы ему было некого вспоминать, но… Это нужно живым, а не мертвым. Мертвым, по большей части, уже все равно. Он старается не думать о Тени.

***

Вечером Угорь прокрадывается к нему в покои. Девин, придвинувший кресло ближе к камину, салютует агенту кубком и жестом предлагает располагаться. Сегодня никаких приемов и никакой работы — только если Корифей решит напасть на Скайхолд или открыть новую Брешь. Угорь стягивает сапоги и устраивается с ногами на диване. Тоже наливает себе вина, пока Девин поворачивает кресло так, чтобы видеть его. Какое-то время они сидят молча, потягивая вино и думая о своем. Угорь то и дело рассеянно потирает шрам на шее — тот самый, рядом с яремной веной. Когда Девин почти набирается храбрости спросить, как он получил этот шрам, Угорь сам прерывает повисшее молчание. — Инквизиция не разорится на обогреве твоих покоев? Девин не сдерживает смеха. — Сам в последнее время об этом задумываюсь, — он задумчиво трет резьбу на кубке. — Видимо, им нужно было хоть кого-то посадить в эту башню. — То есть ты у нас неваррская наследница? — неожиданно фыркает Угорь, и на отчасти недоуменный взгляд отвечает: — Есть у них одна легенда про деву в башне, охраняемую драконом… Девин закатывает глаза, но улыбается, не мешая шпиону веселиться. — Позволишь личный вопрос? — спрашивает он аккуратно, когда Угорь подуспокаивается. Тот вскидывает бровь. — А вот и Инквизиторские допросы, да? — голос у него неожиданно желчный. — Ждешь, что я расскажу тебе историю? Свою историю? Выложу все: как стал бардом, как попал в Инквизицию? Девин немного изумлен такой резкой реакцией. — Да я и так знаю, как ты оказался в Инквизиции: согласился, но с условием… Ты всегда так делаешь? Как наш танец перед балом в Зимнем дворце? — произносит он, сбитый с толку. Угорь вздыхает. — Я просто задумался, что мы почти ничего друг о друге не знаем. — Наверное, потому, что так будет лучше для обоих, нет? — как-то устало говорит шпион. — Ты знаешь обо мне достаточно, как и я о тебе. Девин хмурится. — Я не хотел выведать у тебя какую-то информацию, связанную с твоей… твоим бардством, — замечает он сдержанно. Угорь прикладывается к кубку и опустошает его в три глотка. — Если я не вернусь с очередного задания, как долго Угря будут помнить? — он крутит кубок в руках. — Неделю, может. Месяц. И это правильно. Потеря не должна терзать вечно, надо жить дальше. Чем меньше ты обо мне знаешь, тем легче будет потом забыть. Ну и наоборот… тоже, уж простите, милорд Инквизитор. «Но я не хочу забывать», — хочется сказать Девину, но тяжелая, мрачная складка меж тонкими бровями заставляет его промолчать. — Всего лишь хотел спросить, кто оставил тебе этот шрам на шее, — вместо этого вздыхает он. — Этот человек мертв, — отрубает Угорь. — И вы только что сами сказали, что не планировали спрашивать меня о моей бардовской стороне. Увы, но почти вся моя жизнь — это работа. Девин молча допивает вино и протягивает опустевший кубок Угрю — бутылка у того под боком. Шпион выучено-услужливо обновляет напитки им обоим, и в комнате повисает отчасти напряженная тишина. — Все, что ты обо мне знаешь — скорее всего, неправда, — наконец, говорит Девин. Угорь ровным тоном парирует: — Я читал досье сестры Соловей на вас. — И что это меняет? Лелиана хороша, но у нее отсутствует один очень важный элемент. И раз уж ты читал — получается, будет честно, если я попрошу у Лелианы досье на тебя? — щурится Девин. Факт существования такого досье у тайного канцлера не вызывает удивления: когда-то Правая и Левая руки Верховной Жрицы считали его преступником. Плохо, что Лелиана позволяет всем подряд заглядывать в свои записи. — Я бы не назвал это честным, — после паузы отвечает Угорь. — Однако вы можете. И в таком случае я скажу вам то же самое: все, что вы узнаете обо мне — скорее всего, ложь. Они снова молчат. Девин давит тяжелый вздох. — Я даже имени твоего не знаю, — недовольно бормочет он. Задумывается, отпивая вина; марчанское красное неожиданно начинает горчить. — А хотя плевать. Раньше мне это не мешало, с чего ты должен быть особенным? «С того, что еще ни один мой любовник не засыпал в одной постели со мной, и ни один не изъявлял желания быть рядом, когда мне плохо?» — спрашивает он сам себя, но топит это в вине. Угорь смотрит на него с подозрением. — Где это между отдаленным поместьем Тревельянов и гарнизоном храмовников можно найти достаточно любовниц на одну ночь, чтобы такое говорить? — спрашивает он. — И любовниц, и любовников, — пожимает плечами Девин, — и более чем изрядно, если знать, что делать. Но для тебя же это лишняя информация. Барды, наверное, и любовью занимаются исключительно для работы. В неверном свете ему кажется, что Угорь, уставившись в кубок, слегка краснеет, но он, на самом деле, не уверен в этом: камин придает всему красноватый оттенок. — Кто-то — действительно, но не я, — произносит агент невыразительно. Взгляда он не поднимает. — Я разделяю работу и… это. У меня было всего… несколько партнеров. Немного. — Милая Андрасте, я знаю о тебе на целую фразу больше, и теперь никогда не смогу забыть, — тянет Девин издевательски. — Хочешь — пойдем, увеличим их число еще на одного? Я весь в твоем распоряжении. Угорь дергается и поднимает на него ошарашенный взгляд. Девин мрачно салютует ему кубком; тепло в груди оборачивается горячими иглами. «Ты думаешь, хорошие люди завоевывают симпатии орлесианского двора?» — хочется сказать ему. Кубок, к сожалению, пуст, и Инквизитор отворачивается к пляшущему в камине огню. — На будущее: не делай вид, что тебе не все равно, если просто хочешь переспать с кем-то. Плохой тон. Угорь ничего не отвечает, и Инквизитор крепко, до заигравших желваков сжимает челюсть.

***

В одиночестве спится хуже, чем с кем-то, но, тем не менее, спится, и Девин решает, что это несущественно. Даже несмотря на то, что теперь он просыпается от треска и боли в метке.

***

Сэра находит его во время тренировки и оттаскивает в сторону. Говорит: надо растормошить народ, напомнить им, что сверху — тоже люди! Девин смотрит на нее, ухмыляется и соглашается. Их едва не ловят, но пару безобидных подстав они организовать успевают. Когда они в безопасности, и Сэра, тяжело дыша, останавливается и беззвучно хохочет, колотя себя по бедрам… Девин тоже чувствует почти забытое веселье. Тоже улыбается. — Ну наконец-то! — слышит он. — Я уж думала, ты совсем протух после того чернявого барда. Улыбка увядает.

***

Инквизитор с отрядом снова мотается по Орлею и Ферелдену: откуда-то снова всплыли красные храмовники, от которых они думали, что избавились, потом оказалось, что кто-то раскрыл местоположение того самого тейга, из которого все пошло… Когда Инквизитор начинает думать, что с лириумной заразой окончательно покончено — приходит весть из Эмприз-дю-Лиона. Инквизиторский доспех обзаводится теплым плащом с меховым капюшоном, а когтистые перчатки на время сменяются на тупые, но более теплые.

***

И все равно Девин привыкает. Творившееся в карьере ужасно и отвратительно, но спасительная отстраненность приходит и в этот раз. Они медленно и неуклонно поднимаются, отбивая земли у изломанных уже-не-храмовников, занимая территории, закрывая разрывы и ставя лагери. Девин снова тот, кто спасает. Они возвращаются в Скайхолд с победой и новой крепостью на счету, но Девину кажется, что он еще неделю может учуять запах холода, снега и солоноватой крови, стоит ему потерять концентрацию.

***

Во время очередного совета их прерывает гонец. Лелиана жестом просит их продолжать и ненадолго выходит; возвращается она еще более задумчивой. Когда все задачи обсуждены, Каллен и Жозефина покидают комнату, но Лелиана остается, и по ее пристальному взгляду Девин понимает, что новости хорошими не будут. Тайный канцлер опирается ладонями на стол, рассматривает растянутую на нем карту. — Вам, вероятно, не понравится то, что вы сейчас услышите, — говорит она сухо. Девин устало трет переносицу — ну конечно, а как иначе, — но просит ее продолжать. Жозефина попросила меня навести справки о вашей матери, говорит Лелиана. Мы кое-что выяснили, говорит она. Я отправила Угря расследовать полученные зацепки. Его поймали. Девин тяжело вздыхает. — Он успел передать часть обнаруженной информации, но только часть, — напоследок «радует» его тайный канцлер. — Про второй тайник мы не получили никакой информации. Возможно, Угорь обнаружил что-то еще и решил рискнуть. — Риск, видимо, не оправдался, — бормочет Девин. У него много вопросов — в первую очередь, кто додумался отправлять именно Угря? Из всех агентов… — Он лучший, — словно заканчивает его мысли Лелиана. — Нам стоит ему помочь. Не вы ли говорили, что жизнями наших людей разбрасываться нельзя? Девин смотрит на нее мрачно: за кого она его принимает? Бросить их шпиона — неплохо осведомленного шпиона! — непонятно где? Он не идиот. — Жозефина может организовать переговоры, но это вскроет связь Угря с Инквизицией, — произносит Лелиана задумчиво. — И сделает отчасти бесполезным в качестве агента. Хотя ему в любом случае придется залечь на дно… Или можно попробовать подбросить ему инструменты — наверняка у него все отобрали. Но есть шанс, что он не выберется. Девин кратко уточняет: — Почему? — Граф Рекасси известен своим пристрастием к грязной Игре. Думаю, Угрю может быть сложно идти со сломанными ногами, — легко улыбается Лелиана, и Девин не понимает, шутит она или говорит серьезно.

***

После недолгих раздумий он поддерживает план Лелианы. «А если не получится, — думает он, — вряд ли кого-то удивит случайный пожар. Говорят, на юге Орлея засуха уже который месяц».

***

Слухи о венатори внезапно всплывают далеко на западе. То, с какой скоростью и скрытностью люди Корифея обустраиваются в Свистящих пустошах, заставляет Лелиану сомневаться в том, что их интерес случаен. Инквизитор соглашается, что этому стоит уделить внимание — они все еще не знают, что планирует делать дальше их враг. За два дня до их отправления из Скайхолда в крепость возвращается Угорь. Девин не выдерживает и приходит в лазарет сразу же, как получает от Лелианы записку. И ему не важно, как это выглядит со стороны. В лазарете он застает тайного канцлера. Девин старается не обращать внимания на едва заметную усмешку Соловья, пока они идут сквозь пустующие койки к занятым. Угря еще осматривают. Все… лучше, чем Девин ожидал. Агент выглядит усталым и немного побитым, но и все. Лекарь успокаивает: ничего, кроме утомления, недосыпа и истощения, пары-тройки синяков и ссадин и вывихнутой руки, которую Угорь, к тому же, сам вправил. Парень молча наблюдает за искрами диагностирующего заклинания, но умело избегает зрительного контакта с канцлером или Инквизитором. Не поднимает взгляда. Стыдится провала. Девин глубоко вздыхает. В лазарете привычно пахнет травами и едва уловимо — лириумом. — О полученной информации поговорим позже, — коротко сообщает он Лелиане и уходит.

***

— Граф Рекасси направил официальную просьбу о помощи. В письме говорится, что он ищет барда, который украл у него подлинники вызывающих опасения документов. Граф собирался передать их Инквизиции, — сообщает на следующем совете Жозефина. — Он утверждает, что это касается Инквизитора лично. — Как своевременно, — вполголоса замечает Лелиана. Миледи посол поворачивается к ней с молчаливым вопросом, написанным на смуглом лице, и тайный канцлер поясняет: — Это был наш агент. Граф, скорее всего, использовал бы бумаги в Игре, но выжидал удачного момента. Монтилье хмурится. — Рекасси мог бы стать хорошим союзником… Его торговые связи нам бы пригодились, — она опускает взгляд на свои записи. — Как минимум, его лучше не иметь во врагах. Иначе наш интендант взвоет. — Мы могли бы проверить его намерения, — предлагает Лелиана задумчиво. — Но я не рискну посылать своих людей в его поместье… Пока это слишком опасно. — Если документы у нас, мы могли бы снять с них копию и вернуть графу, — развивает мысль Жозефина. — Не напрямую. — Очевидно. Советницы обсуждают ситуацию увлеченно, но, тем не менее, обе делают это так, как будто они говорят о погоде или о чем-то еще незначительном. Как им это удается? Девин ловит взгляд Каллена, стоящего напротив, и военный советник в ответ смотрит на Инквизитора с тщательно скрываемым мучением. — Я как будто вернулся в Зимний дворец, — бормочет Резерфорд, и усмешка трогает губы Девина. Советницы за это время приходят к общему решению. — Мне нравится твоя идея, Жози, — наконец-то кивает подруге Лелиана. — Осталось только как-то надежно спрятать агента, чтобы его не нашли. Жозефина поднимает взгляд от бумаг и указывает писчей кисточкой на Тревельяна. — Милорд, вы могли бы взять его с собой в Свистящие пустоши, — и Девин отчасти теряет дар речи. — Там вас-то найти будет сложно, не то что нашего агента. — Я… — бормочет Девин. Мысль столь же пугает, сколь и искушает. Жозефина покачивает кисточкой в пальцах. — Если вы против, то я, безусловно, организую что-нибудь. Но пустыни для него будут гораздо безопасней, — тут она улыбается. — Тем более, рядом с вами. Девину кажется, что в словах Монтилье есть второе дно, а в карих глазах блестит какая-то особая искорка. Но ему наверняка кажется. Это и правда хорошее решение. Он берет себя в руки и коротко соглашается.

***

Если бы Девину не сказали, что Угорь — где-то в его отряде, он бы ни за что не догадался. Дорога до Свистящих пустошей занимает не день и не два, но Инквизитор ни разу не сталкивается с ним. Чем ближе они к пустыне, тем жарче становится погода, и когда земля окончательно сменяется темным сыпучим песком, отряд переходит на перемещение вечером, а то и вовсе ночью. В самый солнцепек находиться снаружи зачарованных маленьких палаток невозможно, даже если те стоят в тени скал или в какой-нибудь пещере. Солнце печет так, что дышать нечем. И только тогда Девин получает подтверждение, что агента действительно отправили вместе с ним. У них одна на двоих палатка. Обнаружить это — неловко. Угорь помогает ему ставить ее — это несложно, но вдвоем все же проще. Забирается следом и, замерев у входа, сбивчивым тоном объясняет: что каждая рассчитана на двоих, и единственный, кому выделены личные палатки — это Железный Бык и Инквизитор, и наверняка это какая-то ошибка из-за того, что его приписали к отряду в последний момент, и… — Я могу пойти к Быку, если скажете, милорд. Или к кому-то еще. Думаю, меня пустят, — заканчивает Угорь напряженным шепотом. В палатке места действительно немного, чтобы зачарование держалось подольше, и Девин невольно пытается представить, каково кунари с его рогами. И габаритами… в целом. Невольно он думает и о том, как легко Бык находит язык с кем угодно — и качает головой. — Оставайся, я не против, — говорит Девин. «Мы все равно уже спали вместе», — думает он следом… но не говорит.

***

Это оказывается не так просто, как Девин думает. Спать днем непривычно, но усталость зачастую решает за него. Если же нет… Они с Угрем в основном устраиваются спиной к спине, и Девин проводит долгие минуты, прислушиваясь к шелесту песка снаружи и едва слышному дыханию за спиной. Иногда ему кажется, что Угорь тоже засыпает в его компании только от крайней усталости.

***

Они движутся от ориентира к ориентиру, чтобы добраться до Хардинг. По ночам в пустыне невероятно красиво, стоит признать; под ногами ни демона не видно, но небо вызывает восторг.

***

На третий или четвертый день Угорь не выдерживает: Девин, успешно изображавший дрему, чувствует движение за спиной. — Нам нужно поговорить, — произносит агент твердым шепотом. Девин вздыхает и медленно переворачивается на другой бок, лицом к парню. Тот сидит на соседней лежанке, стискивая в ладонях тонкую ткань, заменяющую одеяло; солнце уже встало, и даже с зачарованием в палатке слишком жарко, но шпион все равно укрывается с головой каждый раз. Отгораживается?.. Мысли уводит куда-то в сторону. — Я слушаю, — отзывается Девин хрипло, не поднимая голоса. Угорь кусает губу, глядя на него сверху вниз — пристально и почему-то тоскливо. — Скажите, милорд, почему вы оказались в рядах храмовников? — спрашивает он тихо. Девин хотел бы сказать, что ничего не почувствовал, услышав вопрос — они нормально, без ссор сосуществовали все это время, но… Обида так легко не вытравливается. — А раньше тебя такие мелочи не интересовали, — произносит он едко. — Ты и сам знаешь ответ, зачем спрашивать? Говорил же, что видел бумаги Лелианы, да и в документы, из-за которых тебя поймали и взгрели, тоже наверняка влез. Что хоть в них было? Скулы Угря резко разгораются алой краской смущения. — Я не читал их! — с пылом открещивается он. Снова закусывает губу. — Я знаю, что несколько лет назад вас ни с того ни с сего отправили в гарнизон. Но почему? Вы не слишком религиозны, не… Девин тяжелым вздохом прерывает его; воздух горяч и сух. — Были бы мы в Орлее, я бы сказал, что это была часть Игры, — цедит он нехотя. — Это все, что ты хотел знать? — То есть это было не по твоему желанию? Не из-за веры? Ты не веришь во всю эту «магия есть зло»-вещь? — Угорь крепче сжимает тонкое одеяло в пальцах. Девин устало кивает. — Люди есть зло, — все же считает нужным добавить он, — или добро. А маги они или нет… Не так уж и важно. Я думал, что это очевидно. Угорь глубоко вздыхает. — Хорошо, — он отрывает от одеяла руку, переворачивает ладонью кверху, и на кончиках его пальцев зажигается небольшой, неяркий огонек. Девин наблюдает за ним с невольным любопытством — свет мягкий, теплый и не бьет в глаза, — и огонек взлетает выше, зависая между ними. Шелестящий голос Угря отвлекает его: — Я не могу больше делать вид, что… что это ничего не значит. Ты должен знать, что… — Что теоретически когда-нибудь могу проснуться в одной палатке с одержимым? — сухо заканчивает за него Девин. Угорь нервно кивает. В этот раз Инквизитор сдерживает тяжелый вздох — и, чего таить, смех, — и говорит намеренно равнодушно: — Как думаешь, Дориан сильнее тебя? Талантливей, обученней, не знаю? Опасней, в общем? Или Вивьен? — Безусловно, — осторожно кивает Угорь. На скуластом лице — напряженность и подозрение. — Я спал с… — Девин прерывается, давит усмешку и исправляется: — Я ночевал бок о бок с Дорианом гораздо чаще, чем с тобой. Меня не пугает идея спать рядом с магом. Он начинает переворачиваться обратно на противоположный бок и замирает посреди движения. — О, и я догадывался, что ты не так прост, — коротко замечает он. — Тогда, после Убежища, когда я в первый раз пришел в себя… У тебя не было в руках ни лампы, ни чего-то, что можно зажечь. Но тогда я был не в том состоянии, чтобы это осознать. Спи спокойно. Девин устраивается удобнее на твердой лежанке и едва сдерживает усмешку: во вздохе Угря ему чудится облегчение и разочарование разом.

***

Что-то… меняется между ними после этого ночного (утреннего?) разговора. (Помимо того, что засыпать им обоим, похоже, теперь проще.) Во время переходов (Девину хочется сказать «днем», но на самом деле это ночь — в пустыне все так сложно) они едва ли пересекаются. Угорь где-то там, в сопровождающем отряде с припасами. Девин в авангарде ведет их вперед и следит за тем, чтобы его людей никто не сожрал. Даже в пустыне, оказывается, находятся достаточно опасные хищники. Но после подъема солнца… Никто не рискует выглядывать наружу под жгучие лучи (Девин из интереса как-то высунулся за полог — и чуть не задохнулся даже в тени пещеры). Они вдвоем, в тесном закрытом пространстве предоставлены сами себе. Не случившийся храмовник и необычный не-совсем-маг. Создатель видит — в этом есть какая-то особая ирония. Поначалу это просто взгляды. Угорь иногда смотрит на него дольше обычного, когда думает, что на него не обращают внимания. Провожает взглядом. Пялится на случайно оголившуюся кожу. Тушуется, если понимает, что его заметили, розовеет, облизывает тонкие губы, смотря куда угодно, но не в глаза Инквизитору. Прячется от него под тонкой преградой одеяла. Девин думает: «Андрасте, я неделю толком не мылся, а ты на меня такие взгляды бросаешь». Наверное, он уже не может отрицать, что между ними с самого начала — как там выразился Дориан? — искрило. И сейчас тоже искрит. Тревельян все еще немного расстроен, когда думает об этом, но в мыслях он признается хотя бы себе: Угорь просто не умеет иначе. Он прямо сказал, что партнеров у него было мало, и все, видимо, так или иначе по любви. У него нет опыта в сексе ради секса. Он просто… такой, какой есть, а Девин привык к другому отношению и видит совсем иное. Обманывается, потому что хочет быть обманутым. Отчасти — если он не ошибается в своих предположениях — Угрю он завидует. У Тревельяна было много случаев близости, но по-настоящему сблизиться он не смог ни с кем. Вздыхая, Девин тактично игнорирует все взгляды. …Надолго его терпения не хватает. Или, может, все-таки их. Он опять подлавливает Угря на подсматривании, вгоняя того в краску, но так ничего и не говорит, и парень больше, чем обычно, ворочается на лежанке — явно не может уснуть. Девин накрывает лицо локтем и задремывает. Ему снится Глория с задранными юбками, которой он старательно отлизывает в библиотеке поместья — поэтому так жарко… и душно… Аристократка тянет его за волосы на затылке, он нехотя отрывается, поднимает взгляд — и на месте статной женщины каким-то образом оказывается Угорь, смущенный до красноты, но блестящий глазами, с расстегнутыми темно-синими штанами и возмутительно возбужденным членом. Девину и без того было тесно в штанах, а сейчас его и вовсе прошивает дрожью желания, и… Он открывает глаза. Сквозь плотную ткань едва пробивается дневной свет, в глотке пересохло, а шов в паху неприятно передавливает твердый член. Девин осторожно переворачивается на бок, нащупывает флягу и отпивает теплой воды. Угорь за его спиной снова возится, и Девин застывает. Он тихо закручивает флягу и кладет ее на пол — и вздрагивает, стоит Угрю плотно прижаться к нему со спины. В палатке и так жарко, но Угорь просто пылает — особенно вжимающийся в задницу пах. Девин морщится — и изумленно втягивает воздух, когда ладонь на его груди начинает холодеть. — Я могу остудить ткань, — тихо шепчет Угорь. — Будет легче… ненадолго. Ладонь по-человечески теплеет, спускается ниже, останавливается на животе, Угорь прерывисто втягивает воздух, царапая ткань ногтями — и Девин, не сдержавшись, сам перекладывает его ладонь на твердый член. Заставляет плотнее обхватить стояк, сжимая свою руку поверх — это до демонов приятно, и Угорь только тихо стонет на выдохе, вжимаясь еще плотнее. У него тоже стоит. Они дрочат друг другу, как подростки: Угрю или до ужаса неловко, или страшно, но Девину поначалу приходится действовать за двоих — в том числе продолжая сжимать свою руку поверх чужой. Угорь подчиняется ему чутко. Вокруг парня воздух действительно становится холодней, только ласкающая Девина ладонь остается горячей, и контраст ошеломителен. А еще Угорь действительно громкий — старательно сдерживается, конечно, закусывает ворот собственной рубашки, но когда Девин переключает свое внимание на него, парень даже зажимает себе рот — и все равно его возбужденные вздохи отлично слышно. У него, похоже, тоже давно никого не было — как и Девин, кончает он быстро и бурно. Потом, в истоме, Угорь находит какое-то полотенце и замораживает его. Лед стремительно тает на жаре, и оно быстро становится просто влажным. Они стирают следы семени, откатываются друг от друга, и заснуть проще, и… Девин сонно думает: как же теперь в маленькой палатке крепко пахнет недавним сексом.

***

«Первым и последним» этот раз не становится. Девин думает: «Это просто удобно». И: «Так обоим лучше спится». «Все равно нечего делать». Это похоже на уговоры. Почти каждый «вечер», стоит миру за зачарованной тканью затихнуть под натиском жары, желание сталкивает их в постели. Сначала они делают все почти на ощупь, не глядя — Угорь не смотрит, если быть точным, прижимается со спины и распутывает завязки на инквизиторском поясе. Но понемногу он смелеет. Возможно, Девин тому причина; в какой-то из дней ему показалась забавной идея не ждать, пока Угорь снова решится приблизиться, а самому, перевернувшись на спину, приласкать себя, как будто в палатке он один. Он старательно не замечает Угря — который и не делает попытки вмешаться, увы, — скользит мокрой ладонью по члену, думает о чем-то абстрактно возбуждающем (губы, растянутые вокруг его члена, брызги семени на коже, туго сжимающееся мокрое лоно, раздвинутые ладонями ягодицы, открывающие взгляду розетку плотно сомкнутых мышц…) — и, чувствуя, что оргазм приближается волной, все-таки бросает взгляд на Угря. Тот к этому не готов, и Девин ловит ошарашенно-возбужденный, темный взгляд. Угорь застывает, пойманный с поличным — с рукой в штанах и с закушенными пальцами, чтобы не стонать. Девин усмехается, жмурясь, и доводит себя до пика.

***

После этого все становится только горячей. Угорь ласкает его уже без смущения, не боясь посмотреть на собственные пальцы, обернутые поверх твердого члена. Сам седлает бедра Инквизитора, притирается вплотную и со стоном дает тому обхватить сразу оба члена. Когда Девин вжимается в его спину, скользя ладонями под задранную нижнюю рубашку и приспущенные штаны, первым, неудобно извернув шею, тянется за поцелуем. В один из дней — одну из ночей — предусмотрительно согретым мокрым полотенцем он проходится по Инквизиторскому члену (Девин, догадавшись, зачем, молча наблюдает) и сгибается ниже. Пальцы охватывают у основания, ловкий язык вылизывает головку, прослеживает венки на стволе, с мягким вздохом Угорь размыкает губы и втягивает член в рот. Спустя пару минут Девин, утопая в жаре и скребя пальцами по лежанке, признает, что опыт у его любовника действительно есть: Угорь сосет нежно, но умело, не цепляет зубами, не сбивается с ритма, не… Девин запрокидывает голову, едва слышно низко постанывая. Ему жарко вдвойне. Кажется, в какой-то момент лижущий его язык становится холоднее, и Девин едва не поминает Андрасте вслух. Угорь доводит его до разрядки, но семя сплевывает. Хрипло дышащему Девину, в общем-то, все равно, свое он уже получил; он только приподнимается на локте, тянется, чтобы стереть большим пальцем мутные капли с нижней губы. Парень вздрагивает и пристыженно прикрывает глаза. Кончик языка в волнении проходится по покрасневшим губам. — Спасибо. Ты в этом хорош, — говорит Девин хрипло. — Лучше меня, определенно. Тонкая бровь взлетает вверх. — А Инквизитор, значит… — бормочет Угорь, краснея еще гуще. Девин садится на твердой лежанке (тяжесть парня, лежащего на его бедрах, ему не мешает) и заправляет обмякший член в штаны. — Младший сын Тревельянов, скорее, — осипше поправляет он. Усмехается. — И рекрут Тревельян тоже. Но мои навыки всегда при мне, и если ты сейчас… — Ох, — сладко вздрагивает от одной мысли Угорь, — сейчас мне хватит и руки. Протянутой… руки… помощи. Он слабо улыбается и смущенно прячет лицо, утыкаясь в инквизиторское бедро.

***

Уже после, засыпая, Девин понимает: это был самый длинный их разговор за последнюю… неделю? Две? Больше?

***

Они находят первый лагерь венатори. Потом второй. Исследуют странные пещеры — могилы? — но далеко не углубляются. Обходят стороной разрывы: Девин не прочь закрыть их, но нужно время, которого у них пока нет. Разведчики приносят, что тевинтерцы спешно, бросив все, поднимаются в горы. Решение оканчивается для венатори плохо: Инквизитор зажимает их в скалах, расправляется отряд за отрядом — пока не находит в одном из лагерей главу экспедиции Корифея. Обезглавленные, венатори бегут. Отряд ставит лагерь рядом с последней обнаруженной пещерой. С юга, на небольшом песчаном плато, переливается ядовитой зеленью большой разрыв. Девин решает: исследуем могилу, закрываем разрыв — и возвращаемся в Скайхолд. Отряд встречает его приказ с радостью.

***

На изучение пещеры стекается почти весь отряд: последняя, в конце концов. Девин замечает даже Угря, разглядывающего с остальными барельефы и золотые узоры на стенах. Специалист по гномьему языку здорово помогает с головоломкой внутри, и Девин с любопытством заглядывает внутрь секретной комнаты. Он приказывает забрать все, что можно забрать, на исследования, а сам с завесным огнем обходит пещеру в поисках рун. Это решение оказывается его ошибкой. Когда земля начинает дрожать в первый раз, он тут же бросает свои поиски и бежит на выход. Но он на уровень ниже остальных, и пока он торопливо взбирается по крутой лестнице, он шкурой чувствует второй подземный толчок. Кто-то у входа уже руководит эвакуацией, следя, чтобы в узких дверях не началась давка; Девину до них больше десяти ярдов. Он бежит под громкий, пронзительный скрежет, почти все покинули пещеру, лунный яркий свет так близко и… Он видит трещину на потолке в последнюю секунду, а потом тот, кто стоял в дверях, кидается ему наперерез и толкает в сторону, падая сверху. Грохот оглушает.

***

Он едва может дышать — от пыли в воздухе, от шума в голове и от не самого удачного приземления. На нем тяжело лежит кто-то, кто оттолкнул его от входа. Девин кривится и, не отдавая себе отчета, тихо стонет, попытавшись пошевелиться. — Создатель, — кашляет этот кто-то голосом Угря, — хорошо, что я успел. Девину хочется поспорить, но над ними блекло сияет купол магического щита, заваленный мелкими камнями, а на месте входа… Там, где был бы Девин, если бы его не остановили… Лежит огромный, мать его, кусок камня с потолка. Настолько огромный, что от Инквизитора бы только мокрое место осталось. Щели входа совсем не видно. Девин щурится: нет, верхушка все же видна, просто снаружи не прорывается привычно белесый свет. Угорь приподнимается над ним, медленно встает на колени, широким жестом заставляет щит завибрировать и стряхнуть в сторону щебень, оставшийся поверх. Маленький огонек слетает с руки агента, и Угорь потирает грудину. — Твой доспех тверже, чем я ожидал, — шутит он, и ему вторит легкое эхо, — как бы ребро не сломал. Ты в порядке? Девин внимательно прислушивается к ощущениям; в пещере стоит кошмарная тишина. — Вроде бы да, — отвечает он тихо. Пыль понемногу оседает за пределами их маленького, безопасного островка под магическим щитом. Угорь осматривается, и огонек послушно перемещается ближе к тому, что раньше было входом. — Кажется, — говорит Угорь спокойно, — снаружи сошел оползень. Помимо того, что этот камень вдвоем не сдвинуть. — А магией? — Инквизитор осторожно приподнимается на локтях; он не раз видел, как Дориан очищал им путь. Угорь возвышается над ним, стоя на коленях, и будь ситуация другой, Девин бы обязательно пошутил или использовал момент, но… — Я слишком слабый маг, чтобы это сделать, — качает головой Угорь. — Я сомневаюсь, что смогу еще раз создать щит, не то что… — он вздыхает. — Мы в ловушке, Инквизитор.

***

Какое-то время они ждут, усевшись спина к спине под прикрытием медленно истлевающего купола. Огонек иногда кружит вокруг них. Девин сосредоточенно думает, но ничего не приходит в голову: пещера — каменный мешок, склеп без второго выхода, и у них нет вариантов, кроме как ждать, пока их откопают снаружи. Учитывая, что днем копать не получится… — Хорошо хоть тут помещения большие, — бормочет Угорь. — Хотя бы воздух у нас закончится не скоро. Девин никогда не боялся закрытых пространств и гномьих руин… до этого момента.

***

Еще через какое-то время, удостоверившись, что потолок не собирается падать на них прямо сейчас, они перебираются ближе к стене. Девин опирается на прохладный камень спиной, а Угорь после недолгих сомнений садится не рядом, а прямо меж раздвинутых колен, откидываясь на Тревельяна. Тот, поколебавшись, обнимает его за пояс — никто же не смотрит, почти как в палатке; Угорь вцепляется в его ладони и нервно смеется. — Они же вытащат нас, да? — бормочет он. Девин без лишних слов обнимает его тесней.

***

Он погружается в поверхностную дрему, не выпуская Угря из объятий.

***

Время теряет смысл.

***

Они сидят в полутьме уже довольно долгое время, но снаружи не слышно ни звука. У Девина нет причин сомневаться в верности своих людей: он уверен, что они делают сейчас все, что могут, и даже больше, но… С горами сложно бороться. Вопрос не в том, доберутся ли они, а в том, успеют ли. Или найдут два обнимающихся трупа. (Это в лучшем случае.) Смутная мысль заставляет Девина встрепенуться. Идея близка к безумному; он рассматривает ее и так, и эдак. У них все еще есть шанс… умереть где-нибудь не здесь. — Насколько мы отчаялись? — риторически шепчет он. Угорь отзывается, словно и не спал: — Уже, думаю, весьма сильно. Девин поднимает левую руку и стягивает перчатку; мертвенно-бледный зеленый свет метки заставляет его сощуриться. — С другой стороны есть открытый разрыв, — произносит он медленно. — Дагна говорила, что метка — это ключ. Я могу открыть еще один разрыв здесь… — И что? Через Тень дойти до второго разрыва? Ты с ума сошел? — ошарашенно отвечает Угорь после недолгого молчания. — Один раз уже сработало, — осторожно замечает Инквизитор. Он умалчивает о подробностях. Метка сияет в темноте. — Дай угадаю… Адамант? Не ты ли после этого не мог спать неделю? — въедливо уточняет Угорь. — Не ты ли говорил, что Тень везде разная? — парирует Девин. — Да, но… — Тревельяну не надо видеть лицо агента, чтобы знать, что тот хмурится. — Одно дело сон, а другое… Да и навигация в Тени… — Ты же маг, придумаешь что-нибудь, — беззаботно отвечает Девин. Угорь в его объятиях шумно переводит дыхание. — Это так не работает. — Знаешь, а с Инквизиторством сработало, — бормочет Девин, натягивая перчатку обратно. В пещере сразу же становится темнее. Угорь роняет голову ему на плечо. — У нас ничего не получится, — шепчет он. — Возможно. Тогда… «В один из дней Инквизитор открыл разрыв, вошел в Тень, и больше его никто не видел», — Девин тихо смеется. — Мне кажется, Варрик бы одобрил такую концовку. Угорь толкает его локтем. — Вот ты сейчас смеешься, а легенды тебя таким и запомнят, — вздыхает он. — Дурно шутящим перед ликом неминуемой смерти? — не может удержаться Девин. Угорь вздыхает снова, чуть более укоряюще. Они молчат. — Мне не нравится эта идея, — повторяет Угорь. — По многим причинам. Начиная с того, что я в ужасе от мысли войти в Тень по собственному желанию. Во плоти. В последний раз это закончилось Мором. Девин не отвечает. — Но нам же не нужно в Черный город… Ты когда-нибудь открывал разрывы? — тише спрашивает шпион. — Нет, — коротко признает Инквизитор, — но я очень хочу жить.

***

Это оказывается неожиданно просто, так же, как и закрывать: Девин поднимает руку с меткой, представляет, что в руке у него кинжал, и медленно ведет вниз. Рука почти не дрожит. Зеленое свечение разрезает полумрак, и сначала Девину кажется, что это метка — но спустя пару мгновений разорванная Завеса начинает кровоточить яркой, расползающейся зеленью. Он берет Угря за руку, и они вместе шагают в разрыв. Ощущение тошнотворное. Девин открывает глаза, и в первую секунду его прошибает холодным потом — от одного вида зеленоватого ничего вместо неба. Вокруг них скалы и что-то, отдаленно напоминающее пустыню. Часть камней парит в воздухе. Угорь рядом испуганно ругается на орлесианском, крепче сжимая его ладонь. Инквизитор оборачивается. Сквозь разрыв как через разбитое стекло можно разглядеть темные, богато украшенные внутренности пещеры. — Закрой его, — тихо говорит Угорь. — Нам нет смысла возвращаться. Что там… что здесь — итог один. Девину хочется поспорить, но на самом деле он чувствует то же самое. То, что они сделали… нельзя отступать. Он тянет к разрыву руку, и вуаль Завесы мягко смыкается под его ладонью, и теперь на многие мили вокруг — искореженная, освещенная зеленым пустыня.

***

Им, наверное, везет, как в последний раз. Они проходят всего ничего, когда перед ними возникает человеческая фигура. Девин сразу думает о Джустинии — или ее духе, или духе, принявшем ее облик… Не важно. Этот дух тоже напоминает женщину — хрупкую и невысокую, светящуюся нежным золотом. Они с Угрем замирают настороженно, осматривая духа, и та спрашивает: — Что привело вас сюда? У нее одновременно приятный и вызывающий дрожь голос. — Ты можешь помочь нам? Показать дорогу до разрыва в Завесе? — Девин старательно вспоминает песчаное плато в Свистящих пустошах — он помнит из книг, что некоторым духам свойственно читать мысли, как речь. Дух кивает и жестом зовет их за собой. Несмотря ни на что, Девин чувствует прилив надежды. Угорь рядом прерывисто вздыхает, но ничего не говорит. Эта часть Тени действительно ничуть не похожа на домен Кошмара — Девин не видит ни ужасов, ни пауков, ни даже отпечатков мертвых людей. Ничего. Даром что ветер не свистит. А, и камни в небе. И тишина. Песок под ногами — как вода. Вскоре к ним присоединяются маленькие светлячки — похожий огонек призывал до этого Угорь. Агент крепче сжимает руку Инквизитора. — Это виспы, — шепчет он. — Кого бы мы ни попросили о помощи, этот кто-то весьма силен. Виспов становится все больше и больше, и вскоре песок под их светом начинает отдавать серебром. Сначала они вроде бы спускаются в какую-то лощину, потом — поднимаются. Девин не слишком уверен; возможно, они вообще не движутся. Это Тень. Однако он внимательно смотрит по сторонам — чтобы не попасть в засаду. Но все… тихо. Дух проводит их сквозь глубокую трещину в скале — и взгляду действительно открывается разрыв. С этой стороны он выглядит как белая пульсирующая царапина. — У меня есть одна лишь просьба, — говорит дух. Угорь рефлекторно шагает вперед, не задумываясь закрывая плечом Инквизитора. — Да. К тебе. Дух воздевает ладонь и указывает влево. Они оба поворачиваются вслед за ее жестом; Девин видит лишь красноватый туман, напоминающий силуэт человека. Но Угорь тихо охает — и, выпустив руку Инквизитора, стремительным шагом движется навстречу туману. Девин не успевает и слова сказать, шагает следом — но золотистый дух жестом просит его не вмешиваться. Угорь мельком оборачивается, и на его лице Девин неожиданно видит широкую, полную радости и облегчения улыбку. — Я знаю его, — говорит шпион и шагает ближе. Красноватый дух тянет к нему призрачную ладонь, и Угорь едва заметно наклоняет голову — словно по привычке, подставляясь под прикосновение. Девин, конечно, не маг, но что-то в нем вопит от неправильности. — Я не думал… — слышит он тихий голос Угря, счастливый и нежный, а потом агент смеется и без задержки переходит на орлесианский. Он говорит что-то, торопливо, быстро, теряя дыхание, и силуэт шелестит в ответ, снова поднимает руку к лицу парня. Касается шеи. Что-то спрашивает. Угорь отвечает утвердительно — горячо, искренне; Девину даже не надо знать языка, чтобы понять, о чем речь. Силуэт на секунду вспыхивает ярче — и размывается. — Нет, нет, нет! Стой! — Угорь пытается остановить его, но пальцы проходят сквозь рассеивающийся дым, похожий на отблеск огня. — Не уходи опять! Он пытается поймать туман, быстро растворяющийся в воздухе, и Девин срывается с места, в этот раз не останавливаемый духом. — Нам пора идти, — шепчет он, хватая Угря поперек груди. Тот дергается, пытаясь освободиться, ругается, но Девину не составляет труда справиться с сопротивлением и поднять шпиона в воздух, направляясь с ним в сторону разрыва. — Ты сделал все, что можно. — Нет! — Угорь пытается выкрутиться, полностью оправдывая свой позывной. — Отпусти! Я… — Ты освободил его от чего-то, что держало его здесь, — Девин вспоминает отпечатки людей, встреченных в Тени ранее. Они все чего-то боялись, а он… Он давал им то, что несло спокойствие. Помогало бороться со страхом. Давало… Золотистый дух надежды провожает их бесстрастным взглядом перед тем, как исчезнуть.

***

Они вываливаются из разрыва вместе; в последний момент Девин не дает себе толкнуть Угря в завесную прореху первым — чтобы не вырвался и не сбежал обратно в Тень, — и вместо этого ловко поворачивает к себе лицом и шагает спиной вперед. Они снова летят — краткий пугающий миг — и, с головой окунувшись в теплый воздух, падают на твердую землю. Угорь, опять оказавшийся сверху, вышибает у Инквизитора дух. Но Девин не возмущается. Над ними медленно светлеет высокое, с двумя лунами небо в зубастом объятии рыжеватых скал, и песок разъезжается под руками, когда Девин пытается встать. Дух их не обманул.

***

Угорь так и не встает на ноги, застывает у разрыва, съежившись в комок и не реагируя на слова, и Девин, не обращая внимания на усталость, молча поднимает его на руки. От лагеря к ним уже бежит кто-то, размахивая руками, и Тревельян невольно думает: ну все, теперь ему никогда не объяснить людям, как он может проходить через Завесу и оставаться живым. Исподнее Андрасте! Ему неловко видеть, как искренне люди радуются его спасению. И если солдат он еще может понять, то Кассандру, при первой возможности крепко стиснувшую его в объятиях — нет. То есть, конечно, может, просто в это сложно поверить.

***

Угря пытаются обвинить в случившемся, но после слов Девина о том, что шпион спас ему жизнь, перенервничавшие солдаты отступают. Тот не реагирует — ни на обвинения, ни на защиту Инквизитора. Молча смотрит в пол пустыми, тоскливыми глазами. Перед самым восходом Девина находит Бык и без лишних слов толкает ему полупустую фляжку. Девин открывает и принюхивается, и от одного запаха у него спирает дыхание. Кажется, они с Быком что-то похожее уже пили. Возможно. Девин думает, что ему это пригодится. Не ему.

***

В палатке удивительно тихо. Угорь, даже толком не избавившийся от одежды и не доставший одеяло, сидит на лежанке, обняв колени. Девин легонько толкает его в плечо и протягивает кунарийскую фляжку. Он точно видел, что Угорь ел — иначе бы, наверное, все же побоялся давать. Он неторопливо готовится ко сну, когда сзади раздается кашель — дыхание от крепости спирает не только у него. Девин молча забирает полегчавшую фляжку у шпиона — тот не противится, моргая осоловело, — помогает ему растянуть вездесущие шнуровки и избавиться от доспеха. «Это потому, что он действительно спас мне жизнь», — повторяет он сам себе раз за разом. Пытается помочь парню устроиться на лежанке — и едва не падает, когда тот тянет его к себе за шею. «Понятно», — напряженно думает Девин, упираясь руками в края лежанки и едва удерживая равновесие. Угорь, уткнувшийся ему в грудь, его не отпускает. Приходится пойти на компромиссы. Вдвоем они с трудом умещаются на одной лежанке — Девин на спине, Угорь поверх его, уложив голову на плечо и обняв за пояс. Парень горячий, и жмется близко, и мысленно Девин прощается с левой рукой — как пить дать отлежит. Он спит так себе; пару раз, просыпаясь, может поклясться, что Угорь дышит неровно, прерывисто, а рубашка на груди мокрая.

***

Они не говорят о том, что произошло в Тени. Девин надеется, что не проснется в одну из ночей с одержимым под боком. С другой стороны, он знает, что в таком случае делать. Даже без святой кары.

***

Угрю требуется четыре дня, чтобы восстановить душевное равновесие. (Четыре дня и почти все, что было во фляге Быка.) Кем бы ни был при жизни тот человек, чей дух они освободили, но встреча с ним ударила по Угрю сильнее, чем он того желал. Девин… не лезет. К тому же, оказывается, только пьяным в дым Угорь позволяет себе висеть на нем как дикий вьюн. Трезвым он контролирует свои желания гораздо, гораздо лучше: просто вежливо благодарит за проявленное ранее участие и укрывается тонким одеялом с головой. В один из вечеров — и это уже действительно вечер, хоть и вернуться к обычному распорядку оказывается весьма сложно, — Угорь, скрестив ноги сидящий на своей лежанке, обращается к Инквизитору на орлесианском. И, хоть в его исполнении это и звучит красиво (Девин готов слушать бесконечно), он сдержанно смеется, прерывая агента. — Не пытайся. Я не знаю орлесианского диалекта, — он задумывается на секунду. — Кроме, может быть, «спасибо», «добрый день» и «пошел нахер». Угорь не может скрыть слабой усмешки, тронувшей его губы. Он произносит что-то коротко, с вопросительной интонацией. Девин хмурится. — Это «спасибо», — отвечает он не очень уверенно, снимая кольчугу. Угорь добавляет что-то еще. — А это, кажется, ругательство. Угорь тихо смеется. — И нет и да, — парень уже в одной нижней рубашке, без своей куртки — его амуницию снимать гораздо легче, чем Инквизиторский тяжелый доспех. — Смотря кому и как сказать. И какое слово выделить. Девин морщится, разминая плечо. — Вот поэтому я его и не знаю. А как на орлесианском будет «Угорь»? Кажется, по лицу барда на мгновение пробегает тень, но он коротко отвечает. Звучит странно нежно — что-то вроде онгуи или ангви, Девин действительно плох в таких языках. — Угорь лучше, — признает он. Парень фыркает. — То есть ты ничего не понял из моей речи? — тихо спрашивает он. — Ни сейчас, ни в Тени, — подтверждает Девин, размещая свои доспехи на предназначенном им месте. — Твои, — он пропускает «бардовские», — секреты в полной безопасности. Угорь мягко, задумчиво хмыкает. Стоит Девину улечься и загасить пламя лампы — единственное, что освещало их палатку, — как ловкая тень седлает его бедра. Угорь на ощупь находит его лицо, обнимает ладонями и, склонившись, целует Инквизитора в губы. В этот раз они оба осторожны почти до нежности, и целуются много — гораздо больше обычного. Девин думает, что это похоже на молчаливую благодарность.

***

Возвращение в Скайхолд — почти что возвращение домой. Как минимум, понимает Девин, это самое близкое, что он испытывал к этому чувству. Надо будет как-нибудь попробовать с поместьем Тревельянов. После того, как с Корифеем будет покончено. Жозефина приветствует его, но Девин кивает и жестом останавливает ее от дальнейшего. — Нет, леди Монтилье, никаких разговоров, пока я не приведу себя в порядок, — и Жозефина, посмотрев на его щетину, отросшую уже почти до короткой бороды, соглашается. — Слуги все сделают, — добавляет она, пока они поднимаются в крепость. Девин косится на нее коротко: — Я могу и в общих купальнях… — Но вы же Инквизитор! — миледи посол смотрит отчасти укоряюще. Девин вздыхает. — В пустыне я об этом как-то позабыл. — Каковы результаты вашей поездки? Конечно, я потом прочту ваш отчет, но мне интересно услышать из первых уст, — Жозефина легко улыбается ему. Теплый карий взгляд блестит любопытством. Девин хмыкает. — Что именно нужно было Корифею, лучше спрашивать у наших ученых, — они входят в основную залу, сейчас, с утра, непривычно пустую, — но он этого не получит. А в остальном… Видели дракона на востоке, не стали связываться. И меня завалило камнями в одной из пещер. — Завалило? Надеюсь, вы не были ранены? — Жозефина выглядит обеспокоенной. — Если быть точным, меня замуровало оползнем в одной из гномьих могил, — исправляется Девин. — А если бы не помощь нашего агента, то я бы вообще был мертв. Жозефина останавливается, и Девин тоже, оборачиваясь к ней. — Вы так спокойно говорите об этом, милорд! — ошарашенная, советница прижимает ладонь к богатому ожерелью на груди. — Нам непременно нужно наградить его за ваше спасение! Но как вы выбрались? — С помощью Андрасте, — расплывчато отвечает Тревельян. — Я напишу подробнее в отчете, если желаете. И насчет агента… Он шагает ближе к Жозефине и понижает голос: — Возможно, к нему все еще не стоит привлекать внимания. Как ситуация с Рекасси? — Ах, вот как. Я понимаю ваши опасения, милорд, — медленно отвечает советница. — С графом сложилось интересно…

***

Девину кажется, что это глупо — таскать ему воду на вершину башни, чтобы он мог принять ванну, когда есть отличные купальни в основании Скайхолда, — но он смиряется. В любом случае, наконец-то опуститься в горячую воду всем телом — восхитительно; Девин не сдерживает довольного стона. Слуги добавили в нее каких-то травяных настоек, и по комнате разливается слабый, приятный запах. Тревельян тратит не менее четверти часа просто на то, чтобы расслабиться и насладиться ощущением. Он чуть не умер в этой пустыне, может потратить немного времени на себя. Потом он с мылом соскабливает въевшуюся в кожу грязь и песок. Тщательно промывает волосы. Аккуратно сбривает неприлично отросшую темно-рыжую щетину. Только после отражение в большом зеркале начинает снова напоминать его. Он вылезает из ванны и стирает влагу с кожи большим полотенцем, когда входная дверь хлопает. Девину хочется нахмуриться и прикрикнуть на вошедшего — в конце концов, этот кто-то вряд ли на самом деле хочет увидеть Инквизитора в чем мать родила, — но, честно говоря, после хорошей ванны настроение слишком благодушное, чтобы ругаться. Ему лень повышать голос, и это может быть даже забавно, и он просто поворачивается лицом к лестнице, придерживая полотенце у паха. — Имя «Кейси» тебе о чем-нибудь говорит? — Угорь, уткнувшись в какие-то бумаги, появляется из-за перил. Шпион снова затянут в доспех, и голос у него рассеянный — явно читает на ходу. Девин с трудом сдерживает предвкушающую усмешку и отвечает ровно: — Да, так зовут мою сестру-близнеца. — У тебя есть сестра-близнец? — изумленно отзывается Угорь, поднимая взгляд. И неприкрыто, ярко краснеет. — И не только. У меня три сиблинга, включая Кейси, — добавляет Девин, но это неважно. Эффект получился убойным — Угорь определенно теряет дар речи. Девин все-таки смеется. — Теперь ты будешь стучаться? — ковер на полу гигантский, и Девин пользуется тем, что до Угря можно дойти, так и не наступив на холодный камень. Полотенце он все еще придерживает — просто из вежливости, чего там Угорь не видел. Вытягивает из ослабевших ладоней отчет и пробегается взглядом по ровным строчкам. Угорь с трудом сглатывает. — Ты всех так приветствуешь? — охрипло спрашивает он. Девин поднимает на него взгляд: бард смотрит неприкрыто жадно. — Всех, кто заходит без стука, зная, что я занят, — наполовину серьезно отвечает Тревельян. Угорь издает хриплый смешок. — Я не знал, — отчасти оправдывается он. Шагает ближе. Девин замечает, что парень дышит быстрее и глубже — но есть и другие, более очевидные признаки его реакции. Румянец. Блестящие глаза. Натянувшиеся в паху штаны. — У тебя найдется… свободных полчаса? — Не знаю, — задумчиво тянет время Девин. Ему и самому приходится хитро придерживать полотенце, чтобы скрыть упрямо отвердевающий член. — Если ты закроешь дверь… Угорь легко дергает пальцами — и Девин слышит щелчок замка внизу. И снова смеется. — Надеюсь, мы откроем ее потом, — он бросает бумаги на диван и осторожными шагами движется к кровати спиной вперед, в любой момент готовясь уткнуться в дерево. Угорь не дает ему дойти до постели — ловит на полпути, прижимается к губам в коротком поцелуе и опускается на колени, тяня полотенце в сторону. Девин, не разрывая взглядов, разжимает пальцы, позволяя ему сделать это.

***

Уже после они лежат на постели, обнаженные, покрытые испариной и едва переводящие дыхание. Угорь лениво, без задней мысли скользит пальцами по груди Инквизитора, и тому не надо открывать глаза, чтобы знать — очерчивает едва заметные веснушки. — И все-таки? Сестра-близнец? — тихо спрашивает агент. Девину слишком хорошо, чтобы напоминать Угрю о его собственных словах; да и вряд ли он интересуется из простого любопытства. Отчет он тоже читал. — Она сбежала из дома сразу же, как меня отправили к храмовникам. Разлучать близнецов всегда плохая идея, — Девин не сдерживает смешка. — Отказалась идти в послушницы, а в храмовницы ее не отдали родители. Кейси всегда хотела учиться… Как узнала про университет Орлея. Но это было слишком дорого для Тревельянов. Я не слышал о ней уже очень, очень давно. — Теперь ты не только можешь найти ее… ты можешь открыть ей двери куда угодно, — бормочет шпион. Девин вздыхает почти без укора. — Как и любому человеку из моего ближнего круга. Тебе, например. Но примешь ли ты мою помощь? — Угорь, подумав, опасливо качает головой в несогласии. — Она такая же. Слишком самостоятельная. Не думаю, что за пять лет она сильно изменилась. «А у тебя есть сиблинги?» — хочется спросить Девину, логично развивая разговор, но… хоть кто-то из них двоих должен соблюдать правила. Поэтому он позволяет себе поваляться еще минуту и нехотя выпутывается из объятий любовника. — Меня ждут дела, — коротко, но мягко произносит он, одеваясь.

***

Снова вспомнить, что он Инквизитор, со всеми его регалиями, задачами и строгим распорядком, неожиданно… приятно. Девин думает, что сошел с ума, но даже от долгого военного совета его уже не тошнит — наоборот, ему спокойней знать, что хоть сейчас мир не пытается развалиться у него на глазах.

***

После тренировки его находит Кассандра. Девин одергивает пропитанную потом рубашку и без вопросов соглашается поговорить. Они поднимаются на стену — тут пока нет ветра и не так холодно, солнце еще высоко. Много говорят о Церкви и о том, что, возможно, стоит изменить — Девин давно признал для себя, что проблему Кругов нельзя решить одним «маги будут свободны». Однако решения без перегибов он не видит, и его радует, что Пентагаст присоединяется к нему в рассуждениях. Он может говорить как храмовник, она — как Искательница. Пригодился бы, конечно, маг из Круга — не такой лояльный, как Вивьен, но и она в качестве советчика может сойти. — До меня доходили… слухи, — осторожно говорит Кассандра в конце, когда они уже направляются к лестницам во двор, — что ты близко сошелся… с одним из наших агентов. Девин фыркает. — Я ожидал этого разговора от матери Жизели, но не от тебя, — едва сдерживает смех он. Кассандра хмурится, чуть краснея. — Я опять прозвучала так, как будто осуждаю тебя? — она качает головой. — Нет, просто хотела сказать, что… надеюсь, он понимает, чем рискует. У тебя достаточно врагов. Она выдерживает небольшую паузу. — И друзей, беспокоящихся о твоем благополучии — тоже, — заканчивает она, и звучит это отчасти угрожающе. Девин ничего не может поделать с собой — и смеется. — Спасибо, Кассандра, я очень это ценю, — произносит он наконец, утирая выступившие от хохота слезы. И он правда… ценит.

***

Днем Девин разбирается со всем, что накопилось за его длительное отсутствие — это и проблемы, и люди, и задачи, и Церковь. Вечера он проводит или на небольших приемах, устроенных миледи послом, где его присутствие — чистая формальность, но формальность необходимая, или за партией-другой «порочной добродетели» с Варриком и Дорианом, или за хорошей книгой в собственных покоях. А иногда к нему приходит Угорь. Девин не может не признать, что такие вечера нравятся ему особо. Хотя это всегда всего лишь секс, но какая разница — Угорь был и остается прекрасным любовником: отзывчивым, искренним, открытым. И несдержанно громким — в покоях Инквизитора, до которых подниматься и подниматься, нет смысла приглушать голос. Но Девину нравятся и вздохи, и стоны, и мольбы на орлесианском и общем вперемешку, и всхлипы — все, что Угорь согласен ему дать. Иногда они пробуют новое, иногда — остаются верны старому; иногда Угорь тих и мягок, а иногда — порывист и страстен (однажды они даже оскверняют рабочий стол, столкнув стопки отчетов на пол, и Угорь на следующий день незаметно потирает свежие синяки). Иногда они не заходят дальше сдержанных, почти что невинных ласк, а иногда Угорь растягивается на постели обнаженным, роняет рядом флакон с маслом и без лишних слов широко разводит колени. Его гибкости хватает и на более хитрые позы, но так, лицом к лицу, с высоко вскинутыми ногами — заброшенными на плечи Тревельяна или скрещенными на его поясе, — Девину нравится больше всего.

***

После, обычно, Угорь сначала молчалив, а потом — неожиданно разговорчив. (Если они остаются в постели достаточное время. Иногда Угорь сбегает едва ли не сразу же, как остывает на коже пот.) Девин не против, если любовнику хватает его согласных или несогласных хмыканий, или коротких, в пару слов ответов. Сам Тревельян после хорошего секса не столь словоохотлив. (Возможно, раньше был… но Глория отучила, и была права — после секса все доверчивей.) Удовлетворенный и расслабленный, Угорь делится вроде бы мелочами: историями про других агентов, забавными ситуациями в крепости и за ее пределами, проделками Рыжих Дженни. Как вороны Лелианы, съев что-то не то, обгадили весь этаж. Девин сдерживает смешок — это он подкинул Сэре нужную травку и рецепт приманки перед визитом каких-то чванливых церковных сестер к его тайному канцлеру, и, честно говоря, ему абсолютно не стыдно. В один из вечеров агент даже рассказывает, что наконец-то познакомился с тем самым Коулом — парень все еще немного странный, но теперь Угорь хотя бы смог его толком рассмотреть. Девин не говорит, что это было решение Коула — просто кивает. Иногда бард спрашивает, что нового у него, и этот вопрос всегда звучит странно. Девин обычно отшучивается или тоже вспоминает о чем-нибудь незначительном. Не говорить же, что Жозефина по его приказу успешно предотвратила очередную войну, Каллен недавно отчитался о потерях Серых Стражей при прорыве порождений тьмы в Гаморданских пиках — слава Создателю, их сил хватило, чтобы сдержать орду, — а Лелиана сообщила, что отрядила агентов для поисков младшей Тревельян, чье имя всплывало в доме Рекасси слишком часто. Во-первых, эта информация определенно не для ушей барда. А во-вторых… Они просто спят для взаимного удовольствия, и незачем любовнику знать, что у Инквизитора на душе.

***

В один из вечеров Варрик собирает их, чтобы сыграть в «порочную добродетель». Девин узнает об этом последним — его никто не предупредил, и он изрядно удивлен, когда, поднявшись на второй этаж таверны, видит не только Варрика и Дориана, но и Сэру, Быка, Кассандру, Каллена, Жозефину… Даже Коула. И Угря. Тот в такой непривычной компании держится, надо признать, отлично — смеется, уместно шутит, в меру пьет, — и только наметанным глазом Тревельян замечает, что на самом деле шпиону самую чуточку некомфортно. «Наверное, спрашивает себя, что он тут делает», — думает Девин, с улыбкой отодвигая оставленный для него стул. Он знает, что соратники у него подобрались и правда… самые разнообразные. Под стать их Инквизитору, наверное. Основы «порочной добродетели» Девин выучил в гарнизоне, а за время общения с Варриком неплохо отточил навык, поэтому остаться без штанов он не боится. Максимум — без камзола: у них как минимум есть агент Бен-Хазрат, который отлично считывает чужие эмоции, и чистокровная антиванка, которые, известно, все как на подбор прирожденные игроки. Первые игры выходят забавными донельзя — пока Кассандра учит правила, хмурясь, а Коул пытается общаться с картами. Девин незаметно следит за Угрем, сидящим напротив его. К концу третьей партии он приходит к выводу, что у барда какая-то мифически неудачливая рука: каждую партию тот заканчивает на грани с фолом. (Вестник думает: Андрасте, вроде как мифически неудачливая рука тут у него!) С другой стороны, хоть они и играют на деньги, но игру часто перебивают смешные истории, и тосты, и вряд ли кто-то серьезно следит за счетом. У Угря в запасе, кажется, сотни маленьких историй про орлесианских дворян и Игру — и Жозефина очаровательно краснеет и прислушивается к ним с видимым интересом. Иногда Бык кивает и присоединяется к рассказу, предоставляя взгляд на ситуацию с другой стороны, и Девин удивлен тем, как часто «Быки» и Угорь могли бы пересечься (если не пересекались, думает он). Потом что-то припоминает Варрик. Когда в негласное соревнование за самую смешную историю включается Каллен, то настает черед Девина согласно кивать: в его гарнизоне и не такое случалось. — Меня всегда было интересно, Вестник, — задумчиво добавляет его военный советник, — почему ты не принял присягу? Насколько я помню, на Конклав ты пришел вместе с храмовниками… Девин усмехается, качая налитое в кружку вино. — Если коротко, то потому, что я к тому моменту не завершил обучение, — отвечает он насмешливо. Каллен смотрит на него вопросительно, но их, кажется, особо никто и не слушает. — Да, не мне тебе говорить, что храмовников обучают еще с детства, и присягу обычно принимают с совершеннолетием. Но Тревельяны всегда были тесно связаны с Церковью, и по сути я учился тому же, что и обычный храмовник, но дома, а не в гарнизоне. Тревельянов уважали настолько, чтобы согласиться принять меня в орден после небольшой проверки. Я должен был прибыть в гарнизон только ради этого — проверки и присяги, — и отбыть в Оствикский Круг. Он не сдерживает смешка. — Но что-то пошло не так, и по итогу мне сказали, что я не готов стать храмовником и должен… как и все… пройти через тренировки. Из минимальных пяти лет я успел отучиться три, когда произошло восстание магов и, как результат, Конклав. — Вам же тогда должно быть около двадцати одного года, не больше. Но Лелиана говорила… — бормочет рядом Жозефина. Все-таки кто-то их слушал: Кассандра тоже выглядит сбитой с толку. Девин тянется и сталкивает свою кружку с кружкой скалящейся Сэры. — А мне двадцать два. Я всегда выглядел старше своего возраста, — он тоже широко ухмыляется. Угорь смотрит прямо на него, изумленно округлив глаза, и Девину так и хочется кинуть какую-нибудь двусмысленную шутку. Нет, ему просто хочется спросить напрямую: не ожидал? Этого не было в досье, не так ли? — Селине было шестнадцать, когда она взошла на престол. Ее мне точно уже не обогнать, — легкомысленно шутит он, и Жозефина рядом все же смеется, преодолев изумление.

***

Девин едва успевает незаметно передать Угрю, чтобы не смел играть последний тур с Монтилье. А вот бедняга Каллен проигрывается до исподнего. Варрик задумчиво говорит, что как-нибудь обязательно нужно повторить.

***

Вдвоем с Угрем Девин поднимается на стену по лестнице рядом с таверной. Факелы неровно освещают двор, но наверху приятно прохладно и сумрачно — помогает выгнать из головы хмель. Угорь едва заметно хмурится, пока они неторопливо проходят зубец за зубцом. — То есть тебя отправили к храмовникам прямо перед принятием присяги, — шепчет он себе под нос. — А там сказали, что ты не готов. Девин тихо смеется. Вино в нем говорит за него. — Возможно, я приложил к этому руку, — Угорь бросает на него недоуменный взгляд. — Я трус и эгоист, не обманывайся. Мое образование было куда шире, чем храмовничье, и я знал про лириум и магов достаточно, чтобы не хотеть вступать в орден и жертвовать собой ради идеалов. Однако рыцарь-командор не могла взять и отправить меня обратно — за меня попросили несколько весьма влиятельных рыцарей. Взять и сказать им, что их кузен не годится в храмовники? Нет. Поэтому ей пришлось оставить меня в качестве рекрута. По истечении пяти лет, скорее всего, меня бы назвали совершенно негодным к службе, нашли бы какую-нибудь серьезную причину и выгнали. Или перевели бы куда-нибудь еще. — Мне кажется, обманываюсь тут не я, — тянет Угорь тихо, с сомнением. И контрастно живо интересуется: — И что, ты мог бы стать еще одним канцлером Родериком? Девин, подумав, медленно кивает. — Ты сейчас обрисовал мне ужасное будущее, — признается он. Они проходят сквозь угловую башню, и на минуту разговор прерывается. В стенах башни душно и немного шумно, и они успевают проскользнуть до того, как солдаты опознают в Тревельяне лидера Инквизиции. — Надеюсь, Кассандра теперь, узнав, не жалеет, что сделала именно меня Инквизитором, — тихо хмыкает Девин, когда они снова одни. Угорь трагически вздыхает. — Прелести Андрасте, пожалуйста, не напоминай мне об этом слишком часто, — Девин переводит взгляд на барда, и тот пристыженно бормочет: — Я старше тебя. Года на три. Я думал, что до того момента, когда у меня появятся любовники младше меня, мне еще жить да жить! Создатель, я только перестал задумываться, что ты выше меня по рангу! И вообще Им избранный! Девин намеренно легко смеется, закладывая руки за спину — просто чтобы не обнять Угря за плечи на стене, где то и дело ходят постовые. — Как и Создатель, я редко меняю избранников, — насмешливо тянет он, улыбаясь. В шутке, как всегда, лишь доля шутки.

***

Другим вечером — другой ночью — они в постели, сплелись в тесном объятии, Угорь раздет и возбужден, черная коса растрепана, длинные ноги скрещены у Инквизитора на пояснице, твердый член зажат меж телами, влажными от испарины, и Девин быстро трахает парня, заполошно-тесного и горячего; Угорь плотно сжимает его в себе, стонет, задыхаясь, почти скулит, короткие ногти жгуче царапают спину, и Инквизитор хрипло смеется ему на ухо: — Как мне нравится, когда ты теряешь голову, — и Угорь стонет вместо ответа, обнимая его только крепче, и тянется за поцелуем. Глория от удовольствия драла ему спину даже жестче, чем Угорь, но целовала редко, и Девину неожиданно сложно одновременно уделять внимание тонким губам и продолжать вбиваться в том же быстром темпе. Глория тоже была старше, тоже не хотела ничего сверх флирта на приемах и секса за закрытыми дверями, и тоже… преподала ему важный урок. Угорь под ним напрягается всем телом, отрывисто стонет, достигая пика, и Девина потряхивает от того, как узко он сжимается на его члене. Оргазм настигает его внезапно и бьет с оттяжкой, и Девин не успевает вытащить. Он изливается внутри, и когда приходит в себя — тело тяжелое, полное топким и липким удовольствием, — немало этим смущен. Как и глубоким, темным следом от зубов на бледном плече. Угорь дышит хрипло и быстро, их тела все еще соединены, меж животами мокро; Девин виновато касается губами кожи рядом с безобразным укусом. Он не должен был оставлять следов. — Не знаю, что на тебя нашло, — с истомой шепчет Угорь, разжимая объятия, — но мне понравилось. Он мягко ахает, стоит Девину сдвинуться; член выскальзывает легко. Спина горит от царапин и пота, и Вестник проводит плечами — но делает только хуже. Семя покрывает бледную кожу Угря размазанными брызгами, уже мягкий розовый член лежит на впалом животе, и Девин ловит себя на мысли, что вид ему определенно нравится. — Я с утра, наверное, буду смешно ходить, — бормочет агент, не открывая глаз. Легкий жест кистью — и из умывальной к ним летит влажное полотенце. Девин ловит его прямо в воздухе и берется стирать следы семени с себя и с любовника, так и не сдвинувшего колени. Он замечает, что Угорь расслабленно трогает пальцами укус. — Почему ты не делал так раньше? — мямлит бард сонливо, так и не открыв глаз; странно, обычно у него бывало больше сил на болтовню. Девин думает: «так надо», и «я не могу», и «разве ты разрешишь?», — но не успевает ответить. — Делай так почаще… Не находя слов, чтобы ответить, Девин встает, чтобы убрать полотенце на место. Все тело приятно тянет усталостью, кое-какие мышцы побаливают от переутомления, но ему хорошо. Когда он возвращается, умывшись холодной водой и собравшись, Угорь уже спит, раскинувшись на постели. Девин качает головой, накрывает обнаженного любовника одеялом и натягивает штаны. Когда Угорь пришел в его покои и оседлал его колени, вжимая в высокую спинку кресла, Вестник был занят отчетами. И с ними он так и не закончил. Он садится за стол, перебирает бумаги и думает, что надо заглянуть к Дагне и оставить ей особый заказ.

***

Инквизитор ждет, и ждет, и ждет. Ему непривычно столько оставаться на одном месте, в безопасном Скайхолде за высокими стенами. Однако советники правы: лучше ему не рисковать перед угрозой неминуемого финального боя с Корифеем и его венатори. Все проблемы решаются руками других: шпионами Лелианы, отрядами солдат Каллена, «Быками», дипломатами Жозефины. Девин чувствует себя в центре огромной паутины. В отдаленной эльфийской крепости сходятся ниточки многих заговоров, секретных договоренностей и долгоидущих планов, и поток официальных и неофициальных посетителей и гонцов, кажется, не прекращается ни днем, ни ночью. Там же, в Скайхолде, на Девина в первый раз покушаются. Конечно, это все тщательно спланировано. Позволено. Угорь незаметно прокрадывается к Девину, когда тот обедает, и сообщает, что на вечерний прием ему стоит надеть нижнюю кольчугу — тонкую, зачарованную и почти незаметную. — На вас нападут, — сдержанно предупреждает агент. Он едва заметно хмурится. Девин, не отрываясь от нарезки мяса, легко шутит: — Постараюсь не дергаться. Угорь несогласно фыркает и исчезает. Прием не отличается от предыдущих: аристократы, вино, дорогие костюмы и маски — орлесианцы, кажется, в них даже спят. Девин ведет себя как всегда; тяжесть кольчуги под черно-зеленым камзолом изрядно успокаивает. Свечи еще не успевают толком прогореть, когда обещанное Угрем сбывается. События развиваются настолько стремительно, что Девин не успевает за ними: вскрик, отшатнувшийся сбоку аристократ, взмахнувший кубком. Девин успевает только закрыть собой стоявшую рядом Жозефину от неведомой опасности — и невольно все пролитое вино оседает на его лице и плече. Девин медленно проводит ладонью по щеке и стряхивает рубиново-красные капли. Все уже конечно: стража крутит поваленного на пол мужчину; на полу рядом неловко лежит тонкий длинный стилет с затемненным лезвием. Жозефина, выглядывая из-за плеча Инквизитора, неподдельно ахает. — Это было ожидаемо, — говорит Девин, не удержавшись от толики иронии в голосе. Вино на пальцах красит кожу в темно-розовый. Кровь бы красила иначе. Вестник покидает прием. В мокром, пахнущем вином камзоле находиться неприятно. Стоит ему закрыть за собой дверь, ведущую к его башне, как из-за портьеры выступает тень в маске — синей с черными узорами ниже глазниц. — Соловей сказала мне удостовериться, что вы доберетесь до покоев в целости, — говорит тень, и вскинувшийся в напряжении Девин не сразу узнает голос. Он расслабляет плечи, выдыхает, коротко и грубо ругается — громко все равно не выйдет, горло перехватило. Угорь, скотина такая, едва слышно смеется. — Слуги уже греют воду. В купальнях, — добавляет он, повеселенный, словно в качестве неискреннего извинения.

***

Угорь снимает маску только в купальнях, когда дополнительная пара стражей закрывает за ними дверь. Одобрительно кивает, когда из-под испорченного черно-зеленого камзола показывается кольчуга. Даже и не пытается изобразить, что не смотрит, когда Инквизитор расстегивает нижнюю рубашку и пояс штанов. Из внутреннего помещения купален уже валит пар, и зачарованные камни рядом с комнатой приятно теплые под босыми ногами. Девин погружается в горячую воду и спустя каких-то две минуты исключительно чудом умудряется уговорить застывшего у входа Угря присоединиться к нему. Наверное, происходи это в его покоях, Тревельян бы не рискнул, но в купальнях места больше. Утопленный в полу бассейн без проблем вмещает двоих — и даже больше, но сейчас мысли Девина не о том. Угорь на его глазах раздевается без всякого стеснения — оружия при нем на первый взгляд нет, но Тревельян уверен, что заметил вшитые ножны с метательным ножом и слишком неподатливую ткань, словно по краю в ней спрятана струна — и оставляет вещи на скамейке у стены. Он только качает головой, аккуратно трогая ступней воду. — Как я смогу защитить тебя, если буду расслаблен после ванной? — наперекор своим словам он садится на каменный край и, жмурясь, спускает в воду ноги. Бледная кожа на изящных коленях сразу розовеет, и Девин задумывается: если уж Угорь так краснеет, то он, наверное, сейчас выглядит совсем забавно. Мокрым горячим воздухом сложно дышать. — Я думаю, ты справишься, — серьезно отвечает Тревельян, опускаясь под воду еще немного. Угорь возится с волосами, закрепляет длинную косу на затылке, чтобы не намочить, и со стоном сползает в бассейн. Вода поднимается выше, слегка плещет на каменный пол. — Ты демон желания, — бормочет парень, растягиваясь с противоположной стороны. Чужая пятка слегка толкает Девина в колено, и он находит под водой тонкую лодыжку. Угорь фыркает, жмурится и неизбежно краснеет от горячей воды, пока Инквизитор лениво скользит пальцами по жилам и твердой косточке. Они проводят несколько долгих минут в молчании и неподвижности, только иногда подгребая в воде и отталкиваясь от гладкого дна, чтобы не опускаться слишком низко. Сердце ощутимо стучит в груди, разгоняя по телу кровь — пульс в груди, и в животе, и в паху, и даже, кажется, в кончиках пальцев. Тепло проникает в самые кости. Девин так и не убирает ладони с чужой твердой голени, покрытой редкими волосками, Угорь так и не открывает глаз. Скуластое лицо понемногу расслабляется почти как во время сна, и парень кажется спокойным, глубоко ушедшим в мысли. Девин испытывает совершенно нелогичное, ребячливое желание дернуть его за ногу и заставить окунуться в воду с головой. — Чьих рук было нападение? — спрашивает он, чтобы отвлечь себя от крутящейся в голове идеи. Угорь длинно мычит. — Не знаю, — тянет он лениво. Девин щурится. — Не знаешь или не должен знать? Бард хмыкает. Тень улыбки приподнимает уголки тонких губ. — Не должен знать, — послушно исправляется он. Девин констатирует: — Но знаешь. Угорь снова мычит, и теперь в его голосе чувствуется нотка веселья. — Предположим, — он слегка двигает ногой, толкая Инквизитора в колено. — Тебе потереть спину? Девин качает головой в восхищении и неодобрении одновременно. — Лелиана тебя когда-нибудь задушит, — он неохотно садится, поднимаясь из воды, но в комнате так тепло, что мокрая распаренная кожа даже не мерзнет. — Как ты умудряешься? Угорь неохотно приоткрывает глаза, и взгляд у него подернут дымкой. — Я хорош, — бормочет он, — и ее вороны меня не клюют. Я обычно нравлюсь… Он неожиданно замолкает. Девин находит у бортика мыло и вкрадчиво разрешает: — Продолжай, продолжай, — он переводит пристальный взгляд на Угря, и все еще розовый от жара бард сползает под воду по самый подбородок. — Я… ну… нравлюсь тем, у кого плохой характер и кому обычно никто не нравится, — бормочет он, не глядя на Инквизитора. — Не плохой. Не так сказал. Сложный. Тревельян смеется, мыля кожу. — Иди сюда и потри мне спину, — приказывает-советует он. Угорь со рвением подчиняется, но его тоже сморила горячая вода, и движения вялые, неторопливые. Он забирает у Девина мыло и действительно помогает ему — разминает мыльные мышцы, не слишком жестко из-за этой слабости; не трогает больше нужного, сдерживается, не притирается. Сам агент тоже пользуется возможностью вымыться — и делает это весьма тщательно, от шеи до кончиков пальцев на ногах. Это занимает время. Девин старается не пялиться. Вода становится белесой, мутной, уже не горячей, и Угорь легко выбирается из бассейна, чтобы ополоснуться чистой водой — только мелькают бледные ягодицы и длинные ноги. Возвращается парень быстро, присаживается у бортика, скрестив ноги. Светлая кожа блестит от воды и пота. Бард наблюдает за Инквизитором, но взгляд пустой — мыслями он не здесь. Девин выпрямляется и, преодолевая сопротивление остывающей воды, едва доходящей ему до бедра, подходит ближе. Взгляд Угря проясняется тем больше, чем ближе к нему Инквизитор. — Я тут подумал… — тихо тянет парень — и замолкает, стоит Девину опустить ладони на твердые колени. Краснеет, ерзает, откидывается назад, на выпрямленные руки. Выдыхает: — Мне кажется, ты чего-то хочешь. Девин подчеркнуто медленно скользит взглядом ниже, по шее, все еще слегка розовой груди, напряженным мышцам живота — к заметно набухающему члену. — А ты? — спрашивает он, и то, как Угорь покрывается мурашками от одного его голоса (и как заметно дергается в возбуждении член), немного льстит. Агент медленно переводит дыхание, отрывает от теплых камней одну руку и медленно сжимает-разжимает кулак. — Боюсь, я сейчас не в лучшей форме, — признается он. — Быстро устану. Может, через полчаса или час… — Я могу сделать все сам, — предлагает Девин. Он и сам, как выразился Угорь, «не в лучшей форме», но желание, пожалуй, сильнее его. Угорь жмурится, откидываясь обратно, и говорит, не открывая глаз: — Ладно, давай… давай попробуем, — однако сомнений в тоне нет, только предвкушение. Когда Девин с колен сдвигает ладони на лодыжки, парень подчиняется, гибко раздвигая ноги и упираясь пятками в край бортика; теперь он раскрыт так, что это почти неприлично видеть. Только тихий плеск заставляет его резко поднять голову и распахнуть глаза. Плеск — и теплый поцелуй в голень. Инквизитор, опустившись перед ним на колени в воде, мягко тянет на себя ступню. Угорь, кажется, поддается от чистого изумления. Девин скользит губами по острой лодыжке, пока пальцы лениво массируют стопу; в первую секунду Угорь дергается, но быстро привыкает. Девин очерчивает большим пальцем подушечку и свод, растирает, гладит напряженный твердый подъем, пока губы исследуют выступ кости и тонкую, гладкую кожу. И хотя время от времени он прикрывает глаза, сосредотачиваясь на ощущениях, ему кажется, что зрительный контакт с Угрем это не прерывает. Вряд ли он когда-нибудь видел агента настолько смущенным, ошарашенным и красным до кончиков ушей. Веки трепещут, словно Угорь разрывается между двумя желаниями: закрыть глаза и стыдливо отвернуться и ни за что не отрывать взгляда. Парень едва слышно уязвимо выдыхает, когда Инквизитор напоследок легко целует его свод стопы. Девин медленно сдвигается выше, на голень, укладывая обласканную ступню себе на плечо, и тянет на себя вторую ногу. Угорь все-таки на мгновение жмурится, снова подчиняясь. Девин делает ровно то же: гладит, прослеживает, целует, массирует, — и в этот раз тишину купальни разбирает первый неверящий стон. Когда Тревельян трется щекой о напряженную голень, у его любовника уже стоит. Однако Девин не торопится. Он так же медленно движется дальше, уделяя внимание местечку у сгиба колена (Угорь снова вздрагивает) и внутренней стороне бедер. Кожа под губами и пальцами горячая и нежная, и Угорь дрожит и постанывает в ответ на каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждую прочерченную языком полоску… каждый раз, когда губы или зубы мягко прихватывают и сдавливают кожу. Девин на секунду отрывается, чтобы перевести дыхание, и Угорь умоляюще стонет: Тревельян остановился у самого паха. Мужчина мягко хмыкает в ответ и накрывает губами влажную от предсемени головку члена. Угорь ахает в голос. Девин действительно давно, очень давно не брал у другого мужчины в рот, но Угрю, кажется, хватает и его далеких от идеального умений. Твердый член гладкой теплой тяжестью ложится на язык, любовник прогибается в спине, и требовательно скрещивает лодыжки, подталкивая пяткой, и дрожаще поддает бедрами навстречу, пока Девин скользит вдоль ствола плотно сомкнутыми губами. Тревельян подхватывает стонущего Угря под бедра для удобства, смыкает пальцы на поясе и прикрывает глаза, сосредотачиваясь на ритмичности движений. Угорь понемногу сползает с бортика ниже, тяжелей опирается на его плечи и руки под поясницей, и Девин не может не поддразнить его: снимается с члена, перехватывает удобней и заставляет сильнее прогнуться в спине, выше поднять бедра. Угорь громко, протестующе стонет, задыхаясь — от боли ли в уставших мышцах или от того, что ловкий язык тычется под мошонку, скользит меж ягодиц и трет сомкнутые мышцы входа. Долго Девин не дразнит: парень слишком сжимает бедра, да и в стонах прорывается смущенное донельзя «не надо» и «стой». Он дает любовнику опуститься как раньше, несильно кусает за внутреннюю часть бедра, вытягивая громкое «ах», и снова обхватывает губами твердый член. Угорь кончает спустя пару минут с громким дрожащим вздохом. Член во рту пульсирует и изливается солоноватой спермой, которую Девин, подождав, сплевывает в воду. Он утирает губы плечом: руки все еще заняты, удерживая так и норовящего разлечься на камнях любовника. Тот прерывисто, недовольно выстанывает и рывком выпрямляется. Со слабым стоном он растирает закаменевшие плечи, но Тревельян не торопится встать с колен, придерживая потяжелевшие ноги на плечах. Рассеянно трется скулой о бедро. — Создатель, — бормочет Угорь хрипло. С трудом сглатывает. — Я… Он дергается, пытаясь снова уместиться на бортике, снова опирается ладонями на пол несмотря на боль, и Девин, останавливая его, похлопывает по светлокожему бедру. Звук выходит четкий, мокрый. Тревельян поддерживает любовника, не давая окончательно соскользнуть в воду, к чему тот близок, мягко подталкивает, усаживает на камень, незаметно катая по языку неприличный привкус семени. Угорь складывает ноги как раньше, сутулится, смотрит на поднявшегося во весь рост Инквизитора осознанней. — Ты… — он не заканчивает, кусает губу и отводит взгляд в смущении. Девин молча обхватывает его лицо ладонью, заставляет посмотреть на себя, но, усмехнувшись, не целует, только трет большим пальцем губы — а потом отступает в сторону, чтобы в одно сильное движение выбраться из бассейна. Вестник тоже смывает с себя мыльную пленку, полощет чистой водой рот. Угорь все так же сидит у бортика, не оборачиваясь, не двигаясь, не поднимая глаз, и Девин проходит мимо него к дверям. Испорченный камзол и грязная одежда пропали, вместо нее лежит стопка чистой. Девин бросает на дверь оценивающий взгляд: наверное… наверное, слуги слышали, поэтому оставили вещи тут. Он бросает взгляд на вход. Возможно, не только слуги. Угорь присоединяется к нему, когда он уже почти одет. На барде его неизменная маска, и затянут он от и до, но Девин отлично видит всю небрежность, всю торопливость… Всю растрепанность, другим вряд ли заметную. Угорь изрядно растерян. Однако Инквизитора до его покоев он сопровождает, и после, смутившись, остается на ночь.

***

Наконец-то недели ожидания оправдываются: это Арборская глушь. Морриган говорит про храм, затерянный в тех лесах, и предполагает, что Корифей ищет целый элувиан, чтобы войти в Тень. Советники снова начинают спорить, и Девин, потирая переносицу, приказывает им успокоиться и говорить по очереди. Из трех идей он быстро составляет план, и на карте перед ними появляются одна за другой фигурки-фишки, обозначающие отряды. Девин оценивающе думает: «Это тянет на армию». «Это и есть армия, — понимает он минутой позже, — и я — ее предводитель». На мгновение в зале, где проходит совет, становится невыносимо душно.

***

Они добираются до Арборской глуши с войсками Каллена, так быстро, как могут. Переход несложный, пока они не входят в лес. В ночь перед последним рывком в палатку Инквизитора незаметно проникает Угорь. — Я доставил сестре Соловей последние донесения, — отвечает он на незаданный вопрос, сразу распутывая узел шнуровки у горла. Девин вопросительно вскидывает бровь; он не хочет даже самому себе признаваться, как легко он поддается возбуждению, если перед ним начинает раздеваться Угорь. Агент дергает шнуровку на кистях и тихо говорит: — Мы оба можем завтра погибнуть. Я не… — он выдыхает и просит: — Я хочу тебя. Этой ночью. Пожалуйста. Девин прикрывает глаза; они в палатке посреди лагеря, и Угорь не умеет быть тихим, и завтра им обоим надо быть сосредоточенными на цели, и… Он шагает ближе, без сомнения кладет ладонь на затылок и притягивает Угря к себе для поцелуя, второй рукой вслепую расстегивая поддоспешник. К демонам. Угорь прав. Это может быть их последняя возможность.

***

Это смешно. Девин думает, что это смешно. По ночам в Арборском лесу промозгло-холодно, и в палатке все еще зябко, и они, торопливо, чтобы не разрывать надолго страстных поцелуев, раздеваются, оказываются в постели… И вынуждены укрыться одеялом, чтобы не ежиться поминутно. И это все резко усложняет. Девин думает, что еще ни разу в своей жизни не трахался с кем-то под одеялом. Это смешно. Холодно, если оно задирается или соскальзывает. Туго и мало места, если намеренно придерживать его руками. Если придерживать руками активно ерзающего на его бедрах Угря, то и дело сталкивающего одеяло и недовольно порыкивающего из-за этого, то любовнику это не нравится, и он начинает кусаться в поцелуях. И ведь они все еще не продвинулись дальше объятий и не слишком приличного трения. Наверное, это нервное, думает Девин, обняв ладонями скуластое лицо и перехватывая инициативу в поцелуе. Плечу и груди снова холодно — Угорь опять сдернул угол одеяла, — и Девин скользит ладонями на шею и спину, беззастенчиво прижимая любовника ближе и наслаждаясь живым теплом. Тот фырчит, и Девин вслепую находит одеяло и в который раз возвращает его на место. Растирает кожу, возвращая ей потерянное. Угорь и без того горячий, почти пылающий (особенно в паху, которым он тесно прижимается к Тревельяну — но тут они могут и посоперничать). Нехотя парень прекращает череду поцелуев, утыкаясь лбом в подушку сбоку от Девина, над его плечом, и тяжело выдыхает. — Как ты хочешь? — шепот над ухом хриплый и соблазняющий. Девин медленно скользит ладонями ниже, по податливо прогнувшейся пояснице, обхватывает упругие ягодицы. Угорь сдержанно стонет ему на ухо. — У нас толком нет масла, толком нет возможности вымыться после… — перечисляет Вестник, сдержанно посмеиваясь. Угорь тоже издает смешок. — Тут есть водопад рядом, — шепчет он. — Со змеями? — уточняет Девин (они в Арборской глуши, и он даже не удивится положительному ответу), и Угорь снова тихо смеется. — Вроде бы нет, но холодный до жути, — парень медленно покачивает бедрами, потираясь твердым членом о живот, и Девин крепче стискивает пальцы. — Хотел бы я, чтобы ты напоследок отодрал меня как тогда, в Скайхолде… Чтобы тело еще пару дней напоминало мне о произошедшем… Девин сглатывает — Угорь умудряется шептать это невероятно мечтательно. Парень коротко смеется, и очарование искушения пропадает. — Но лучше бы мне завтра не отвлекаться и не хромать, — шутит он. Они неловко, но легко движутся под одеялом, потираясь телами, и на животе уже собирается испарина. Девин, прикрывая глаза, бормочет: — Аналогично, — и Угорь неожиданно сотрясается в кашле; подавился от изумления, наверное, представив, как трахает самого Инквизитора. Девин слегка фыркает, но ничего не говорит. Он начинает выцеловывать как специально подставленный изгиб шеи и плечо, и Угорь, все еще кашляя, тихо стонет в промежутке. — Что ты думаешь найти в храме? — едва слышно интересуется любовник, подловив момент между мягкими укусами. — Проблемы, — вздыхает Девин. Угорь теснее сжимает его коленями, приподнимается на локтях и шепчет, натягивая одеяло на самый загривок: — Ты можешь… обхватить оба?.. — и Девин подчиняется. Предсемени с них натекло достаточно, и ладонь скользит гладко. Угорь жмурится, тихо стонет и тычется в его губы с короткими глубокими поцелуями; ладони шпиона тискают подушку и иногда гладят любовника по коротким волосам. Девин, постаравшись, доводит их до разрядки практически одновременно, и заглушает откровенный стон Угря еще одним поцелуем. В этот раз любовник даже не заморачивается полотенцем — просто укладывается сверху, как тяжелая грелка, размазывая их семя по животам, переплетается с Девином ногами и отказывается двигаться. Тревельян не против — только обнимает за пояс и прикрывает глаза. Ему хорошо, и тепло, и спокойно, и мысли завтрашнем дне ненадолго отходят в сторону. О Морриган, у которой явно есть свои интересы. О Корифее, который хочет уничтожить мир. О Кальпернии, которая может и не поверить в то, что мастер хочет ее предать. О якобы древнем храме, который в лучшем случае будет просто разваливающейся кучей камней, которую они развалят еще больше. Угорь тычется ему в шею, и Девин не думает.

***

Он просыпается от того, что парень на нем начинает шевелиться. Угорь приподнимается на вытянутых руках, морщится — семя подсохло, склеило и стянуло кожу. Замечает, что разбудил Инквизитора, и склоняется за поверхностным поцелуем. Тот длится дольше, чем они оба планируют. — Нет, нам точно нужно что-то мокрое, — бормочет Угорь Девину в губы. Тот не сдерживает улыбки. Это проблему они все же решают. Девин прислушивается: судя по всему, до утра еще долго, но Угорь уже тянется за штанами. — Уже уходишь? — Девин приподнимается на локте, глядя на бледную спину, подсвеченную призванным огоньком. Угорь накидывает куртку на голое тело, чтобы не замерзнуть, и распускает волосы. — Я и так слишком задержался, — признается он нехотя, розовея скулами. Девин хмыкает. — Жаль, — у него осталось одно-единственное дело, и почему-то только сейчас он чувствует волнение. Завтра, он знает, от крутящей живот слабой тревоги не останется и следа, но сейчас сердце стучит слишком быстро. Он должен это сделать, пока еще не поздно. — Знаешь, — он останавливает взгляд на примятой подушке и старается говорить ровно, — у меня есть для тебя задание. Он тянется к ремню с поясными сумками, лежащему у изголовья, и после недолгих поисков находит его — небольшой мешочек из мягкого имперского хлопка. Бордовая ткань в полумраке кажется совсем темной; Девин мнет ее, тонкую, но прочную, в пальцах. Смотрит на Угря — сам знает, что слишком серьезно. Угорь молча слушает его, заплетая волосы в косу. — То, что ты нашел в поместье Рекасси… С помощью этой информации Лелиана смогла нащупать след моей сестры после ее побега из дома, — Девин переводит дыхание. — Кейси — самое важное, что у меня есть. Я хочу, чтобы ты нашел ее и сопроводил в Скайхолд. Она должна пойти по собственной воле, так что если у нее какие-то проблемы… Что-то ее задерживает… Ты должен помочь ей разобраться с этим. И моя сестра безусловно нужна мне живой. Найди Лелиану и сообщи ей о моем решении. Если Соловей будет против, покажи ей это. Он бросает мешочек барду, уже закончившему с волосами, и тот легко ловит. Распутывает тесемки и переворачивает над ладонью. Огонек послушно подлетает ближе, освещает выпавший на ладонь перстень с выгравированным символом Инквизиции. В зрачок по центру вделан небольшой темно-зеленый камень. — Ты действуешь от моего имени, и перстень служит доказательством, — коротко поясняет Девин. — Но я бы хотел, чтобы мой интерес до последнего оставался в секрете. Кейси давно отказалась от фамилии Тревельян, и формально мы никак не связаны. Только поэтому, наверное, ее еще не нашли мои враги, и я не хочу, чтобы это произошло раньше нужного. Надеюсь, что он тебе не пригодится. — Интересный цвет. Оно зачарованное? — бормочет Угорь, потирая символ и матовую поверхность металла. Девин кратко кивает; он не говорит, что над перстнем работала Дагна, и что это чистый эверит и орзаммарский изумруд. Агент примеряет перстень, и тот идеально помещается на среднем. Несколько секунд Угорь смотрит, как поблескивает в свете огонька вделанный в центр камень, а потом снимает и прячет кольцо обратно в мешочек. — Я оправдаю возложенное на меня доверие, Инквизитор, — серьезно отвечает он, и Девин ловит себя на ответной нежной усмешке. — Не сомневаюсь, — говорит он лаконично, укладываясь обратно в постель. Между ними повисает краткая тишина, пока Угорь не пододвигается ближе и не наклоняется к нему. — Тебе надо выспаться перед завтрашними боями, да? — произносит он тихо. Вестник, зевая, кивает — хотя сна теперь как назло ни в одном глазу, тревога съела весь. — Могу помочь. Проспишь до рассвета. Обещаю. Угорь легко улыбается ему, и Девин пожимает плечами, устраиваясь удобнее. — Было бы неплохо, — признает он. Угорь опирается на локоть, склоняясь совсем низко, и его намерения очевидны — слишком часто он опускает взгляд на чужие губы, — но парень до последнего не закрывает глаза. — Может, я плох в стихийной магии, — шепчет он в самые губы Инквизитора, — но я хорош в энтропии. Девин засыпает прямо посреди поцелуя.

***

Когда он открывает глаза, в палатке пусто, а за стенами уже слышится шум просыпающегося лагеря. Инквизитор одевается, накидывает поддоспешник и отводит в сторону полог. Небо только-только разгорается рассветом. Девин поднимает глаза к чистому синему небу и думает: Угорь наверняка уже в лигах от Арборской глуши, если не ослушался его приказа. Тревельян надеется на это, если честно. Хоть кто-то из них должен пережить сегодняшний бой.

***

Все происходит ровно так, как Девин себе и представляет. За исключением смерти и воскрешения Корифея на его глазах, и живых эльфов из древности в не таком уж заброшенном храме, и Кальпернии, которая не просто верит Инквизитору, а еще и говорит, что задержит своего бывшего мастера, сколько сможет. И хотя Абелас уходит, скорбя по оскверненному Источнику, Девин говорит, глядя в ровные воды: — Эльф был прав, Морриган. Источник лучше разрушить. Он и не думает касаться его, стоит на расстоянии, но даже так Источник Скорби поет ему песнь, состоящую из десятков и тысяч голосов. Метку остро покалывает, как будто кто-то водит по ладони кинжалом. Однако Морриган не отступает. Девин сухо думает: уж точно не ему быть достойным сосудом для эльфийской мудрости, — и широким жестом предлагает ей вступить в воды. Оказавшись спустя каких-то пять минут в Скайхолде, за сотни лиг от храма Митал, Девин думает, что те, кто пытается восстановить элувианы, не такие уж безумцы.

***

В его покоях удивительно пусто и тихо без ставшего привычным присутствия Угря. Постель застелена чистым, кубки на столике у дивана перевернуты, нигде не виднеется отброшенная в порыве страсти часть бардовского гардероба. Девин смотрит на пустую, несмятую постель и думает, что рано или поздно привыкнет, как привыкал до этого.

***

После Источника общаться с Морриган становится даже приятно: открывшиеся ей знания поражают ее, и делится она ими открыто, восторженно. Некоторые могут сотрясти основы мира; Дориан все еще не может до конца отойти от понимания, что Тевинтер всегда лишь пировал на костях. Девин его понимает. Кое с чем смириться нелегко. Морриган говорит, что им нужно воззвать к Митал. Девин потирает лоб и кивает: почему бы, собственно, нет. Это глупо, но они, и так уже тронувшие древний Источник, ничего не теряют. Да и после настоящих эльфов времен Арлатана Инквизитор готов дать шанс практически чему угодно.

***

— После всего этого, Инквизитор, я уже жалею, что не вы выпили из Источника, — досадливо признает Морриган, когда Флемет исчезает в дыму. Общение с аватарой Митал проходит странно: Девин за один короткий разговор умудряется попеременно оскорбить ее и польстить ей. Тревельян, на самом деле, не удивлен: ему сложно представить сущность, живущую хотя бы больше двух человеческих жизней, а Флемет далеко за этими рамками. Девин смотрит на Морриган молча, не произносит «а я говорил», и «а я-то как этому рад», но по кислому лицу советницы видит: его слова в храме она помнит и так.

***

Они возвращаются в Скайхолд вовремя, советники уже прибыли. На спешно собранном совете они докладывают: армия Корифея погрязла в боях и проигрывает, но его самого не видно; основные силы Инквизиции все еще остаются в Арборской глуши; единственная проблема — дракон, и отчасти они в патовой ситуации. — Дракон боле не проблема, — говорит Морриган, а Девина отвлекает… что-то. Это смутное чувство, или ощущение, или- Метка-Якорь на левой взрывается болью и светом, и вдалеке за витражными окнами Девин с ужасом замечает свежую зелень Бреши. Ему казалось, что они уже прошли это однажды.

***

Они добираются до Храма, прорубаясь сквозь демонов; вряд ли Корифей вызвал их намеренно, скорее, это побочный эффект Бреши. Метка горит, и Девин едва удерживает щит. Корифей снова заводит про Создателя и богоподобность, и в сердцах Девин рявкает: — Я пришел сюда не для того, чтобы что-то доказывать! — он прокручивает в руке меч и резко вздымает его к зеленеющим небесам. Когда появляется дракон, и — внезапно — еще один, Девин на мгновение застывает. Земля под ногами откалывается, они взмывают в воздух, и Девин опускается на колено, чтобы не упасть в тряске. Смотрит на свой доспех из темного вулканического золота, сжимает ладонь, заставляя когти клацнуть. «У меня теперь есть настоящий дракон, — думает он неверяще, — и блестящие доспехи. Твою ж мать».

***

Близкий контакт с древней сферой, удивительно, снимает боль в метке. Словно две половинки единого целого складываются в его руках, и на мгновение Девин чувствует себя обманчиво, непередаваемо сильным. Словно он может ткать мир сам по себе. Будто все в его власти. Будто он действительно… отчасти… бог. Однако ему до божественной благодати нет никакого дела — он вздымает сферу как меч и думает: Брешь должна быть закрыта. От спустившийся в ладонь силы у него волосы дыбом встают. Брешь взрывается и схлапывается далеко вверху, и Корифей кричит в отчаянии, падая на колени. Девин опускает на него взгляд. В его руках лишь малая толика того, что закрыло разрыв в Завесе, но и этого хватает: достаточно прочертить золотым когтем маленькую полосу, чтобы внутри магистра открылся разрыв. — Хочешь в Тень? Да подавись, — безжалостно говорит Девин Корифею в лицо, и разрыв выворачивает порождение тьмы и засасывает вникуда. Инквизитор чуть двигает кистью, и разрыв исчезает. Сфера шумно падает на каменные плиты, раскалываясь. И после этого в горах наступает тишина.

***

Жозефина организует празднество в Скайхолде — первое из многих — настолько быстро, что Девин диву дается. Однако он не может не согласиться: праздник сейчас им нужен. Спутники говорят ему вещи, от которых он улыбается, и смеется, и чувствует распирающую грудь гордость; Сэра обещает расплакаться и побить кого-нибудь, возможно, рыжего, если Девин продолжит быть таким милым и говорить про то, что его дом — ее дом, пока она не захочет обратного. Девин кивает, ухмыляясь, а потом приносит ей вина, и они дружно выпивают за прелести Андрасте. Это была долгая дорога, думает он много позже, остановившись у трона и окидывая шумную залу взглядом. Только вряд ли он прошел до ее конца.

***

Так и происходит. Брешь закрыта, Корифей повержен, а проблемы остаются — и все по привычке бегут за решением к Инквизиции. В этом есть какая-то ирония, думает Девин. Теперь одновременно и проще, и сложнее. Проще — потому что он победил. Сложнее — по той же причине; теперь нет единого, понятного зла, с которым нужно бороться. Девин размышляет, едва ли слушая очередного просителя: через сколько лет к нему начнут приходить для того, чтобы решить тяжбы, связанные с землевладением? Он при всем желании не может придумать более скучной и не подходящей Инквизитору темы. Он же, в конце концов, не правитель государства.

***

Приемы. Спасательные операции. Благотворительность. Исследование новых земель. Заговоры. Суды. Борьба с остатками венатори, которых кто-то убедил, что Корифей не погиб. Роль гаранта в мирных переговорах. Время бежит так быстро и незаметно, что только когда Жозефина приносит ему для согласования несколько бумаг для грядущего торжества в честь годовщины победы над Корифеем и закрытия Бреши, Девин понимает, что год действительно прошел. «С другой стороны, — думает он, покачивая зажатой меж пальцев сухой писчей кисточкой, — это также значит, что я год успешно избегал встреч с родителями». В Скайхолд Тревельяны не собирались, слишком долго добираться, но несколько раз на приемах и на крупных церковных праздниках в Вал Руайо Девин едва-едва избегал неудобных столкновений. Создатель, да он лучше с Глорией столкнется, чем с мачехой — и, тем более, с отцом.

***

Нельзя сказать, что он не думал об Угре все это время. Старался не думать, наверное, будет точнее.

***

Они приходят, как обычные посетители. Через главные ворота вместе с остальными — просителями, гонцами, пилигримами. (Девин удивлен, когда узнает об этом, но Скайхолд действительно становится популярным местом для паломничества; наверное, удивляться ему не стоит.) Вестник как раз разбирает очередное дело, связанное с венатори (своими действиями орлесианский аристократ позволил сектантам забрать в рабы половину деревни на границе), когда из-за портьеры появляется тень Лелианы. Сестра Соловей подходит к Жозефине со спины и шепчет что-то ей на ухо, и Монтилье изумленно вскидывает брови и прелестно улыбается Инквизитору. Если бы суд был закрытым, Девин бы обязательно поинтересовался, что так обрадовало миледи посла, но увы — на них смотрят десятки глаз и слушают десятки ушей. Поэтому он доводит разбирательство до конца, назначает наказание и покидает залу, жестом прося советниц последовать за ним. В приемной миледи посол торопливо раздает приказы помощницам и слугам; Девин прислушивается с любопытством. Жозефина словно готовит небольшой прием… ужин? Для гостей? Довольно важных гостей? Отдельная комната? Согреть воду — долгая дорога? Хотя к Скайхолду все дороги долгие… Лелиана встает с ним плечом к плечу (Тревельян все еще запинается на мысли, что к ней теперь нужно обращаться как к Верховной жрице Виктории) и говорит негромко, позабавлено: — Жози как всегда. Угорь вернулся с вашей сестрой, милорд. Девин застывает.

***

В свои покои Девин поднимается медленно. Какая-то часть его все еще не верит. Открыв дверь, он слышит голоса. Голос, точнее, женский, напряженно жалующийся кому-то. Такой знакомый. На последнюю лестницу Девин вступает с улыбкой. Кейси вышагивает по комнате, тревожно тиская ладони — как всегда, выплескивает эмоции в движение; Угорь, наоборот, оперся на край стола, сложив руки на груди, вытянул скрещенные ноги и не двигается, наблюдая за мечущейся девушкой с улыбкой в уголках тонких губ. Завидев Девина, Кейси замирает и хмурит брови. Окидывает его взглядом с ног до головы. Требует: — Если ты действительно мой брат, покажи мне ее. Метку, — голос у нее чуть ниже, хриплее того, что Девин помнит. Кожа — загорелей, волосы — короче, плечи — шире, черты… Нет, черты не поменялись. Девин, не разрывая с девушкой взглядов, медленно задирает рукав камзола. Правый. Кейси подходит ближе, берет его за руку, прослеживает пальцами косой шрам на тыльной стороне кисти. Поднимает голову и улыбается. — Не думала, что когда-нибудь увижу тебя, — она одергивает рукав и прикладывает к его кисти свою — с похожей, чуть более аккуратной отметиной. — Значит, Инквизитор, да? Да еще и победитель? В Орлее долго ходили слухи про обольстительного марчанского рыцаря на балу Императрицы. — Я старался. Значит, Орлей? — улыбается Девин. Кейси обнимает его за шею и подтягивается на носках, чтобы прошептать на ухо: — Бери выше — университет, — Тревельян кладет руки ей на пояс, чтобы подстраховать, и Кейси толкает его локтями. — Вымахал тут на церковных харчах, ты!.. Она не заканчивает — Девин, приложив небольшое усилие, отрывает ее от пола, поднимает в воздух, и Кейси вскрикивает, вцепляясь в его шею. — Создатель, поставь меня на место! — вопит она, утыкается ему в плечо и хохочет. Угорь улыбается и не отводит от них взгляда.

***

Конечно, потом и ее, и Угря тактично уводят слуги: их дорога наверняка была долгой, и оба не откажутся привести себя в порядок. Как бы Девину ни хотелось засесть за разговоры прямо сейчас, это приходится отложить до вечера. К изумлению Тревельяна, все приказы Жозефины складываются в небольшой ужин на троих, накрытый прямо в его покоях. Нечто почти… почти семейное. Без лишних ушей — им даже никто не прислуживает. — Откуда твои люди знают, что это мое любимое блюдо? Ты им сказал? — Кейси с изумлением трогает вилкой какое-то мясное рагу — или как это называется в Орлее. Девин тихо смеется. — Не хочу тебя напугать, но они узнали это как-то иначе. Возможно, это из-за него, — он совершенно не по этикету указывает вилкой на Угря. — Можешь сказать ему спасибо. Или обругать. Кейси смотрит на Угря, солнечно ей улыбнувшегося, с долей подозрения. — Спасибо, — произносит она вежливо. Хочет добавить что-то еще, но качает головой и приступает к еде. Девин этому рад: обед ему сорвали церковники, и есть пока он хочет больше, чем общаться.

***

Ужин оказывается выше всяких похвал. Когда за десертом Тревельяны разговариваются — в основном, припоминая друг другу их общее прошлое, — Угорь откладывает приборы, окидывает взглядом пустой стол и вежливо говорит, что позовет слуг, чтобы они убрали. Девин кивает ему и провожает взглядом. (Вовсе он не пялится на кое-чью задницу; скорее, раздумывает — верить ли интуиции или нет. Интуиция говорит, что Угрю в их обществе кошмарно неловко.) Они с Кейси остаются за столом вдвоем. Сестра подпирает ладонью щеку и сдувает с лица непослушную рыжую прядь. — Я думаю, нам надо поговорить, — она ухмыляется, — Вестник Андрасте. Создатель, мой брат — избранный! Девин смеется. — Есть небольшие особенности, — он забирает со стола кувшин с горячим травяным чаем — привык уже обходиться без вина. Кейси захватывает их кубки и тарелку с фруктами, и они пересаживаются на диванчик. — А я хочу знать, как сложилась твоя жизнь. Как ты попала в университет без поддержки семьи? Без денег, почти что без фамилии? Я думал, это невозможно. Он разливает чай, отдающий мятой, по кубкам, и протягивает один Кейси. Та берет и в ответ протягивает кулак. — Дракон-магистр-наг? — предлагает она. Девин смеется и тоже сжимает кулак. На счет три они распрямляют пальцы. Наг бьет дракона, Инквизитор выигрывает, и Кейси в досаде показывает ему язык.

***

— Значит, нашла спонсора, — Девин качает оставшийся в кубке отвар. — Ничего… такого, я надеюсь? Кейси машет рукой. — Он старый и скучный чудак, который на старости лет захотел увековечить свое имя с помощью огромного труда о животных Тедаса. Хоть тщедушного паренька, хоть рыцарку с соответствующим опытом — он бы кого угодно поддержал. Никто просто не брался, это огромная работа. — Знаю я этих… старых и скучных, — бурчит Инквизитор, вспоминая историю Вивьен. Сестра смеется. — Не веришь — спроси… — она запинается и с меньшей уверенностью заканчивает, — Угря? Кажется, ты знаешь его под этим именем? — А ты? — щурится Девин. — При мне он представлялся как минимум шестью разными, — вздыхает Кейси. — Только не Угрем. В один день мне кажется, что я его знаю, в другой — что это совершенно новый человек. — Барды, — пожимает плечами Тревельян. Кейси мимолетно хмурится. — В общем-то, мне больше нечего рассказывать, — она заглядывает в кубок. — Угорь помог мне собрать все бумаги и материалы для моей промежуточной работы, включая образцы тканей, костей и когтей, ее одобрили в университете, спонсор согласился дать мне небольшой отпуск, чтобы посетить семью… И вот я здесь. Мне начинать спать с кинжалом под подушкой? — Ты же жила в Орлее. Неужели еще не вошло в привычку? — шутит Девин, удобнее складывая ноги на диване — они оба скинули обувь и забрались на сидение с ногами. Сестра фыркает. — Я не принимала участия в Игре, в отличие от тебя, братец. Твоя очередь, — она тянется к нему, чтобы положить ладонь на локоть, и глаза — серьезные-серьезные. — Начни, пожалуйста, с того момента, когда отец внезапно объявил, что ты решил вступить в Орден. Нам даже не дали толком попрощаться. — Ну, предположим, ничего я не решал… На тот момент, — Девин невольно расплывается в ухмылке, и Кейси бросает взгляд на знамя Инквизиции, висящее над камином. И тоже улыбается. Продолжить Девин не успевает: внизу хлопает дверь, и слуги торопливо принимаются за уборку. Грязная посуда и даже стол исчезают за считанные минуты, свечи обновляются, а в камине трещит свежее полено. При слугах Тревельяны переключаются на негромкое обсуждение результатов последнего Большого Турнира. Девин замечает, что Угорь вернулся вместе со слугами и сейчас старается слиться с каменной кладкой у лестницы, и поворачивается к агенту. — У тебя нет никаких срочных поручений? — спрашивает Вестник. Угорь, встрепенувшись, пересекается с ним взглядом и отрицательно мотает головой. — Присоединяйся. Судя по всему, охотиться на феникса было весело? — Не то слово, — вежливо улыбается агент и подчиняется. Оглядывается — однако слуги уже забрали лишние стулья, и в отсутствие альтернатив он опускается на край застеленной постели. Девин мимолетом смотрит на диван между ним и сестрой; да, действительно, сесть сюда было бы не слишком… прилично. — Сложнее было убить его, не затронув шкуру, и освежевать потом, — бард тихо смеется. — Ваша сестра отлично свежует — это не слишком скучный комплимент? — «Ваша»? — бормочет Кейси в кубок, отпивая. Снова поворачивается к брату. — Итак. Храмовники? Ч… Угорь так мне толком ничего и не рассказал. — Было бы странно, если бы он тебе рассказал что-то помимо очевидных фактов. И что это было не мое решение, — Девин отставляет кубок на столик, чтобы растереть метку — после взаимодействия со Сферой она кажется почти уснувшей, и гораздо быстрее успокаивается после закрытия разрывов, и вот это ощущение — оно больше похоже на нытье в обычных шрамах. Кейси переводит взгляд с него на Угря и обратно. Улыбается. — Все еще не научился толком доверять своему сердцу, да? — мягко говорит она. — Что бы ты ни говорил, Глория с ее методами была не права. Девин продолжает потирать метку; взгляд застыл на отблесках камина на ковре. — Может быть, — тянет он медленно. — Зато кто сейчас Инквизитор с самой Императрицей Орлея в должниках? Может, Гил? Или тот кузен, чье имя я постоянно забываю? Он переводит взгляд на Кейси, вопросительно изгибает бровь. Сестра закатывает глаза. — В такие моменты я верю словам отца, что ты все-таки сводный, — она качает головой. Девин застывает. — Ты нашел свою родную мать? Наверное, силами Инквизиции можно даже мертвого найти, не то что какую-то двадцать лет назад исчезнувшую женщину. Девин бросает быстрый взгляд на шпиона. Тот не показывает особого… удивления, и, отмечая это, Инквизитор мысленно хмурится. — У меня есть друг в Тевинтере, некромант. Он может дальше больше, чем найти, — неуклюже шутит он. Глубоко вздыхает. — Это была одна из дочерей графа Рекасси. Ее звали Сильвия, и граф отправил ее налаживать торговые связи в Вольную Марку. Она открыла магазин в Оствике, стала инициатором большого количества удобных для Рекасси договоренностей… А потом наш с тобой отец решил, что мачехи ему мало и что он хочет повеселиться на стороне, — Кейси презрительно морщится, но ничего не говорит, отпивая чая. — И ему повезло, что мы в итоге родились примерно в одно время. И что Сильвия смогла полгода притворяться «больной» и почти не покидать выкупленного поместья. И что вообще захотела… а не избавилась. Потом, конечно, вести о болезни дочери дошли до графа, и он попросил ее вернуться. Ты украл его черновики и пришедший ответ моей матери, — на последних словах Девин поворачивается к Угрю, и тот кратко кивает. Кейси тянется к брату, сжимает ладонь на плече в жесте поддержки. — У тебя слишком официальный голос, чтобы предположить, что она жива, — вздыхает сестра. Девин ровно улыбается ей. — К сожалению. Это нелепо: успешно обманывать семью, вести дела в положении, скрытно поддерживать контакт с нашим отцом… И, судя по всему, не доехать до родного поместья какие-то несколько лиг. Предположительно, на них напали виверны. После зимы твари особенно голодны, — Девин пожимает плечами и снова берет кубок. Отпивает — чай остыл. — Но хотя бы знать о ней — уже неплохо. Я видел портрет. Если художник не польстил, Сильвия была красивой женщиной. Он смотрит поверх кубка на Угря и констатирует, стараясь не звучать зло: — Ты все это знал, не так ли? Кейси, встрепенувшись, непонимающе смотрит то на одного, то на другого. Угорь легко пожимает плечами. — Отчасти я подозревал, — признается он. — У Рекасси есть картинная галерея с портретами всех членов семьи. У них проскальзывала твоя рыжина. Кейси возмущается: — Подозревал — и не сказал? Да как так можно?.. — И когда ты понял, что мы не близнецы? Это было до того, как я дал тебе задание, или после? — вполголоса интересуется Инквизитор, ставя кубок на столик чуть жестче, чем нужно. Кейси кашляет, вмешиваясь. — Я сама ему сказала, — сообщает она твердо. — Что, прости? — ошеломленно смотрит на нее Девин. — Мы на крови поклялись не рассказывать наши секреты! — Чужим не рассказывать, — краснеет Кейси. — Но Ч… Но Угорь-то свой! Девин устало трет лоб. «Откуда ты это взяла?» — хочет спросить он, но даже в мыслях это звучит грубо. — Перед сестрой-то можешь не притворяться, милорд Инквизитор, — сдержанно улыбается ему Кейси, толкая в бок. — Я знаю, что вы возлюбленные. Я рада за тебя, братец. Девин прикрывает глаза ладонью и смеется — отрывисто, отчасти, может, невесело. — Я знаю, как ты любишь видеть то, чего нет, — говорит он, не отрывая от Тревельян взгляда из-под пальцев, — но мы любовники, а не возлюбленные. Тебе не надо объяснять разницу, сестренка. Он не смотрит на Угря — не видит смысла. Чем меньше ты обо мне знаешь, тем легче будет потом забыть. Угорь опасно приблизился к черте, когда ложь ему уже не поможет. Кейси выпрямляется, хмурится. Пальцы сжимаются на кубке. — Честер, — произносит она медленно, — если мой брат сейчас не лжет мне в лицо, то почему тогда ты сказал мне, что Инквизитор — твой возлюбленный? Девин жмурится и старается не смеяться; вот она, кара. Честер, значит. — Если быть точным, я этого не говорил, — осторожно отвечает Угорь. — Ты сама сделала такой вывод, а я просто… не стал… тебя поправлять. Мы действительно были… неоднократно близки. Возлюбленный, любовник — какая разница? В руку Девину тычется теплый кубок, и он не глядя берет его. — Ах ты обманщик! — диван вздрагивает от того, как резко Кейси соскакивает с него. По комнате разносится быстрый топот двух пар ног. — Сволочь! Я! Тебе! Поверила! Столько всего выболтала! Сердце открыла, другом назвала! А ты мне врал все это время?! А твой перстень?! Не может быть у какого-то барда такого перстня! — Потому что это мой перстень, — вставляет Девин. Он все еще закрывает ладонью глаза — от идиотизма ситуации, доверчивости собственной сестры и непередаваемой наглости Угря ему почти стыдно. Кейси рявкает: — Он тебе только на безымянный налезет, а такие не носят на безымянных! Исподнее Андрасте, а ну стой, паршивец! Что-то падает; Девину даже не жаль. — Кейси, одно твое слово — и я отправлю его вместе с кортежем Верховной Жрицы Виктории, — повышает он голос, — и он будет до конца своей жизни петь Песнь где-нибудь на задворках Орлея. Или в Андерфелсе. Или еще дальше. Ее Святейшество поймет и поддержит. На языке — горечь досады и недовольства. Инквизитор отнимает ладонь от лица. Кейси замирает посреди комнаты, тяжело дыша и сжимая кулаки, а напряженный Угорь прижимается спиной к закрытым витражным дверям, ведущим на балкон, и неотрывно (испуганно?) следит за разъяренной девушкой. Тревельян сдувает с лица выбившуюся прядь, бросает на Угря быстрый взгляд и цедит Девину: — Даже если ты убедишь Ее Святейшество… Он маг. Она как будто пытается точно так же ранить его, выкладывая самую тщательно оберегаемую правду. — Мне не нужно ее убеждать, — Девин невольно устраивается, как на троне — спускает одну ногу на пол, вторую закидывает на колено, а пальцы соединяет в замок. — Она пока еще мой тайный канцлер, и этот приказ она выполнит с радостью, поверь. Кейси таращится на него в изумлении, и Девин добавляет: — К тому же, Лелиана планирует сделать служение в Церкви открытым для всех — людей, гномов, эльфов, тал-васготов… Магов и немагов. Он станет прекрасным примером. Первый маг в Церкви, представь? — И ты правда готов сделать это только по одному моему слову? Отправить своего любовника служить Церкви? — Кейси смотрит на него ошарашенно. Девин в фальшивой задумчивости вскидывает взгляд к потолку. — Своими действиями он не только предал твое доверие. Если ты спрашиваешь меня как Инквизитора, — говорит он медленно, четко выделяя слова, — то я бы его, наверное, казнил. Информация, которой он владеет, опасна и для тебя, и для меня, и даже для нашей семьи, будь она неладна. Он показал, что склонен к нелояльности и утаиванию. Нельзя оставлять в живых свидетелей. Он думает про эльфийку, которую подставила Бриала, про голого капитана шевалье в постели Вальмонт, про главу отряда наемников, матерящего Гаспара. Опускает взгляд на сестру — и смягчает улыбку. — Но если ты спрашиваешь меня как Девина, то я безусловно предпочту пару лет под крылом Ее Святейшества и отдаленный приход. Возможно, для него это будет даже безопасней — о том, что мы были любовниками, знает половина Скайхолда. Что с ним будет, когда место станет вакантно? Кто захочет поохотиться за секретами, в которые он посвящен? Теперь Угорь смотрит на него, а не на его сестру, Девин замечает движение. Кейси трясет головой, демонстрирует барду грубый жест, который тот вряд ли замечает, и возвращается к дивану. Смотрит на Девина сверху вниз. — Ты говоришь совсем как она, — Тревельян берет его руки в свои, и невольно Инквизитор замечает: ее ладони теплые и не такие уж изнеженные. — Никогда не хотела, чтобы ты стал таким же. Говорил при… при любовнике такие… жестокие вещи. — У него на руках все еще мой перстень, — напоминает Девин, глядя сестре в глаза. — Если он действительно захочет — сможет сбежать и спрятаться. На какое-то время, как минимум. Все, что его удерживает — его собственная добропорядочность и… личная заинтересованность. Глория никогда не положилась бы на чужую добропорядочность. — И тем не менее, ты продолжаешь, — вздыхает Кейси. Снова усаживается на диван, только теперь не у противоположного подлокотника, а вплотную, утыкаясь Девину в бок и позволяя обнять ее за плечи. — Может, и правда дать тебе побыть мстительным старшим братом? Я теперь не знаю, что правда, а что нет. Честер, Угорь-Аnguille, виконт Лион де ла Фэлес, Эдмуа, еще несколько имен — что из этого? Ничего? Я год общалась с… с кем? Девин наклоняется к рыжим волосам и тихо шепчет: — Он признался мне, что он маг, только когда обстоятельства сложились так, что незнание ставило меня в опасность. И для меня он всегда был Угрем. Возможно… — он поднимает испытующий взгляд. Парень вряд ли слышит его шепот, но все равно смотрит на них твердо, без эмоций, без сомнений, — хотя, возможно, это очередная маска. Для Девина она отдает отчаянием. Вестник нехотя заканчивает: — Может быть, он доверил тебе больше, чем ты думаешь. — А мог и придумать все это, чтобы я охотней говорила о тебе, — бурчит Кейси, скрещивая руки. Голос Угря, громкий и бесстрастный, разрезает комнату. — Я могу быть свободен, милорд? — бард отталкивается от стекла и выпрямляется, складывая руки за спиной и расправляя плечи. Девин разводит руками и снова приобнимает сестру. — Как хочешь. Я задолжал Кейси историю Вестника, можешь остаться. — В таком случае — милорд, — Угорь склоняется в коротком куртуазном поклоне, — миледи, — в еще одном. — Доброго вечера. Он уходит, и спина у него идеально прямая. Внизу хлопает дверь. Девин слегка толкает Кейси и кивает на постель. — Останешься у меня или пойдешь к себе? Насколько я знаю, Жозефина выделила тебе комнату. Кейси вздыхает и качает головой. — Останусь. Мало того, что не знаю, куда идти, так еще и теперь, — она поводит плечами. — Как будто из паутины гигантского паука выбралась. — Барды, — повторяет Девин, усмехаясь по привычке. Кейси мнется и наконец тихо спрашивает: — Как думаешь, он остался и подслушивает внизу или?.. Девин перемещается к кровати, на ходу стягивая с плеч камзол. — Честно говоря, не знаю, — признается он. — Угорь достаточно хорош, чтобы сделать это незамеченным. С другой стороны, ты так его отчихвостила, что я бы на его месте пошел и напился. Но точно бы не оставался и не подслушивал дальше. Они оба остаются в штанах и нижних рубашках, усаживаются у изголовья постели, укутавшись для уюта в одеяло — совсем как детстве, думает Девин тепло. — Если ты теперь такой же засранец, как твоя Глория, — Кейси на всякий случай затыкает его жестом, показывая, что не закончила, — то почему так легко поверил мне? Может, я использую потом твои слова против тебя же. — Есть много причин, — задумчиво отвечает Девин. — Некоторые сугубо рациональные: твои слова о неучастии в Игре можно проверить; у тебя, судя по всему, не слишком заинтересованный покровитель, значит, если ты начнешь распространять слухи, то твой голос вряд ли будет замечен; в конце концов, тебя мгновенно выдаст специфичность и точность формулировок. Но это… не главное. Наверное, я поверил, потому что, в отличие от Глории, я даю людям вторые шансы. А ты еще свой первый не истратила. — Ну спасибо, — смеется Кейси. — Ну так что, Вестник? Девин подтягивает колено к груди. — Тебе рассказать хронологически или забежать вперед? Назад, то есть, — поправляет он сам себя. — Я полгода не помнил, что произошло на Конклаве, пока не произошло… кое-что из рук вон выходящее. — Давай хронологически. Начиная с храмовников, — напоминает Кейси, находя его руку под одеялом и крепко сжимая.

***

— Думаю, во мне слишком много от Сильвии, — тихо признает Девин. — И если поначалу для отца это было утешением, то потом стало раздражающим напоминанием. Что он упустил. Кого он упустил. Кейси укладывает голову ему на плечо, но Тревельян не смотрит на сестру. — Никогда его не пойму, наверное. Но… поэтому он отправил тебя к храмовникам? С глаз долой — из сердца вон? — Кейси качает головой, потираясь о него виском. — Странно он любил эту женщину. — От любви до ненависти… — Девин иронично усмехается. — Любовь часто принимает странные формы.

***

Они говорят ночь напролет. Приходится даже встать за кувшином и кубками, но когда за окнами разгорается рассвет, Девин все равно почти что теряет голос.

***

Утром их не беспокоят, и Девин, застегивая камзол, думает: подсказал ли кто-то (черноволосый, отверженный…) Жозефине или нет.

***

После завтрака голос не появляется, и Инквизитор вынужденно хрипит миледи послу, что сегодняшние встречи придется перенести. Та кивает, и смех застывает в уголках ее губ. — День молчания, теплое молоко с медом и коньяком вечером — и все будет в порядке, — со знанием говорит Жозефина, улыбаясь. — Я могу провести для леди Тревельян небольшую экскурсию по Скайхолду. Побыть… вашим голосом. «Если вас не затруднит», — беззвучно шевелит губами Девин.

***

Экскурсия занимает почти весь оставшийся день, и к вечеру Девин признает: его сестра и его советница спелись. Хотя, наверное, надо быть полным сухарем, чтобы не поддаться на очарование Монтилье.

***

Вечером они снова ужинают в покоях Инквизитора, теперь вдвоем. Кейси выглядит рассеянной, задумчивой и — снова — отчасти грустной, подперев подбородок рукой и бесцельно пялясь на красивое пирожное. — Опять мое любимое, — наконец, вздыхает она и берет в руки маленькую ложечку. — Он пытается так извиниться, что ли? Девин цедит то самое молоко (коньяка там, кажется, один к двум, не меньше) и тихо отвечает: — Не обязательно, — его уже хватает на короткие фразы, но он старается не перенапрягать горло. Кейси опять вздыхает. — Мы можем обменяться имеющейся у нас информацией об… этом лживом подонке, — предлагает она. — Может, найдем что-то общее, о чем он не соврал… Или соврал нам двоим. Уже что-то. Девин, даже не задумываясь, отрицательно качает головой. — Я пас, — он смотрит на пламя в камине. — Это неэтично. Захочет — расскажет. — Значит, в лицо мне врать этично? — взрывается Кейси. Опускает ложечку, закрывает глаза, выдыхает. Говорит почти спокойно. — Девин, пойми, пожалуйста. Даже отбросив мою обиду. Я же не дура. Я могу быть иногда излишне романтичной, и даже наивной, но я не дура. То, как он улыбался, когда речь заходила о тебе — это нельзя сфальшивить. Я ему только из-за этого и поверила. Ничего не понимаю. — Хочешь обмануть других? — Инквизитор ухмыляется. — Обмани себя. Кейси растирает лицо ладонями. — После побега я все время была одна. Мне не с кем было толком поговорить по душам. И тут приходит он и… и… Обманывает меня с самого начала, — она трясет рыжими волосами. — А казался таким понятным… и близким. Девин тихо смеется. — Со мной он, кажется, был искренним, — он улыбается. — Насколько может. Еще хуже, поверь. Кейси вскидывает голову. — Ты так мне и не рассказал, что между вами было, — вспоминает она. Девин делает страшные глаза. — Это личное, — шепчет он. И постукивает себя пальцами по горлу, намекая, что долго говорить все равно не может, но сестру это не убеждает. — А все-таки? Если коротко? Просто я не знаю, добавлять ли к «лживому» еще что-нибудь оскорбительное, — сознается она. Девин задумывается, пытаясь облечь в слова то сложное, что у них было. За столом повисает тишина. Наконец ему кажется, что он нащупал нужное. — Его сгубило любопытство, — произносит Девин медленно, потирая подбородок. — Сначала мне казалось… что мы хотим одного. Ничего серьезного. Но ему стало интересно… А потом было уже поздно. — Хорошее описание, — деревянно смеется Кейси. — Вижу знакомые мотивы. Они переглядываются, и Кейси тихо говорит: — Ты тоже глубоко внутри… не хотел, чтобы это было несерьезно? Девин не отвечает.

***

Угорь находит его сам: подгадывает время, когда Девин занят инквизиторскими делами в своих покоях, а Кейси увлечена библиотекой Скайхолда и последним проектом Миневы. Девин слышит, как открывается и закрывается дверь, слышит шаги по ступеням и откладывает в сторону совершенно неинтересное письмо — результат работы «Быков», оказавших некую помощь одной аристократке и не оказавших оной услуги ее соседу. Угорь останавливается напротив — идеальная осанка, темный доспех, новый, темно-красный шейный платок. Так становится заметно, что за время путешествия он слегка загорел. — Нам надо поговорить, милорд, — голос барда сухой, но тон мягкий: это не требование, а прошение. Девин кивает, закрывает чернильницу и встает из-за стола. Под отчасти изумленным взглядом Угря он обходит стол и присаживается на край с другой стороны — так между ними меньше ярда. — Я тоже так думаю, — Девин опирается ладонями на столешницу. — Кто начнет? Угорь щурится, непонимающе наклоняя голову. — Хотите уведомить, что в моих услугах больше не нуждаетесь, и место любовника при Инквизиторе вакантно? — спрашивает он ровным тоном. Девин тихо смеется, узнавая свои же слова — злые, жгучие даже чужим голосом. — Нет, — отвечает он быстро, качая головой, — и называть это услугами… Как-то слишком цинично даже для меня. — А чем это тогда было для вас? — вежливо уточняет шпион. Девин отвечает не задумываясь; у него был целый год, чтобы подумать об этом. — Тем же, чем и для тебя, — он наклоняет голову. — А чем это было для тебя? Угорь вздыхает. — Это прекрасный уход от прямого ответа, милорд. — Мы уходили от этого два года, — не сдерживает усмешки Девин, — можем поуходить еще пару лет. В комнате повисает молчание. — Мне казалось, — наконец, говорит Угорь осторожно, — что вы… мной недовольны. — Только как брат, слишком сильно переживающий за любимую сестру, — честно пожимает плечами Тревельян. — Свою работу ты выполнил идеально: ты нашел Кейси, она в Скайхолде, жива, это не помешало ее учебе… Насколько я могу судить. А то, что ты ее обманывал и потерял в итоге ее доверие… Я хотел бы вмешаться, но все-таки не могу. Жаль, конечно, но это между тобой и ей. Угря это, кажется, не так уж сильно успокаивает. Он настойчивее обычного. — Жаль? — Теперь я думаю, что ей не помешает телохранитель, — неохотно поясняет Девин. — Хотя бы до окончания обучения в университете. Просто для моего спокойствия. Придется выделять нового человека или отдавать эту задачу Лелиане, или «Быкам», или… — Инквизитор обрывает собственные рассуждения. — Было бы проще, если бы это был кто-то, ей знакомый. Ты отлично справился в прошлый раз. Справился бы и сейчас. Но… — Девин качает головой. — Кейси не оценит, скажем так, и я ее пойму. Угорь молчит. Тишина тяжелая, но хрупкая. — Зачем? — спрашивает Девин осторожно. — Зачем ты убедил ее, что мы больше, чем любовники? — Я не говорил ей такого, — хмурится Угорь. — Она… — Она предположила, и ты не отрицал, — кивает Девин. — Это удобно, если хочешь узнать побольше: просто не мешай человеку обманываться, и он сам все выдаст. Я понимаю. Но ты сам сказал, что нам лучше знать друг о друге как можно меньше, чтобы возможное расставание было легким. Как-то это… не сочетается. Угорь отводит взгляд в сторону и ничего не говорит. Молчание затягивается. — Мне тоже хотелось узнать тебя получше, — отстраненно замечает Девин. — Какая у тебя семья, где ты вырос, почему стал бардом. Как узнал, что ты маг. Как учился. Кем был тот дух в Тени, с которым ты говорил на орлесианском. Кто оставил тебе этот шрам, в конце концов. Но ты сказал не лезть в твою жизнь, и я не лез, — Вестник смотрит на агента пристально. — А ты со своей стороны делал совсем другое. — Я бард, — напоминает Угорь кратко. — Раскрывать свои секреты в моем ремесле… опасно для жизни. Девин массирует виски. «Лезть в чужие без спросу, вообще-то, тоже», — хочет сказать он. «У тебя просто проблемы с доверием», — и это. «Ты хочешь, чтобы я тебе открылся, но твои чувства при этом были в безопасности», — тоже. «Что же с тобой случилось раньше?» — Ладно, — сдержанно кивает он. — Как мне к тебе обращаться? Все так же, Угорь? Парень прерывисто вздыхает. — Можно Честер, но… Если мы одни, — говорит он едва слышно. — Вы действительно планировали отправить меня с кортежем Ее Святейшества? — Ради твоей безопасности я взял тебя в Свистящие пустоши. Думаешь, если бы тебе что-то угрожало, не спрятал бы в Церкви для твоего же блага? — Девин вскидывает бровь. — Не сказал бы, что там особо безопасней, — осторожно замечает Угорь… Честер. — Зато или на виду, или в глуши, где незаметно не нападешь, — отрубает Вестник. Честер вздыхает. — Вы хотите, чтобы мы оставались любовниками? Или только друзьями? Или никем? — наконец, спрашивает он прямо. Девин задумывается, но ненадолго. — Как любовник ты меня вполне устраивал, — кивает он. — Тогда как насчет… — Честер прикладывает ладонь к груди, приминая платок и открывая взгляду шею. Девин скашивает глаза на песочные часы с краю стола, песок в которых перебежал вниз больше чем наполовину. — У меня осталось десять-пятнадцать минут свободными, а я еще не закончил с корреспонденцией, — отвечает он коротко. — Не сегодня, боюсь. Честер медленно кивает, поднимая платок обратно. Он уже поворачивается к дверям, когда Девин добавляет: — И ты так и не ответил, зачем ты ввел мою сестру в заблуждение. Я не слишком горю желанием делить с тобой постель, пока не узнаю причину. Честер ничего не отвечает.

***

Девин говорит о ситуации с тайным канцлером. Конечно, Инквизитор не сообщает Лелиане все, обходится общими формулировками: ему будет спокойней, если за его сестрой посмотрит кто-нибудь доверенный (и, возможно, наладит связь с Инквизицией после завершения обучения — специалист по диким животным им всегда пригодится), но Угорь для задачи больше не подходит. Лелиана кивает и вздыхает: — Как всегда. Девин уверен: если сестра Соловей захочет, она узнает подробности еще до заката. Скорее всего, она их узнает. Через несколько дней Лелиана сообщает: у нее есть несколько подходящих кандидатур на выбор. Кейси тратит целый день, выбирая между досье — и в итоге останавливается на смуглой кудрявой ривейни. — Она единственная из всех нашла меня, чтобы поговорить, — объясняет Тревельян за ужином. Голос у нее полон энтузиазма. — Хотела узнать, чего я ожидаю от защитницы, с чем той придется столкнуться. Спросила, в чем проблема с Угрем. Очень… тактично. Но прямо. Кажется, они друг друга знают, — она улыбается. — Мне не помешает кто-то, кто не боится сказать правду в лицо. — Ауч, — замечает Девин вполголоса. — Слышал бы он. — А еще она здорово обращается с луком и ножом. Почти как долийка, — Кейси мечтательно облизывает ложку. Учитывая, что сестра сейчас, скорее всего, представляет какую-нибудь освежеванную тварь… Девин думает, что семья у них и правда весьма эксцентричная.

***

Угорь находит его спустя пару дней, поздно вечером, во время очередного приема, когда Девин, устав от духоты в зале (и новоприбывших гостей, которые явно переборщили с парфюмом), выходит ненадолго освежиться в Скайхолдский сад. Сейчас в галереях тихо и темно — ветер затушил факелы, — и приближающаяся гибкая фигура похожа на призрак. Эхо от четких шагов слабо разносится по галерее. Они за поворотом от дверей в залу, поэтому Девин не беспокоится о том, что их могут заметить. Он молча смотрит на приближающегося барда, все так же опираясь на каменные перила. — Позволите, милорд? — Угорь останавливается на почтительном расстоянии, и Девин кивает в ответ. Глаза уже привыкли к темноте, поэтому в свете лун ничего не стоит разглядеть бесстрастное лицо шпиона. — Вы хотели знать, почему я… сделал то, что сделал. Девин снова кивает, не отрывая внимательного взгляда. Бард переводит дыхание. — Когда Кейси сделала из моих слов неожиданный вывод, я растерялся, — признается он. — И решил, что если начну объяснять ситуацию, то пошатну ее доверие. Оно мне… нелегко далось. Я организовал наше знакомство так, чтобы ваша сестра не узнала о моей связи с Инквизицией. Не сразу, как минимум. Когда пришло время открыться, я… Мне надо было сделать мотив более личным, чтобы сгладить впечатление. Чтобы объяснить, почему Инквизитор доверяет мне настолько деликатные поручения и почему я не рассказал ей все с самого начала. На тот момент мне казалось, что эта импровизация от чужих слов… что этот риск оправдан. Я… Угорь вздыхает и тише заканчивает: — Я был вынужден поддерживать легенду. В какой-то момент это стало больше, чем предыстория, которой я следовал. Больше, чем задание Инквизитора. Мне жаль. — Думаю, о последнем стоит знать и Кейси, — мягко намекает Девин. Угорь вздыхает еще тяжелее. — Смею предположить, что ваша сестра попытается надрать мне уши, едва завидев? — бард едва заметно морщится — видимо, не первый раз; неудивительно, учитывая темперамент рыжей Тревельян. — Скорее всего, она уже остыла, но… не могу обещать, — признается Девин. — Также я смею надеяться, что после признания вины меня все же не отправят служить Церкви? Я не слишком хорошо знаю Песнь, — в тоне Угря прослеживается и толика издевки, и доля неуверенности. Девин позволяет себе тихий смешок. — Нет, не отправят. Ты долго будешь это мне припоминать, да? — бормочет он. Фыркает. — Ладно, я заслужил. Угорь слабо, едва заметно в темноте, улыбается. Он опасливо шагает ближе, в любой момент готовый отступить, и Девин жестом разрешает ему встать рядом. Угорь… Честер облокачивается на перила плечом к плечу с Инквизитором. — Это был долгий год, — тихо признает он, вместе с Девином смотря на темный молчаливый сад.

***

Одним из вечеров Честер появляется в покоях Вестника, растрепанный и с ярко-красной щекой — след пощечины грозит вылиться в синяк, — однако сдержанно сообщает: — Ваша сестра сказала, что в течение следующего полугода не хочет меня видеть, но я прощен, — он трет пострадавшую скулу и бурчит: — Еще и Пичужку сманила. Девин старается не смеяться. В эту ночь они снова, как год назад, делят постель — но оба, выжидая подходящий момент, чтобы перейти к чему-то более серьезному, умудряются заснуть. С утра им отчасти неловко. «Зато выспались», — шутит Честер.

***

Вскоре Кейси отбывает обратно, и Девину кажется, что вместо двух недель у них было два дня. Или два часа. С одной стороны, он уже скучает по сестре; с другой — теперь у них есть надежный канал для обмена письмами, и оставшиеся месяцы обучения в университете не будут для Тревельян такими же одинокими.

***

Поначалу бард приходит к нему раз в пару дней. Ему всегда не по себе в первые минуты — он хорошо скрывает свою неловкость, но Девин верит интуиции. Словно Честер боится, что в любую их встречу Инквизитор все же бросит, что в услугах агента больше не нуждаются. Однако Честер не затрагивает этой темы в разговорах, и Девин… просто решает дать ему время. Он и сам не замечает, когда любовник начинает появляться в его покоях почти каждый вечер. И что иногда до секса так и не доходит, и они просто засыпают бок о бок в одной постели.

***

Когда Девин с Сэрой сидят в таверне, никем не узнанные, и делятся новостями, Тревельян краем уха улавливает, что кто-то за соседним столом пьяно говорит об Инквизиторе. К сожалению, Сэра тоже это слышит — и ржет до икоты: многие, оказывается, отметили, как плодотворно влияет на настроение Вестника вновь появившийся любовник. Девину отчасти стыдно. Отчасти.

***

К Дню Лета Инквизитор готовится посетить Орлей. Это длинная официальная поездка — с посещением нескольких городов и деревень, приемами у высокопоставленных дворян, балами, охотами, церковными служениями… Когда Жозефина заканчивает вдохновленно перечислять, что ждет Инквизитора, Девин вздыхает. — Я согласен пойти на ближайшего дракона, — он поворачивается к Каллену. — Нет никаких новостей? Главнокомандующий, смеясь, отрицательно качает головой; отказ от лириума точно пошел ему на пользу — хотя бы перестал быть таким серьезным.

***

Помимо кортежа Инквизитора сопровождает часть «Быков» вместе с самим Быком. Где-то в районе Монтсиммара к ним обещает присоединиться Сэра: Рыжим Дженни не помешает маленькая помощь от большой Инквизиции, которой три-четыре лишних человека в отряде — не число. Девин удивляется, найдя в списках в том числе и Угря. Прошлое их совместное путешествие едва не закончилось весьма скверно. На осторожный интерес Инквизитора Честер отвечает неохотно, хотя Девин намеренно спрашивает тогда, когда у барда самое хорошее настроение — после секса. — Это связано с моим семейством, — парень говорит очень медленно, не то тщательно подбирая слова, не то с трудом выталкивая их наружу. — Я… Он вздыхает. — Я расскажу, в чем дело, когда ситуация приобретет определенность, — обещает он неуверенно, сжимая ладонь поверх веснушчатой груди. Девин думает, потираясь носом о висок лежащего на его плече любовника: это определенно шаг вперед.

***

Девин думает: после этого «путешествия» Бурая Трясина кажется замечательным местом, тихим и спокойным. Ходящие трупы, демоны, аввары… Сырость и грязь. Просто мечта. А всего третий прием.

***

Угорь сворачивает в сторону, когда они объезжают озеро Селестин. Девин бросает взгляд на отделившегося от отряда всадника, признает темный капюшон и успокаивает себя: это ненадолго. Где-нибудь у Вал Фермина он к ним присоединится. Тревожное чувство неизвестности это не слишком успокаивает.

***

Инквизитор угадывает: у Угря уходит ровно четыре дня, и он успевает поймать их в Вал Фермине. Шпион приходит к Тревельяну в комнаты вечером, уже освежившийся после поездки, с — удивительно — бутылкой хорошего вина. Девин отрывается от чтения (он не удержался и купил в Монтсиммаре весьма ценную книгу по травам) и вопросительно приподнимает бровь. — Если ты не против, я бы хотел разделить с тобой свой маленький триумф, — Угорь оставляет бутылку на столе. — Я… Он смеется. — Получается, я завязал с бардовской жизнью. Нет, ладно, сделал первый шаг к этому. Виконт Лион де ла Фэлес, через месяц уже вполне настоящий, к вашим услугам, Инквизитор, — Честер склоняется в коротком полупоклоне. Девин откладывает книгу и оглядывается в поисках кубков. — С победой над орлесианской бюрократией, я так понимаю? — он вспоминает, что видел несколько в гостиной, и поднимается с кресла. Эти покои, в отличие от привычных в Скайхолде, состоят из трех комнат: гостиной, кабинета и спальни, и иногда Тревельян думает, что это слишком. А еще тут неудобная кровать. Слишком мягкая. — И над шестью сиблингами, — посмеиваясь, добавляет Честер. Девин застывает в проеме. — Вообще-то их было десять, но бардовская жизнь никого не щадит. — Да, тут без вина не обойтись, — ошеломленно бормочет Инквизитор.

***

Они устраиваются в спальне, у камина. Девин разливает церковное красное по кубкам, перед первым глотком они коротко соприкасаются ими — звук выходит мелодичный, металлически-звонкий. — Пожалуй, стоит начать с того, кем была при жизни виконтесса, — задумчиво начинает Честер. — Она, на самом деле, весьма известная в Орлее фигура… была. Небольшой, но довольно старый род, исключительно умелый в Игре. К сожалению, Эсте Лион де ла Фэлес довольно рано потеряла и мужа, и детей — несчастный случай в горах, говорят. Он делает короткую паузу, хмурясь. — Если я не ошибаюсь в расчетах, ей было столько же лет, сколько и мне сейчас. Ужасно, — он качает головой. — Виконтесса не снимала траур до конца жизни. А чтобы занять пустоту в сердце и не дать тишине опуститься на всегда шумное родовое поместье — и сейчас я ее цитирую, — она решила заняться благотворительностью. Искала и воспитывала сирот. Девин молча слушает, потягивая вино: это, наверное, самый длинный монолог, который он слышал от Честера. Черты лица того чуть смягчаются, когда он говорит о прошлом. — За то время, которое ей отмерил Создатель, она успела воспитать из уличных воришек и попрошаек со всего Тедаса одиннадцать бардов. И очень хороших бардов, не побоюсь это сказать, — Честер усмехается. — Некоторые мои братья и сестры гораздо искусней меня, и только то, что я маг, немного нас уравнивает. А своих настоящих родителей я… — он хмурится. — Почти и не помню. Мне было сколько, шесть, семь, когда дар проявился? Помню, что жил в каких-то трущобах, и что очень испугался, когда с пальцев начали ни с того ни с сего слетать искры. Боялся возвращаться домой, долго околачивался у рынка, пару дней точно. Воровал, конечно. В какой-то момент заметил статную леди в черном платье, попытался стянуть у нее кошелек — и стянул, но попался. А когда она вместо того, чтобы позвать стражу, предложила мне… Конечно, я согласился с ней пойти, — бард делает глоток вина. — По бумагам я теперь урожденный Киркволла. Возможно, так и есть. — «Возможно, так и есть»? — не удерживается от смешка Девин. — Знаешь, как сложно получить титул, когда тебя взяли на попечение? — Честер даже приподнимается в кресле. — Со смертью виконтессы род Лион де ла Фэлес прервался, у нее не осталось прямых наследников. Такие титулы в Орлее обычно оставляют на лет на десять — вдруг кто-то да остался в живых? — а потом объявляют выморочным. Между приемными детьми можно было разделить только… а, как это на общем… Богатства? Наверное. Не земли и не возможные доходы от них, а только то, что есть на руках. Но мне повезло, и я нашел, что у Лион де ла Фэлес была дальняя кузина, которая переехала в Киркволл… обеднела и исчезла. И я, оказывается, очень далекий родственник этой кузины, а значит, и виконтессы. Честер так горделиво и плутовато улыбается, что Тревельяну хочется рассмеяться. — И никто не сможет доказать обратное? — спрашивает он. Агент качает головой. — Я учился у лучших, — он приподнимает кубок, отдавая должное — видимо — усопшей аристократке. — Надо признать, было приятно увидеться с братьями и сестрами. Сразу вспомнил детство. Мы учились Игре на живом примере — виконтесса, я уверен, осознанно поддерживала нас в состоянии вечного соперничества. Мы соревновались за ее внимание, за подарки, за… — Честер смеется. — Настоящая Игра, хоть и в миниатюре. Бессмысленная, если посмотреть со стороны, но для игроков все иначе. Это научило нас никому не доверять до конца — даже тем, кого мы считаем семьей. Улыбаясь, он покачивает вино в кубке — но улыбка уже не такая яркая. Девин не прерывает. — Понимаешь, почему так вышло с твоей сестрой? — тише продолжает бард. — Игра учит, что нужно быть осторожным и никому не доверять. Семья — моя семья — учила меня тому же. Мы могли хоть дружить, хоть спать друг с другом, но это не значило, что мы союзники. А для Кейси даже идея о том, что мы с тобой близки… — он качает головой. — Что-то значила. Я просчитался. Решил, что правда сделает только хуже. Но… она и сделала, да? Он замолкает и отводит взгляд на темный проем окна. Когда Девин уже собирается напомнить, что это давно в прошлом, Честер вдруг продолжает: — И шрам на шее мне оставил сводный брат. Его дух мы встретили в Тени. Я… был в него влюблен, и мы были любовниками несколько лет, а потом нас наняли разные семьи, и брат подставил меня, ударил со спины и оставил умирать, потому что наши наниматели враждовали. Иронично. Он погиб в результате этого конфликта, а я выжил. И в Тени… он не смог простить себе, что сделал это. Не верил, что я когда-нибудь прощу. Не надеялся. К счастью для него… на мертвых я обид не держу, — и бард одним глотком допивает оставшееся в кубке. Кривится, прижимая костяшки к губам. — Фу, прелести Андрасте, хватит правды на сегодня. Нет, на полгода вперед. Отвратительно. Кончики ушей у новоиспеченного виконта заметно горят розовым. Девин не спрашивает больше, чем тот готов ему рассказать, и Честер кажется успокоенным.

***

После, ночью, Честер неожиданно пылкий и жесткий; он словно пытается заставить Девина — или себя — забыть о его недавней уязвимости. Его запала хватает на два раза; на третий, под утро, грубость и алчность понемногу сменяются усталой, утомленной нежностью, и Честер тихо стонет под прикосновениями сорванным голосом и ни за что не соглашается выпустить любовника из объятий. Не то чтобы Девин сильно этого хотел.

***

В Вал Руайо Инквизитор получает столько предложений о браке, что ими можно несколько дней топить его покои в Скайхолде. Жозефина и ее помощницы, похоже, отвечают на все, и отчасти Девин в ужасе. — Если это уместно — говори, что в моем сердце есть место для любви только к Спасительнице нашей, — шутит он. — Или к Создателю. Это ведь, в конце концов, Орлей. Жозефина чуть морщит переносицу. — В таком случае о любом браке можно будет забыть. Нет, поверьте, это не лучшее решение, милорд, — миледи посол едва заметно улыбается. — Вы ведь не знаете, куда повернет жизнь?.. Девину кажется, что эти многозначительные фразы — ужасно подозрительно, но отвечать на сотни писем самостоятельно он не хочет.

***

Во время одного из приемов Девин встречает ее. Глорию. Все так же изысканно-прекрасна, все так же удивительно молодо выглядит, все так же прячет бледную кожу за черным и изумрудно-зеленым. Девин не может удержаться: когда движение толпы вроде бы случайно сталкивает их, он не делает вид, что внезапно оглох и ослеп. Приветствует. Целует затянутую полупрозрачной перчаткой кисть. Глория закатывает глаза, но заметно, что она польщена вниманием. — Всегда знала, что вас ждет величие, лорд Тревельян, — улыбается она. Они обмениваются парой вежливых фраз — и расходятся, чтобы больше никогда не увидеться.

***

После всех официальных мероприятий Честер крадет его из предоставленного Инквизиции поместья, вручает полумаску и устраивает ночную прогулку по Вал Руайо. В День Лета, оказывается, город не спит всю ночь — из-под полы показывая молодым, что еще интересного может быть в браке… и без него, конечно, но лучше с ним. Рассвет они встречают, сидя на какой-то крыше и лениво целуясь. Честер в этом особенно хорош.

***

Девин думает, что это похоже на счастливый финал. Он на своем месте — как бы странно это ни было признавать, — у него есть верные друзья, готовые поддержать его и сражаться на его стороне, у него есть цель в жизни. Да, роль Инквизитора — тяжелая ноша, которая не становится со временем легче, но… Наверное, он счастлив. Как минимум, счастливее, чем был до этого. Поэтому, зная разницу, он старается наслаждаться каждым моментом. Будь то чаепитие с Монтилье, чтобы дать ей развеяться от дипломатических дрязг, или очередная битва, заставляющая его ощутить всю полноту жизни, или новое письмо от Кейси — с каждым разом все более и более длинное. Или тихий постельный разговор с Честером, интимный и личный, в темноте и тишине покоев, лежа рядом и повернувшись лицом к лицу — близко к друг другу, чтобы слышать шепот, но не слишком, не соприкасаясь.

***

— Я знал, что буду последним из бардов виконтессы, — говорит Честер однажды; комнату освещают только красноватые угли в камине и далекая луна, стучащаяся в стекла вместе с ветром. — Каждые два года она отправлялась куда-нибудь искать нового подопечного, но на мне череда прервалась. Она заболела… Не обычной простудой, к сожалению. Теперь я думаю, что даже странно, что она позволяла мне сидеть с ней. Я поэтому немного знаю лекарство… самые основы, конечно. Наверно, это было удобно — иметь под рукой человека, который может хотя бы обезболивающее намешать. Поначалу от меня пользы было немного, но со временем… чем хуже ей становилось, тем большему я учился. Она, на самом деле, долго продержалась. Девин находит его руку под одеялом и переплетает пальцы, коротко сжимает ладонь. Честер отрицательно качает головой и прикрывает глаза, но руку его не отпускает.

***

— А как было… в Ордене? — тихо спрашивает бард в один из следующих разговоров. — Я был рекрутом, а не храмовником, так что многое так и не узнал, — пожимает плечами Девин. — Скучно, по большей части. Мы тренировались, заучивали Песнь, слушали проповеди три раза в неделю, проводили в молитве полчаса до заката… И количество свечей, завитушек на ближайших фресках и кирпичей в стене часовни за статуей Андрасте я помню до сих пор. Иногда везло, приходил приказ от рыцаря-командор — тогда помогали людям в ближайших деревнях. Отогнать волков или медведей-шатунов, что-то вроде этого. Однажды кто-то поджег церквушку под Тантервейлом, было весело. Пламя потушили до нас, так что мы только разобрали завалы и помогали восстанавливать. Следили за каменщиками, охраняли художников… — он вздыхает. — Резались в карты, напивались брагой, которой делились крестьяне — а иногда и не хотели делиться, но их заставляли, — врали, блядовали, накуривались, богохульствовали, устраивали дуэли, оскорбляли жриц, Верховную, рыцаря-командор, рыцарей-капитанов… Инквизитор втягивает в легкие воздух, делая перерыв. — А еще в гарнизоне была неплохая библиотека, — добавляет он тише после небольших размышлений. Угорь сдержанно прочищает горло. — Надеюсь, ты сейчас не только свои заслуги перечислил, — произносит он опасливо, и Девин смеется. — О нет, это была общая характеристика, — отсмеявшись, все же отвечает он. — И если вдруг тебе интересно, в библиотеке мы по большей части предавались распутству. Но кто-то, говорят, умудрился сделать это у основания статуи Спасительницы в часовне и не быть замеченным… это было странное подношение. Честер накрывается одеялом с головой, и едва слышный хохот прорывается сквозь ткань.

***

— Почему ты ввязался в эту чехарду с титулом? Ты явно затратил усилий больше, чем пользы принесет виконтство, — Девину хочется спать, но вопрос терзает его уже какое-то время. Он может видеть, сколько стараний Честер прилагает сейчас, когда все стало официальным. И — представить, сколько понадобится потом. Тот вздыхает. — Можешь посмеяться, но отчасти в этом замешана Верховная Жрица Виктория. Она так часто… говорила о том, что каждый бард в какой-то момент находит себя в абсолютном одиночестве, понимая, что все его друзья готовы при первой возможности воткнуть нож в спину… Что весь этот азарт, и трепет, и постоянная опасность — что это захватывающе до… до первой большой потери. Я не хочу когда-нибудь остаться без всего, обернуться назад и понять, что потратил всю жизнь, чтобы обманывать одних людей для выигрыша других. С титулом… выбраться будет чуточку проще. К тому же, не дать роду стать выморочным — уже что-то, да? С победой над древним магистром, конечно, не сравнить… Честер лукаво улыбается, и только поэтому Девин не толкает его в голень под одеялом.

***

Девин думает, что это похоже на счастливый финал, только вот циник внутри бесстрастно напоминает: не бывает счастливых финалов.

***

Он гадает какое-то время, как это произойдет, а потом Жозефина сообщает о Священном совете, и Девин понимает: вот оно.

***

Зимний дворец ничуть не поменялся с последнего раза, когда Тревельян был здесь, и это навевает воспоминания. Девин, наверное, очень странно улыбается для человека, чью организацию хотят разрушить или прибрать к рукам. Но совет сводит его с друзьями, которых он не видел месяцы и годы, и уже это делает происходящее не таким горьким. Инквизитор, как может, показывает свое отношение переговорщикам: ничего, из-за чего его можно было бы обвинить его в неуважении, но старательно спрятанная за словами и жестами искра пренебрежения. Приходит к ним в самую последнюю очередь, только уделив внимание всем, кому хотел. «Если бы я стремился завоевать Тедас, я давно бы это сделал», — думает он, ослепительно улыбаясь герцогу Сирилу. «И едва восстановившийся от Мора Ферелден мне никуда не уперся», — сдержанно кивает он ярлу Тегану. Жозефина выглядит довольной — а Ее Святейшество, проницательная, как и всегда, веселится. Девин спускается с террасы и изумленно вскидывает брови, заметив, кто застыл внизу ступеней. — Половина Вал Руайо собралась здесь, если не больше. Вам так не кажется, милорд? — Честер улыбается ему и склоняется в коротком поклоне. — Виконт, — приветствует Девин тепло. — Что привело вас сюда? — Я не мог упустить возможности посмотреть на людей, которым не повезло достаточно, чтобы быть в роли… — виконт не заканчивает, кратко прочищает горло, любезно кланяясь проходящей мимо Лелиане. — Скажем так, допрашивающих Инквизитора. Девин жестом просит следовать за ним, и Честер подчиняется. — Как дела с поместьем? — спрашивает Девин, когда они отходят достаточно далеко, в тихий лабиринт зеленых высоких кустов, где их могут побеспокоить только случайно. — Разобрался с долгами, продал или перенес все ценное, сделал небольшой ремонт, нанял смотрителя, — рассеянно отвечает Честер. — Нашел место для склепа и похоронил еще одну сестру. Ничего нового. Он осматривается по сторонам и шагает ближе, обнимая ладонями лицо Девина. Тот опускает руки на пояс, плотно затянутый шелковым ярким поясом по ривейнской моде, и Честер улыбается. — Я скучал, — он тянется ближе и целует Тревельяна, коротко, легко. — Не думал, что скажу это, но я отчасти рад всей этой ситуации. Когда бы мы еще смогли увидеться. — А всего пара месяцев прошла, — замечает Девин. — А ты говорил про полгода. Честер трагически вздыхает. — Я переоценил свою терпимость к длительному воздержанию, — он смеется. — Ты меня избаловал. Инквизитор закатывает глаза — и склоняет голову ниже. — Когда весь этот фарс закончится, можем провести зиму в Киркволле, — шепчет он на ухо Честеру. Тот тоже понижает голос: — А Киркволл — потому что… — Потому что у меня неожиданно появился особняк там, спасибо Варрику, — сдержанно смеется Девин. — Или хочешь более тихий город? — Ты так уверенно пессимистичен… может, все обойдется, — хмурится виконт. Девин качает головой. — Инквизиция выполнила свою задачу, — он крадет у любовника еще один поцелуй. — Теперь мы угроза сложившемуся порядку, которую уже незачем терпеть. — Исходя исключительно из моего бардовского опыта, — бормочет Честер, — когда кажется, что проблемы закончились — они только начались. Девин усмехается, стараясь не слишком сильно стискивать левую ладонь; хорошо, что Честер отбыл. Метка в последнее время ведет себя… нестабильно. Это вызывает тревогу.

***

Повод для Священного совета настолько надуманный, что только предупреждающий взгляд Монтилье останавливает Девина от того, чтобы звучно прижать ладонь к лицу. У них на руках десятилетнее право обладания крепостью (подписанное самим Тейрином после той веселой поимки шпионов во дворце), а теперь, значит, они захватчики. Как Серые Стражи, неоднократно спасавшие мир от угрозы Мора. В горах, которые никому нахер не были нужны последний век — они угроза для всего Ферелдена. Девин испытывает невероятное желание удариться в занудство и разобрать обвинения по фразам — просто чтобы посадить Тегана в лужу, Андрасте, могли бы хотя бы постараться и найти что-то действительно серьезное! — но Жозефина снова бросает на него строгий и жгучий взгляд. Девин думает, что это, видимо, как в танце — только «знакомство». Первый день, первая попытка. А, Создатель. Как только гонец от Лелианы (сидящей напротив) склоняется к Инквизитору и передает ее слова, Девин тут же использует эту возможность, чтобы сбежать с этого фарса.

***

У дверей домика, отгороженного людьми Инквизиции, он неожиданно встречает Честера. Виконт хмурится, держа ладонь на рукояти шпаги, но качает головой, предлагая посмотреть самому. Девин заходит внутрь — и застывает в ступоре; он был готов практически к чему угодно, но не к трупу кунари. Не к кунари в доспехе. «Вот дерьмо», — думает он ошарашенно.

***

Девину кажется, что с каждым часом — нет, уже, наверное, минутой, — становится только хуже. Кровавый след приводит его к элувиану. За элувианом — Перекресток с заметно возросшим числом активных, мерцающих «проемов». Странные эльфийские башни за следующим зеркалом, древние духи, атакующие всех, храм, превращенный в форпост кунари. Странные эльфийские фрески, исчезающие от взаимодействия с Якорем и оставляющие чужие воспоминания — и неприятную тяжесть в метке. Чувство такое, как будто ладонь приняла на себя удар цепной молнии. Артефакт, который действительно как бьет его молнией — только зеленой — и отключается, оставляя их в полной темноте. Якорь, который теперь сияет так, что смотреть больно — и почти что болит. Девину ничего из этого не нравится.

***

По ту сторону от элувианов — напряженная Жозефина, на которую свалились все переговоры. Девин трет лоб, скрывая в этом жесте тянущую боль в руке, и смотрит на растянутую на столе карту… по краям прижатую книгами и кубками, рассеянно думает он, совсем как в Скайхолде. Каллен хмур, Лелиана задумчива. «Война между магами и храмовниками. Нападение на Селину. Обезумевшие Стражи, ударившиеся в магию крови. Корифей… А теперь еще и война с кунари, — думает Инквизитор. — Я бы правда был не против старой доброй охоты на дракона вместо всего этого». И они даже не могут использовать информацию об агрессии кунари для того, чтобы отложить Священный совет, хотя это первое, что Девин бы сделал, если бы у него была возможность. Просто… для безопасности людей, которые пришли в Зимний дворец в надежде на интересное зрелище. Они-то уж точно не заслужили; обвинители, так и быть, могут остаться. Каллен обещает убедить стражу Зимнего дворца разбавить караулы их людьми, Лелиана — разослать по своей сети весточки и поискать информацию. Жозефина, вздохнув, берет на себя послов Орлея и Ферелдена. Пока они контролируют ситуацию, но баланс настолько шаткий, что Девин уверен, что все рухнет.

***

— Я иду с тобой, — это первое, что говорит Честер, присоединяясь к Девину. Они следуют в незаметную комнату, куда Каллен приказал перенести элувиан. Инквизитор качает головой. — Ты остаешься здесь и помогаешь Лелиане, — они проходят мимо поста Инквизиции, приложивших к груди кулак в приветствии. Внутри комнаты — небольшая оружейная, в которой в том числе хранятся Инквизиторские доспехи, и Тревельян уверен, что отряд уже ждет его дальше. Честер преграждает ему путь. — Там может случиться Создатель знает что! — шипит он. — Эльфийская магия! Кунари! Я не… Девин ловит его за руку, и Честер замолкает. — Виконт, не заставляйте меня повторять дважды, — тихо говорит Инквизитор, поднимая чужую ладонь на уровень груди; драгоценный перстень на среднем пальце блестит в свете факелов изумрудом в гравировке. Бывший бард не отвечает, сбитый с толку. — С тем, что спрятано за элувианами, я справлюсь. Но с тем, что остается здесь — нет. Честер хмурится. Девин хочет сказать еще многое — но вместо этого молча целует любовника в щеку и обходит его, направляясь к элувиану.

***

— Вы действуете так, как будто Инквизиция — решение любой проблемы. Как скоро вы втянете нас в еще одну войну?! — бушует Теган. Девин заводит руки за спину — сжимает кулаки, метка ноет так, что хочется сцепить зубы, — и вежливо улыбается. — Я разберусь, — повторяет он. Думает: дать, что ли, кунари захватить мир для разнообразия.

***

Лелиана улыбается ему, незаметно забирая найденную у бочек записку. Девин — уже, может, не столь искренне, — улыбается в ответ. Взрыв перед атакой, значит. Умно. Лелиана предполагает, что Дыхание дракона может зацепить не только Зимний дворец. Девин вынужден признать: его воображение стопорится, не в силах представить, насколько все плохо на самом деле.

***

В древней библиотеке Девин забывает о боли в метке, настолько страшно слышать то, что говорят духи. Равнодушными, бесчувственными голосами. Голосом. О Фен’Хареле, о Завесе, о… Не дай мне упасть. Не дай-

***

Во дворце все осложняется еще больше. Угроза реальна (шпионы Лелианы доносят о заложенном гаатлоке в Денериме и по всей Вольной Марке), но Инквизиция причастна — в Зимний дворец гаатлок попал по их накладным. «И ни у кого не возникло вопросов. Ну да, конечно», — Девин крепче сжимает заложенные за спину руки. Молчит. — Ладно, сделанного не вернуть. Будем действовать от имеющегося, — он опускает взгляд на карту. Только бы в дополнение к руке не заболела голова… Монтилье втягивает воздух и дрожащим голосом говорит… многое. Это почти истерика; Девин не поднимает взгляда от карты, где укоряющими флажками застыли обнаруженные закладки гаатлока. Миледи посол уже несколько дней ведет переговоры в одиночку, это изматывающе, Инквизитор бы, наверное, сорвался раньше, а она держалась. В своих обвинениях Жозефина одновременно права… и не права. — Мы сделали то, что нужно, а не то, что было политически удобно, — цедит Каллен, но лучше это, конечно, не делает. Девин думает: а где грань? Когда из Вестника Андрасте, спасающего мир, он окончательно превратится в тирана? Он старается игнорировать боль, вникать в диалог, но резкая вспышка в метке — и в прямом, и в переносном смысле — слишком сильна, чтобы и дальше сосредотачиваться на чужих словах. Рука пылает и не слушается, уже не ладонь, а вся кисть, и горячее, тяжелое и колючее поднимается выше, к локтю. Со сдавленного рычания Девин срывается на крик, стискивая правой руку — только разрыва посреди Зимнего дворца им не хватало! Приступ проходит так же неожиданно, как и начинается, и Девин сжимает-разжимает кулак, чтобы удостовериться, что рука пока ему подчиняется. Встряхивает, морщась, пытается избавиться от пробегающих по пальцам судорог; ему кажется, что с перчатки срываются зеленые искры, похожие на завесный огонь. Он и не заметил, когда советники успели окружить его. У них одинаковая тревога на лицах. — Пока… Пока это под контролем, — сквозь сжатые зубы произносит Девин. — Но времени у нас немного.

***

Девин стоит на террасе, потирая метку; солнце уже зашло, и вместо аристократов сады Зимнего дворца патрулируют солдаты. Его солдаты. Это ненадолго, говорит Инквизитор сам себе, и поворачивается к комнате с элувианом. Честер подлавливает его у самой двери, вышагнув почти что из теней. — Что случилось на совете? Почему вокруг столько солдат, а Жозефина отказывается со мной об этом разговаривать? — он уже не скрывает тревоги. Девин жестом останавливает охрану (бывший бард появился действительно внезапно, Инквизитор не может винить и так напряженно ожидающих нападения людей) и отходит к перилам; Честер следует за ним. Молча снимает перчатку из плотной кожи — и полумрак озаряется мертвенно-зеленым светом. Девин и сам впервые рискует посмотреть на свою руку. Левая ладонь словно состоит из света, пылающих осколков стекла и пробегающих по ним искр — но он еще видит знакомые очертания пальцев, костяшек, сгибов, вен и ногтевых пластин… те кажутся немного более заостренными, чем раньше. Метка словно стала больше — расползлась по коже и мышцам, как пыталась Брешь. Честер смотрит на его руку испуганно округлившимися глазами. Поднимает взгляд на Девина. — Как давно? — спрашивает он осипше. Девин щелкает пальцами — и завесная искорка действительно отлетает в сторону. Сейчас ему не больно, только… холодно без перчатки. Он решает, что сейчас врать уже не время. — Началось где-то полтора месяца назад. Кажется, эльфийская магия, с которой я был вынужден взаимодействовать, ускорила процесс, — Честер тянется к его ладони, но Девин мягко останавливает его правой. Надевает перчатку обратно — так яркий свет приглушается, и почти не заметно, что с рукой что-то не так. — Значит, это началось уже после того, как я уехал… — шепчет Честер, шагая ближе — и все-таки беря его руку в свои. Девин едва ощущает прикосновение. — Я должен был остаться в Скайхолде. С тобой. Поместье бы не развалилось за это время. Но почему ты ничего не сказал? Ни тогда… ни в письмах? Девин усмехается, качая головой. Шагает ближе, опускает ладонь — правую, не покалеченную — на виднеющуюся в вороте шею, едва прикрытую платком. Честер, преодолев слабое сопротивление, точно так же укладывает с другой стороны его левую, и по метке пробегает легкая щекотка. — Потому что я не хотел отвлекать тебя, — тихо произносит Инквизитор, скользя большими пальцами вдоль линии челюсти. Честер прикрывает глаза, слабо улыбаясь. — Ты бы не отвлек… — Девин не дает ему закончить, целует — коротко и едва ощутимо, но эта поверхностная невинность неожиданно ощущается интимней, чем самый страстный их поцелуй. Метка сухо потрескивает и шелестит, напоминая о себе. Каждая минута на счету, но… Девин не может оставить это незавершенным. Он бросает взгляд назад, поверх плеча — но стража тактично ушла внутрь комнаты, а те, кто стоят у колонн, слишком далеко, чтобы что-то услышать. Не самое идеальное место… но лучше, чем ничего. — Время, которое я разделил с тобой, всегда будет занимать особое место в моем сердце, — слова даются неожиданно тяжело, и Девин, обычно не испытывающий проблем с красноречием, чувствует, что скулы начинают разгораться теплом. Это глупо и неловко, но волна боли, прошедшая по ладони, заставляет его собраться. — Я рад, что… удостоился твоего доверия. Что ты рассказал мне о себе больше, чем другим. Честер застывает. Издает нервный смешок. — Я… — он прочищает горло. — Это странно слышать. От тебя. Сейчас. Но я тоже… рад. Этому, — он сдвигает брови. — Теперь я действительно… начинаю тревожиться. Девин снова целует его — не для того, чтобы отвлечь, а потому, что время действительно уходит, и это то, что он действительно хочет сделать, пока может; выходит гораздо более чувственно, чем в первый раз, и Инквизитор готов потеряться в этом моменте навечно. — Когда это закончится, проследи, чтобы Инквизиция была распущена, — шепчет он, пока бард, наслаждавшийся поцелуем не меньше его, не открыл глаза. — Не пользуйся элувианом, когда мы уйдем — это может быть опасно. Я люблю тебя. Он отнимает ладони, отворачивается и быстрым шагом направляется к ярко освещенному дверному проему. В спину ему доносится: — Ты не можешь говорить такие вещи и уходить! Девин! Инквизитор! Тревельян слышит быстрые шаги за спиной, но солдаты, ждавшие внутри комнаты, встают в проеме, не давая виконту пройти дальше. Девин не оборачивается.

***

Дарваарад оказывается неожиданно тихим местом. Отряд движется быстро и не оставляет свидетелей, и по пути они находят что-то, напоминающее библиотеку. Девин успевает изучить пару писем; ухмыляется, узнав, что за Виддасалой все же не стоит кунарийский Триумвират. Она отступница среди своих… Хотя и, может, просто поторопившаяся. Тревельян передает письмо Кассандре — им пригодятся доказательства. Они застают Виддасалу врасплох, и отчасти Девин этому удивлен: по пути к внутренним комнатам они взрывают немало смешных круглых бочонков гаатлока. Разглядев в арке беснующуюся драконицу, Инквизитор мысленно ругается. Он хотел заменить драконом проблемы, а не добавить его к имеющимся! Если Создатель или Андрасте все-таки как-то в этом замешаны, то у них дурное чувство юмора.

***

Они выпускают драконицу, пользуясь тем, что она занята кунари — те не оставляют попыток вновь посадить атааши на поводок. Виддасала в ярости; в той самой кунарийской ярости, когда тон не меняется, оставаясь ровным, но пропитывается горечью. Вы выбрали путь меча, говорит она. Жертвы, которых мы хотели избежать. Еще она говорит о Соласе, и Девин не может не прорычать мысленно: «Я знал, что с ним что-то не так!» Виддасала скрывается в элувиане, и Инквизитор, тряся больной рукой, рявкает: — Она не убьет Соласа. Я это сделаю!

***

За элувианом им открываются руины — столь прекрасные и древние, что если бы было время, Девин бы с удовольствием провел здесь несколько недель, изучая фрески и узоры. Но времени у них нет, и они бегут вперед, пока в разрушенном зале, через который бежит ручей, метка не сходит с ума окончательно. Сила натекает в Якорь словно этот самый ручей, непонятно откуда, непонятно как — чтобы в итоге взорваться оглушительной болью и треском молний. Девин падает, ударяясь о камни, тут же пытается подняться на ноги — и выжженный на камнях круглый след впереди недвузначно намекает: что бы это ни было, это опасно. Он бросает взгляд на левую руку — после тех маленьких взрывов, которые он научился создавать в эльфийской библиотеке, Якорь всегда затухал, опустошенный до дна. Но сейчас он горит. И разгорается только ярче. — Вам стоит держаться от меня подальше, — обращается он к отряду, по большей части избежавшему удара. — Я это больше не контролирую. Ему тяжело видеть, как мрачнеют его спутники.

***

Они пробиваются от одного элувиана к другому. Кунари напоминают морские волны — бросаются на них с одинаковым рвением, без сожалений жертвуя собой, чтобы задержать отряд на лишнюю минуту. Но обезумевший Якорь дает столько силы… Девину кажется, что он и море может обуздать, если хватит выдержки.

***

Саирабаз держится дольше всех, задерживает их у зеркала — наверняка последнего. Спутники отвлекают на себя его внимание, достаточно, чтобы Девин подобрался вплотную; второго взрыва Якоря кунари не выдерживает, и туша истлевает на глазах. Девин закидывает щит за спину и приказывает: — Если я не вернусь через десять минут — можете следовать.

***

Он проходит через мерцающий элувиан, и стекло мутнеет за его плечом. «Ну да, — думает Девин, — как я об этом не подумал».

***

Дерзить в лицо древним и непонятным почти-богам входит у Инквизитора в привычку. Этот хотя бы отвечает — не менее колко, не менее умно. Девин в ярости от обмана, от собственной слепоты, от боли в метке, которую Ужасный Волк сначала приглушает, а потом ненадолго возвращает, чтобы человек не зарывался — и Тревельян искренне ненавидит, что не выдержал эту вспышку, не сдержал крика, не остался непоколебимо стоять, как должно победителю. То, о чем говорит Солас… Девин теряется. Это ужасно; то, что Корифей отчасти преуспел, оказывается, спасло им жизни. Это заставляет кровь в жилах застыть. Это… завораживающе — Инквизитор помнит библиотеку, раздробленную Завесой, и наверняка… наверняка раньше это было фантастическое зрелище. Ему сложно представить. Но хотелось бы. Солас говорит, что у них много общего. И Девин ненавидит, что действительно понимает, о чем он. Метка снова просыпается, снова ставит его на колени. Солас обещает помочь. Девин цедит, что если выживет, то остановит его — любой ценой. Инквизитор практически уверен, что после этих слов эванурис оставит его здесь, мучительно долго умирать среди каменных статуй… Но Солас дергает к себе его кисть, покрытую завесной зеленью словно огнем, заставляет выпрямить руку, заносит ладонь, на которой разгорается острой линией синее пламя… Девин догадывается. И закрывает глаза.

***

Снится ему это или нет, но последнее пожелание Соласа… наполнено искренней грустью.

***

Девин приходит в себя в незнакомых покоях. Что-то не так — ему сложно сказать, в чем дело, но чувство неправильности остро царапает изнутри. Метка… больше не болит. Он застывает, глядя в темный потолок. Закрывает глаза. Метки больше нет. Он удерживается от того, чтобы попытаться сжать левую руку. Стоит… стоит, наверное, после всего этого поговорить с Быком. Наверняка он сможет дать пару советов. Или поделится, где найти этот… мараас-лок. Он пытается приподняться; получается не с первого раза, хоть он и достаточно в себе, чтобы опираться на правый локоть. Его ведет, как будто в правой тяжелый двуручный меч. «Баланс сместился, — думает он отстраненно, — нужно… вычислить вес, подобрать крепление… к плечу, наверное? Или можно к суставу?» Он снова закрывает глаза. Глубоко вздыхает. «Создатель милосердный». Он чувствует движение рядом. Поворачивает голову — и видит знакомую темную макушку с длинной косой. Гораздо менее аккуратной, чем он ее помнит. Честер уснул на сложенных руках… сидя на полу у его постели. И сейчас, похоже, Девин его разбудил. Он молча следит за тем, как бард с тихим стоном выпрямляется, растирает отсиженные мышцы. Поднимает взгляд. Видеть, как облегчение и печаль мешаются на скуластом лице… почти больно. Девин ловит себя на мысли, что рад одеялу, укрывавшему его до шеи. Очень рад. — Тебе когда-нибудь говорили, какой ты идиот? — шепчет Честер, качая головой. Девин слабо усмехается. — Удивишься, если я скажу «да»? — спрашивает он. Бывший бард вздыхает, рывком поднимаясь на ноги. Забирается на постель, как есть, одетый и в сапогах. Седлает бедра застывшего в непонимании Инквизитора. И крепко обнимает прямо поверх одеяла, утыкаясь лицом в плечо. — Если свой выходкой ты хотел меня успокоить, то у тебя получилось ровно обратное! «Я люблю тебя»! Идиот! — Честер вжимается еще крепче. От того, какой парень тяжелый и неудобный — и оглушающе настоящий, — на Девина обрушивается полное осознание, что все на самом деле закончилось, и он находит силы неловко обнять барда в ответ. Одной… рукой. Спустя пару секунд он чувствует, как горячие капли падают на плечо, быстро остывая на коже. Честер вздрагивает в беззвучном рыдании, и Девин тихо, ошеломленно шепчет: — Все закончилось. Не нужно… — Почему так несправедливо? — улавливает он едва слышный шепот. — Ты столько всего сделал, и все, что ты получил… это? Ты заслуживал лучшего, ты… Честер трясет головой. — Несправедливо, — повторяет он, плача. Девин гладит его по спине, бормочет: — Ну я же выжил… все в порядке… Парень издает мокрый от слез смешок. — Не в порядке. Не мешай мне горевать, если сам пока не можешь. Не надо было… тебя отпускать. — И как бы… — «ты мне помог», хочет сказать Девин, но обрывает себя. Не время и не место. — Это… спасло мне жизнь. Метка убивала меня. — Но ты и сам понимаешь, как это несправедливо, да? — шепчет Честер тихо. Девин не отвечает.

***

Инквизитор едва успевает поесть, как слуга передает, что их ожидают на Священном совете. Девин пытается найти причину, чтобы ненадолго выгнать бывшего барда — на двери шкафа висит камзол, который ему предстоит надеть, и он очень не хочет, чтобы виконт видел его мучения. Честер темнеет лицом, раскрыв его ухищрения. — Как быстро ты застегиваешь пуговицы? Не задумывался? Их тут много, — бард щурится. — Предпочтешь опоздать и заставить миледи посла в очередной прикрывать тебя или доверишься мне? Девин вздыхает. — Дело не в доверии, — говорит он. Честер облизывает губы и отворачивает голову, глядя на красный камзол. — Можешь думать что угодно, но я не брошу человека, которого люблю, разбираться с таким один на один, — он едва заметно розовеет, произнося это. — С рукой… или без — ты мне одинаково важен. Так что выбирай: или я помогаю тебе успеть, или слуги. Девин тронут его словами. И хоть ему самому страшно пока смотреть на то, что осталось, Честеру он разрешает.

***

Честер сопровождает его почти до самых дверей молчаливой поддерживающей тенью. Вручает предписание Джустинии, не книгу — тяжелый кожаный футляр со страницами, отделанный металлом. Улыбается. Из-за двери доносятся противные — Девин через слишком многое прошел, чтобы и дальше оставаться сдержанным — голоса обвинителей. — Уже решил, что им сказать? — тихо интересуется Честер. — Пусть идут нахер, — шепотом отвечает Инквизитор, и бывший бард смеется. — Чуть-чуть побольше слов — и выйдет достойная речь, — лукаво и тепло улыбается он.

***

Девин не шутил. Раньше Игра и ее оттенки казалась ему интересным развлечением, но сейчас — сейчас он полон ярости, и скорби, и… и вместе с тем — опустошен. — Вы все знаете, что это, — он показывает книгу Священному совету и говорит, как когда-то говорила в лицо канцлеру Родерику Кассандра: — Инквизиция была создана по предписанию Верховной жрицы Джустинии. Мы пообещали закрыть Брешь, найти ответственных и восстановить порядок. С чьего-либо одобрения… или без него. Он оборачивается к собравшимся в зале людям — и ловит одобрительную усмешку Пентагаст. И не пытается больше звучать дипломатично. — Жителей Ферелдена спас не официальный политический альянс, — он смотрит на ярла, пока тот не опускает глаз. Поворачивается и слегка кивает герцогу. — С вашей гражданской войной покончила не бережная дипломатия. Все это сделала не какая-то организация. Он дает тяжелому тому упасть на мраморный пол — в тишине звук выходит громкий, и он уверен, что обвинители вздрагивают. — Это заслуга людей, делавших то, что нужно, — Девин переводит взгляд на Ее Святейшество и вежливо (в этот раз — по-настоящему вежливо) склоняет голову. — А теперь прошу меня простить, но мир требует спасения. Снова. Он отворачивается ко входу и добавляет по пути — ровным, твердым, совсем не злым голосом: — С настоящего момента объявляю Инквизицию расформированной. Изумленные вздохи и шепотки, сопровождающие его до самых дверей, лишний раз убеждают его, что решение — верное.

***

— Я думал, у тебя будет больше личных вещей, — честно признается Честер, когда они отъезжают от Зимнего дворца. Девин смеется. — А я думал, что меньше, — он опирается на луку седла рукой, намотав поводья вокруг кисти, чтобы не упустить. — Жозефина сказала, что организует отправку оставшегося в Скайхолде в киркволлское поместье. Он думает, что ему придется привыкать к широким плащам, скрывающим его увечье. И научиться самостоятельно подкалывать пустой рукав — на первый взгляд это просто, но… только на первый взгляд. Ткань ужасно верткая. Наверное, ему просто недостает практики. Сейчас, когда к чувству победы еще примешивается горечь поражения, когда в прошлом осталось дело, которое вело его несколько лет… Без Инквизиции, которая дала и отняла у него столь многое, Девин чувствует себя несколько потерянным. Он бросает взгляд на виконта, едущего бок о бок с ним. Черная коса, аккуратно перекинутая через плечо, темный бардовский доспех, сосредоточенное и одновременно рассеянное выражение лица… Девин думает о попавшейся на глаза шкатулке, найденной среди его вещей — маленькой металлической коробочке, ему не принадлежащей, с бархатом и парой колец внутри. Он думает об этой шкатулке еще несколько мгновений, а потом переключается на тракт, идущий сквозь рощу. Девин был Вестником Андрасте и вел людей — наверное, сможет найти верный путь и для самого себя.