Волосы наследного принца

Со временем утра в Храме тысячи фонарей стали походить одно на другое. Когда Се Лянь просыпался, Хуа Чэн усаживал его на низкую скамью из красного дерева, брал в руки украшенный замысловато гребень и расчёсывал его волосы. Ещё сонный когда-то наследный принц, а ныне — император Небес щурился на солнечный свет, улыбался нежности прикосновений, рассматривал танцующих в лучах бабочек. Хуа Чэн не спешил, расчёсывал прядь за прядью, перебирая их бережно и с такой осторожностью, словно был ветром. Они разговаривали — вспоминали о прошлом или обсуждали молитвы последователей, спорили или смеялись, но неизменным оставались плавность движений, мягкий свет, невесомые касания. Отдаваясь умелым пальцам, в то утро Се Лянь прикрыл глаза и внезапно вспомнил — он давно хотел задать один вопрос, да все не решался, а теперь, казалось, нужное время пришло. — Сань Лан, — окликнул он. — Да, гэгэ? — Мне всегда было любопытно… Точнее... Любопытство — не совсем подходит, но я всегда хотел кое-что узнать, — Се Лянь на миг растерялся, даже почувствовал себя виноватым, что готов поднять тему болезненного прошлого, столь далёкого, что давно пора было бы отпустить и забыть о ставших пылью и пеплом днях. — Что же хотел узнать его высочество наследный принц? — склонился к его уху Хуа Чэн, а нежные пальцы увели прядь волос со лба. — Отчего… как так вышло, что ты сорвался со стены в тот день? — Се Лянь почувствовал, как кровь от смущения приливает к лицу, точно он спросил что-то неподобающее, хотя между ними — между супругами — не было больше никаких тайн. — О… — на миг движения Хуа Чэна замедлились, он словно оказался застигнут врасплох, но не успел Се Лянь отказаться от своего вопроса, как послышалось: — Что ж… Я отвечу. Всему виной твои волосы, гэгэ. — Волосы? — удивился Се Лянь. — Как же они могут быть всему виной? — Был Праздник Фонарей, и я взобрался на стену с остальными детьми, чтобы посмотреть на наследного принца, играющего небожителя — а для меня всегда и бывшего настоящим небожителем. Мне хотелось знать, каков он, действительно ли столь прекрасен, как о нём говорят, ведь прежде мне не удавалось ни разу увидеть его… — Хуа Чэн сделал паузу, и Се Лянь, вспомнивший тот день с внезапной яркостью, ощутил сразу и смущение, и грусть. — Простым людям оставалось лишь представлять его облик, и только во время празднества появлялась крошечная надежда издали полюбоваться его грацией и красотой. Се Лянь увидел себя словно со стороны — как напряжённо замер на башне, ожидая нужный момент, а музыка и крики толпы поднимались к нему, точно дым, клубились, то нарастали, то опадали. Он смотрел с высоты десяти чжанов и чувствовал, как неровно бьётся сердце. Удастся ли задуманное, лягут ли белые одежды на помост как полагается, радуя сердца царственных родителей идеальной красотой, получится ли вызвать восторженные вздохи, чтобы те ветром помчались по толпе? Мысли того Се Ляня были совсем ещё мальчишеские, полные самолюбования, наслаждения собственной ловкостью и силой. Смущающие его теперешнего мысли. — Я засмотрелся на волосы наследного принца, — продолжил вдруг Хуа Чэн. — Как они сияли на солнце, подчёркивая каждое движение то ли танца, то ли битвы, как рассыпались, как развевались в пальцах ветра. Я не мог отвести взгляд, наверное, даже рот открыл от восхищения, — Хуа Чэн улыбался. — Мои волосы напоминали тогда едва причёсанный веник, в котором изрядно набилось соломы и сора. Я и поверить не мог, что у кого-то волосы могут быть так прекрасны. И я смотрел на них, смотрел и смотрел. Дети никогда меня не любили, никто не хотел ни играть со мной, ни стоять рядом. Кто-то толкнул меня, а я, засмотревшийся, не удержался и упал… — Сань Лан, я… — Мне показалось в тот миг, что раз уж я видел самое восхитительное, что может существовать на свете, значит, и умереть не жалко, но тут сильные руки поймали меня, а прядь волос, пахнущая солнцем, пряными маслами, пропитанная сиянием, скользнула по лицу, — Хуа Чэн чуть вздохнул. — Оказалось, что я лежал в руках наследного принца, а он, спасая меня, уронил свою маску, и так я увидел и его лицо, красота которого заставила сжаться сердце. — Ты был ребёнком, — слабо запротестовал Се Лянь, окончательно покрасневший от всех этих слов. — Разве дети могут воспринимать вот так?.. — Не знаю, гэгэ, — осторожно поцеловал его в макушку Хуа Чэн. — Я же не общался с другими детьми, помнишь? За все эти годы я сумел найти красивые слова, способные передать то, что я тогда почувствовал, но, уверяю тебя, красота обрушилась на меня в тот самый миг, и я не устоял. Се Лянь усмехнулся. — Не устоял на стене… — Если бы мне пришлось выбирать, остаться на стене или снова упасть, я бы выбрал паденье, — и Хуа Чэн продолжил расчёсывать его волосы, пока Се Лянь справлялся со своим смущением. — То был один из редких счастливых дней в моей жизни, — добавил он, чуть повременив. — Его высочество наследный принц бережно прижимал меня к груди, будто я действительно что-то значил для него. Я — который был гоним ото всюду, не принят в собственном доме! Со звоном мечей мешалась музыка и крики толпы, и когда я испугался, принц взглянул на меня и сказал: «Не бойся, всё хорошо, ничто не может тебя поранить». И я поверил, я вцепился в его белоснежные одежды изо всех сил, не желая расставаться… — он негромко рассмеялся. — Я был очень наивным ребёнком, гэгэ, посчитал, что и правда могу быть дорог настоящему наследному принцу. Се Лянь мгновенно развернулся, и его волосы воздушным шёлковым облаком метнулись в солнечном свете. Он обнял Хуа Чэна, пряча покрасневшее лицо у него на груди. — Народ Сяньлэ считал, что лицом Воина, радующего богов, кроме небожителей, никому нельзя любоваться, — поддразнил Хуа Чэн. — И разве не был я счастливейшим из смертных, раз золотая маска упала, чтобы я мог его увидеть?.. — Не может быть, чтобы уже тогда… Сань Лан! — воспоминания нахлынули и откатились, перестали мерещиться крики людей, восторгавшихся танцем-битвой, исчезла в пыли золотая маска, а с ней — упрёки Советника и все прочие события. Се Лянь смотрел в лицо непревзойдённому князю демонов, возлюбленному супругу, и видел в нём только любовь и восхищение, нежность и затаённую страсть. — И сейчас, гэгэ, твои волосы напоминают мне о том, что я по-прежнему счастливейший в трёх мирах, — добавил Хуа Чэн, мягко обнимая Се Ляня в ответ. — Вот почему я так люблю каждое утро приводить их в порядок, касаться и ощущать их нежность и мягкость, чувствовать их аромат, в котором солнце смешалось с ветром, запахами трав и масел… — Замолчи, — потребовал Се Лянь, с силой наклоняя его и целуя в губы. — Ты окончательно смутил меня.