324

Срок годности любви — триста двадцать четыре дня. Десять лет и триста двадцать четыре дня. Мы не пережили и года, разбежавшись, как раненые псы после бойни. Каждый в свою нору. Зализываем раны. Год назад я посадил тебя в такси со скромной сумкой вещей. Действительно, как я тогда не придал значения тому, что из вещей у тебя была лишь одна сумка? Чтобы в случае чего быстро уехать. Вычеркнуть из жизни, как вычеркнула десять лет назад, оставив горький поцелуй на вокзале. До сих пор чувствую его вкус. Он пропитался слезами и сигаретами. Пара баночек в ванной, а не целый склад. Скромный гардероб, ведь ты работала из дома, а я не придавал этому значения, по-идиотски радуясь, что ждешь меня в прихожей каждый вечер. Или ранним утром. Сонная, в моей майке, с улыбкой на пухлых губах. Мягкая и родная. Безжалостная сука. Люблю. Отвратительное слово, полощущее по сердцу тупым ножом. Ковыряет кровоточащую рану, выпуская из артерий ярко-алую, которой слишком много внутри. Иначе давно бы сдох. Мерзко-желтый седан увез тебя из моей жизни, но оставил тормозной след, который не стереть случайными связями и не смыть алкоголем. Вечно пустая полоса. Дорога, сквозь потрескавшийся асфальт которой пробивается трава. Заброшен. Забыт. Убит. Ношу себя, пустую оболочку, волоча жалкое существование. Курю не в затяг, потому что никотин не вставляет. Стрекот рулетки, шелест карт, стук костей не вызывают в душе азарта. Алкоголь, уже не разбавленный, только средство избавиться от снов ночью. Я — выжженное поле, пепелище, где целых триста двадцать четыре дня полыхал пожар. Ни холодно, ни жарко, никак. В голове только ты. Биться лбом о стену не помогло. Занюхивать героином не вышло — ловил трипы, в которых ты отдавалась мне до беспамятсва. Нестись по автостраде, завалив стрелку спидометра на правый бок, оказалось еще хуже: на грани смерти в проносящихся картинках была снова ты. Будто мне все еще было до тебя дело. Нечему страдать. Сердце иссохло. Последние клетки мозга отмерли после встреч с виски — сдали, хотя раньше всегда побеждали. Внутри — пустота. Разрастающаяся червоточина сожрала все, не оставила и клочка воспоминаний, утягивая и меня в бездну. Лучше бы я тогда не трахнул тебя на старом пыльном диване в доме Морингов. И дальше бы напивался разбавленным бурбоном, в очередной раз обыгрывая Аарона в покер. Он ведь так и не понял, что в его бутылке всегда был чистый. А я выигрывал лишь потому, что в очередной раз всех перехитрил. Но партию за сердце проиграл. Ирония. Всегда был уверен, что мне везет и в картах, и в любви. Оказалось, судьба та еще коварная стерва. Но и она признала, что накосячила. Поэтому, наверное, дала мне Стеф. Малышка случайно заглянула в бар спустя четыре месяца после твоего отъезда. До охерения красивая. Я поначалу даже не узнал ту кудрявую бестию, занозу в заднице, что не давала проходу, так и норовив втянуться в неприятности и спрятаться за спинами Драконов. Нет, принцесса, это не история о прекрасной любви, которая бывает после всего пережитого дерьма. Это история о том, как я получил пизды за то, что превратился в жалкое подобие самого себя. Бледный, сгнивший, мертвый. За два месяца она вернула меня к жизни. Заставляла просыпаться по утрам, бегать с ней в парке, где, оказывается, много красоток. Стефани знала, что секс точно вернет меня к жизни. Поэтому даже придумала легенду, с которой мы наведывались в бары соседних городков. Забавная история. Ты должна ее узнать. Мы разыгрывали пару. В самый неподходящий момент выяснялось, что она мне изменяла. Мы громко ругались, она уходила, а я шел к барной стойке, где меня уже поджидала длинноногая красотка, желавшая утешить. Мы провернули эту авантюру семь раз. Потом я вошел во вкус и вернулся в секс. Вместе с сексом проснулся аппетит. Оказывается, я люблю манго. Тоже Стеф притащила. Она фанатка здорового питания и богатого рациона. Это ее слова, не мои. Просто запомнил. Малышка повторила их раз двадцать. А после меня снова затянула жизнь. Сначала я проигрался Аарону в казино. И Бурому. Он был невероятно счастлив победить. Потом отыгрался. Понял, что хочу жить. Без иронии судьбы и тут не обошлось. Понял это, играя в русскую рулетку. Барабан крутился, то и дело щелкая, испытывал нервы. Ладони вспотели, а сердце забилось с такой силой, что, казалось, разорвет все внутренности. Дышать стал чаще. Даже зажмурился, спуская курок, когда услышал, как клацнул предохранитель. Адреналин еще долго бурлил в крови, не давая успокоиться. Но от второго раунда отказался. Играю, но не заигрываюсь. Разве что с тобой вышла самая долгая игра. Иначе почему стою сейчас на веранде нового дома, уставившись на твою фотографию? Да, притащил тебя и сюда. В новую жизнь со старым хламом. Поломанным, покрывшимся пылью, но таким прикипевшим к коже, что расстаться невозможно. Но я расстаюсь. Стеф уехала две недели назад, убедившись, что миссия по спасению выполнена. Вернулась к Тёрнеру. Его тоже надо спасать. А меня уже не надо. Щелкаю зажигалкой. Смотрю на дрожащее пламя. Оно будто отговаривает. Клонится в другую сторону, не желает цепляться за край снимка. Но мне плевать. Подношу фото ближе, глядя, как желто-синий огонь становится ярко-оранжевым. Разгорается, и я улыбаюсь. Ставлю жирную точку после числа триста двадцать четыре. — Вишня? Триста двадцать пять.