Шерлок Холмс не меняет профессию

      При первом же просмотре “Безобразной невесты” у меня вскоре возникло ощущение дежа вю. И чрезвычайно развеселило озарение: да, кое-что очень даже похожее все мы видели – неоднократно, и уж обязательно на Новый Год, когда по телевизору в очередной раз идёт “Иван Васильевич меняет профессию”.       Любопытно было бы спросить Гэтисса или Моффата, смотрели ли они комедийный шедевр Гайдая – Пауль Верхувен, к примеру, даже не скрывал, что на “Вспомнить всё” его вдохновил именно “Иван Васильевич”. Но сходство с “Невестой” не только в том, что основная часть сюжета – лишь иллюзия, бред главного героя, поставившего рискованный эксперимент и получившего по голове (а в случае Шерлока – прямо в мозг) его последствиями. Эти “спектакли подсознания” Шерлока и Шурика (занятное получается созвучие имён…), многое говорят о них самих. Вспомним заветы Фрейда и Юнга и попытаемся понять: что же за смысл скрыт в этой “ненаучно-фантастической, не совсем реалистической и не строго исторической”, а у Моффиссов порой и откровенно бредовой форме?       Шурик мечтает проникнуть в прошлое и увидеть, например, древнюю Москву? Почему же тогда первой в его видении перед ним предстаёт его жена Зина? Шерлок, по его уверениям, погрузился в наркотическую иллюзию исключительно для того, чтобы понять, мог ли Мориарти действительно выжить, и если да, то как же? Однако первым он видит Джона – друга, к которому питает… более чем нежные чувства. Личное оказывается значимее “важного”. И дальнейшие нереальные события это только подтверждают. Приключения Бунши и Милославского в средневековой Москве, как и Ивана Грозного в Москве современной, бесспорно, увлекательны, но продвинуться в деле практического осуществления путешествий во времени Шурику никак не помогают. Шерлок, конечно, нашёл вариант, как могла выжить Эмилия Риколетти – однако едва ли это применимо к Мориарти, (якобы) умершему при совсем иных обстоятельствах. Не говоря уж о том, что гораздо рациональнее было бы попробовать отследить сигнал трансляции от имени “злодея-консультанта”, а не "заваливаться” на сто с лишним лет назад.       Однако именно личные, глубинные проблемы героев “привидевшееся” обрисовывает довольно ясно. Во-первых, обоих не устраивает то, что есть в их жизни здесь и сейчас. Шурик только и слышит от окружающих во главе с управдомом Буншей, что негодование из-за своих опытов, вновь и вновь пережигающих пробки в доме – а с Иваном Грозным находит общий язык и даже встречает своеобразное сочувствие по поводу ухода жены. “Викторианского” Мориарти можно просто сбросить в водопад, тогда как наяву в XXI веке Джон вынужден скрывать, что застрелил киллера, травившего невинных людей, а Шерлок за убийство бездушного шантажиста (и то в состоянии аффекта) приговорён, по сути, к растянутой во времени казни.       А во-вторых, подсознание намекает им на корни их трудностей в них самих. И это особенно интересно.       Откуда взялась история с уходом жены Шурика к несуществующему на самом деле Якину? Нетрудно понять, что именно этого он и боится – и, судя по едва ли тоже вымышленному факту, что Зина до брака с ним уже “три раза разводилась… ну да, три” (она по понятным причинам едва ли могла в самом деле сомневаться в точном числе: это её муж, очевидно, не уверен), основания у него, стоит признать, имеются. Но, кроме того, Шурик и сам, похоже, считает себя… несоответствующим такой красивой и успешной женщине, как его жена-киноактриса. Поэтому он и наяву так упорно возится со своей машиной времени, а в видении говорит Зине прямо: “Мой аппарат меня прославит, и тебя тоже”. Он пытается совершить подвиг во имя своей Прекрасной Дамы.       Однако мечты о прекрасном будущем отвлекают его от отношений с любимой в реальности, и в это подсознание тоже, хотя и достаточно деликатно, его тыкает – репликой уходящей Зины: “Надо же до такой степени не интересоваться женой!”       И, хотя в видении машина всё-таки заработала, от расставания с женой героя там это не спасло. Она говорит: “Мы не подходим друг другу… я вся в кино, в искусстве!” – и уходит к режиссёру, человеку её круга. И даже когда Якин оказывается подлецом и изменником, и извиниться перед Зиной и просить её руки (только тогда!) его заставляет царь в буквальном смысле с ножом к горлу, она… соглашается.       Но вот что интересно. Шурик говорит Ивану Грозному о жене и Якине: “Они любят друг друга – ну и пусть будут счастливы”. Однако неясно, как с Зиной, но насчёт режиссёра, который прямо за её спиной обзавёлся “запасным аэродромом” в лице “кикиморы”, о любви и говорить смешно. Да, из страха перед царским кинжалом Якин вполне может даже сдержать обещание жениться – но, прямо по “Гордости и предубеждению”, “брак с подобным человеком, говоря по чести, никак не может оказаться счастливым”. Похоже, несмотря на всю свою внешнюю покорность и безропотность, Шурик вовсе не так уж спокойно принимает перспективу расставания с женой и, по крайней мере, в глубине души отнюдь не желает ей счастья с другим. И это явно подтверждается, когда он приходит в себя и первое время не может разобраться, “что привиделось, а что и вправду было” – спрашивает у жены про Гагры и Якина прямо в лоб, и даже срывается на повышенный тон… И в происходящем куда больше смысла, чем может показаться. Шурику надо было сначала взглянуть своим страхам в лицо – что и произошло, когда они воплотились в его видении, – а потом убедиться наяву, что они совершенно беспочвенны, чтобы освободиться от них и впредь не осложнять отношения.       А что же другой несуществующий персонаж, полностью созданный подсознанием Шурика, – Жорж Милославский? На первый взгляд, этот комедийный “Мефистофель” – чисто служебная фигура: ведь без помощи своего сообразительного, предприимчивого и наделённого… специфическими умениями спутника Бунша в древней Москве и получаса бы не прожил. А настоящему Ивану Грозному удаётся сбежать от психиатров именно в общей панике, когда милиционер закричал из окна: “Держите Милославского!” Но только ли для этого он возникает?       Для начала, Милославский своим “И в магазине можно так же стенку приподнять? …Это действительно новое слово в науке и технике!” намекает: даже если Шурику удастся-таки довести свою машину времени до ума и запустить в работу, могут найтись люди, которым захочется использовать такую технологию отнюдь не в благих целях. (Кто, к примеру, любит фильмы про Железного Человека, наверняка вспомнит Стейна или Хаммера…)       Но, кроме того, появление подобного образа даёт Шурику понять, что он сам излишне доверчив и, занятый своими проблемами, в упор не видит вещей, на которые обратить внимание бы как раз стоило. Даже Бунша, уж на что нигде ни разу не интеллектуал, замечает, что Милославский в квартире Шпака, когда тот на работе, одет в “точно такую же импортную куртку, как у Шпака” и ходит с таким же магнитофоном. Шурик же, нашедший, наконец, доброжелательную с виду аудиторию для своих научных идей, лишь возмущается: “Да ну вас к чёрту, что за пошлые вопросы!” Да, как подмечено в той же “Гордости и предубеждении”, людям свойственно прислушиваться больше к тем, кто обращается с ними лучше – но всё же не стоит сразу и полностью отключать критическое мышление. Милославский ещё не так плох: во всяком случае, застряв в средневековой Москве, спасает не только себя, но и Буншу, как бы тот ранее с ним ни обходился. Но это всё-таки семейная комедия.       А что же с Шерлоком? Почему вообще его мозг из всего обширного архива уголовной хроники в его Чертогах Разума выцепил именно дело Эмилии Риколетти? Неужели это оказалась единственная история “загадочного воскрешения”?       Дело явно не только в том, что миссис Риколетти, как и Мориарти, якобы прострелила себе голову, а потом явилась к мужу живой. Женщина в подвенечном платье и с револьверами в руках сразу же вызывает в памяти Мэри в картине из Чертогов детектива после выстрела в него наяву: там она тоже стреляет в него в упор, но при этом одета в свадебный наряд – прозрачный намёк, что женитьба Джона на ней также нанесла Шерлоку рану в самое сердце, пусть тогда и фигурально… Не потому ли ещё ближе к развязке под фатой очередной “невесты” оказывается Мориарти, в своё время обещавший Шерлоку: “Я тебе сердце выжгу!”?       Однако кого убила Эмилия Риколетти? Своего мужа. Стоит вспомнить, что именно после выстрела Мэри и клинической смерти вернуло Шерлока к жизни – Мориарти из Чертогов обронил: “Джон Ватсон определённо в опасности. Ну и жена у него!”… Сколько бы “гений дедукции” ни отрицал очевидное перед другими и перед самим собой, его подсознание не устаёт посылать ему сигналы: Мэри не просто не друг ему лично – она источник угрозы не только для него самого, но и для Джона.       И даже в викторианской иллюзии Мэри отнюдь не та скромная и добросердечная домохозяйка, какой миссис Ватсон описывал Конан Дойл. Слишком глубоко с её выстрелом в него и делом Магнуссена в мозг Шерлока впечаталось, кто такая жена Джона на самом деле. Так что Мэри и здесь оказывается агентом – только агентом Майкрофта. Хотя о том, что группа АГРА, в которую эта женщина входила тогда ещё вовсе не под именем Мэри Морстен, одно время работала и на его брата, Шерлок узнает только в следующей серии – но это едва ли предвидение или интуиция. Скорее всего, просто для Шерлока логика такова: наёмник или спецслужбист может быть союзником лишь в том случае, если служит Майкрофту.       Но самое примечательное – как подсознание Шерлока “переигрывает” отношения с Мэри и его самого, и Джона.       Первая же сцена с её участием заставляет вспомнить одновременно и столкновение детектива с ней в офисе Магнуссена, когда Шерлок узнал, кто она в действительности, и ночь в гостиной на Бейкер-стрит, когда он убеждал Джона простить жену. Мнимая клиентка стоит спиной и одета в чёрное, так же, как наяву, когда появление сыщика помешало ей убить шантажиста. Чёрное закрытое платье и вуаль, с одной стороны, с поправкой на эпоху напоминают её псевдо-ассасинский наряд в ту ночь – но с другой, за исключением цвета, вызывают ассоциацию с Эмилией Риколетти, особенно когда она, якобы уже погибшая, явилась убить мужа в обличье “безобразной невесты”…       Однако здесь Шерлок, в отличие от того, что было на самом деле, узнав запах духов, сразу же понял, кто перед ним. Но не разоблачает её тут же, а начинает “дедуктировать”, заявляя в скрытое под вуалью лицо, что муж “бросил её ради компаньона с сомнительной моралью”. Да, если в видении Шурика жена бросает его ради Якина, то у Шерлока, напротив, Джон бросает ради него Мэри. И здесь детектив с радостью это принимает и не только не пытается переубедить друга, но и откровенно торжествует над покинутой женой, в противоположность тому, как вёл себя в жизни – и в точности в его характере в первой половине сериала.       Кстати, о характере. Мэри непрошено навязывает Джону своё общество, даже когда он в гостях у Шерлока, возмущается, что в эту поездку они не взяли её с собой, а на резонное возражение мужа, что ей там нечего было делать, отвечает уже прямым оскорблением: “А ты что там делал? Ходил кругами, всё записывал и восхищался!” Исключительно попытка унизить, нимало не соответствующая тому, что есть… но донельзя соответствующая реальному характеру реальной Мэри. Как и то, что, стоит им с Джоном сойтись в одной комнате, тут же начинается очередная стычка. То, на что Шерлок (как и сам Джон) с достойным лучшего применения упорством закрывает глаза в жизни (да и при свидетелях Мэри до сих пор обычно пыталась хоть как-то сдерживаться и изображать, мол, “всё ради тебя, дорогой” – это в следующей серии у неё уже окончательно срывает предохранители и она бросает даже попытки притворяться той, кем никогда не была), напоминает о себе самым недвусмысленным образом. И… здесь Шерлок решительно и резко обрывает Мэри: “Довольно!”       Поэтому же здесь Мэри вовсе не беременна. Жена, как известно, не стена, может и подвинуться (хотя к реальной, а не иллюзорной Мэри это никоим образом не применимо), а вот ребёнка так легко оттеснить на дальний план и заставить не отвлекать лишнего внимания Джона от Шерлока и их расследований не получится… И это её нечестное преимущество подсознанием детектива устраняется. Да, позже, с рождением дочки Джона(?) Шерлок смог её полюбить, но сейчас ему в глубине души, вполне естественно, очень хочется, чтобы ребёнка, привязывающего Джона к Мэри в ущерб ему, Шерлоку, не существовало.       Но пока ещё “плачут скрипки о любви”, а “игры разума” только в начале. На Бейкер-стрит врывается Лестрейд с делом Эмилии Риколетти, и Джон не медлит вновь убежать на расследование вслед за Шерлоком. А на новую попытку жёнушки начать возмущаться: “А мне так и сидеть здесь?” отвечает только: “Ну что ты, дорогая, мы вернёмся голодными”. Всё, что здесь он может ей предложить – позаботиться об обеде даже не только для него, а для них с Шерлоком.       Но ещё больше говорит следующий момент – Мэри кричит вслед мужу: “Женщины тоже должны иметь право голоса!” и грубо, тыкая пальцем (и вновь – чёткая ассоциация с её пистолетом…), будто трактирщица какая-нибудь, а не дама из приличного, пусть и не самого светского, общества, приказывает уйти Лестрейду… который и сам уже уходит, так как они с Шерлоком и Джоном едут на одно дело. Более того, пожелай он остаться, она не имела бы никакого права его выставлять: это ведь не её квартира, и она здесь даже не жилец, а лишь гостья, причём незваная и не больно-то желанная. Вспоминается прочитанная когда-то фраза, смысл которой примерно таков: сколько ни вставай в позу, результата только и будет, что эта самая поза.       И когда последняя публика в лице Лестрейда удаляется, Мэри уже не хватает даже на стояние в позе. Она не только вынуждена смириться с выбором мужа, но и вправду так и остаётся сидеть на Бейкер-стрит – пока не получает письмо старшего из братьев Холмс. И Мэри может врать миссис Хадсон, будто это “просьба старого друга о помощи”, однако единственное “Немедленно” в записке – однозначный приказ, а никак не просьба. А позже по воле Майкрофта ей приходится ещё и помогать Шерлоку и Джону с этим расследованием.       Стоит вдуматься. Во-первых, приносить героям реальную помощь в деле, а не просто липнуть к ним, как смола, только для того, чтобы пытаться оттянуть внимание Джона от Шерлока на себя (как, судя по официальному блогу доктора, и вела себя в жизни даже ещё до своего разоблачения!), Мэри может, лишь получив непосредственный приказ от Майкрофта. Пусть Шерлок не менее упорно, чем Джон, старается не сознавать этой правды, но ясно чувствует: по своей воле Мэри всегда будет стоять между ними. А во-вторых, это не обычное дело – раскручивающаяся нить выводит героев на тайное общество женщин – “армию, готовую подняться ради великой идеи… преследующую мужчин с тёмными намерениями, безнаказанных злодеев, чьё время давно пришло”. Но Мэри достаточно было велеть – и она, сама ещё недавно громогласно вопившая о “женском праве голоса”, выдаёт этих женщин мужчинам, причём тем самым, на которых так рьяно негодовала…       Прежде всего, разумеется, в этом проглядывает подлинное лицо подлинной Мэри, лицемерки и предательницы. Но есть и ещё пара весьма существенных нюансов. Это общество занимается охотой на “безнаказанных злодеев”, что внезапно напоминает заявление Мэри реальной на Бейкер-стрит, когда она оправдывала перед Шерлоком и Джоном своё преступное прошлое: “Подонков надо убивать, для этого и существуем мы”. Вот только в видении Мэри не одна из этой “армии”. Флэшка её "коллеги” ещё не найдена, Шерлок ещё не знает точно, насколько нагло Мэри их обманула, однако подсознательно безошибочно чувствует: те слова были ложью, она вовсе не из тех, кто “существует, чтобы убивать подонков”. А во-вторых, собравшиеся в церкви – “женщины, которым я – мы – лгали, которых предавали, женщины, которых мы игнорировали, которыми пренебрегали”, говорит Шерлок. И проскакивают фрагменты его подлинных воспоминаний. Он чувствует вину – и перед Молли за то, что годами пренебрегал ею и откровенно пользовался её безответным чувством к нему, и даже перед вульгарной дурочкой Джанин за свои обманные ухаживания единственно для того, чтобы подобраться к её боссу, несмотря на то, что она сама не постеснялась оболгать его в отместку. Однако – вновь – Мэри не одна из них. Не “униженная и оскорблённая”, что бы ни говорила, даже ни кричала она сама. И не та, перед кем Шерлок ощущает вину за что бы то ни было – и “мы” в данном случае подчёркивает: он не хочет, чтобы и Джон чувствовал себя виноватым перед ней или чем-нибудь ей обязанным.       Но почему её просто сразу не “убрать из уравнения”? Видимо, потому, что сначала надо было показать – в глубине души Шерлок ощущает не хуже нас, какова Мэри на самом деле. То, что, перефразируя английский детский стишок, "из криминала, грубости и обманных ужимок – вот из этого сделана Мэри”, от детектива отнюдь не укрывается, пусть сознательно он и старается изо всех сил убегать от этого. И в своём видении Шерлок буквально повергает соперницу во прах и не оставляет ей ни единого шанса ни подняться вновь, ни даже хотя бы уйти, сохранив видимость достоинства. Здесь он получает не просто возвращение Джона, а победу над Мэри в борьбе за Джона. Прямо по тому же роману их соотечественницы Джейн Остин, “страстная любовь звучит в этом не сильнее, чем уязвлённая гордость”. Разве после этого ещё можно верить, будто Шерлок питает к Мэри искренние дружеские чувства? Так изгаляются, даже мысленно, только над злейшими врагами, теми, кого ненавидят всей душой. Кто из нас в детстве не мечтал, лёжа в постели, избить отравляющего нам жизнь хулигана или подстроить так, чтобы слишком задирающая нос “королева класса” угодила в дурацкое положение перед всей школой?..       Причём то, ради чего детектив, вроде как, и “спустился так глубоко” – загадка Мориарти – выглядит словно искусственно “вшитым” в эту историю и даже при общей её фантасмагоричности неуместным. Хотя всё остальное более-менее складывается в общую мозаику – что и неудивительно, ибо это на самом деле не что иное, как картина проблем Шерлока.       Да, ход этого ментального спектакля не подчиняется никакой логике: если Шерлок вначале вызвал у себя галлюцинацию наркотиками, а затем пришёл в себя (возможно, не без помощи Майкрофта, хотя ни у него, ни у Джона в руках шприцов или инжекторов, которыми можно было бы ввести антидот от дурмана, не заметно…) и “вернулся обратно” уже сознательным усилием (не принимая, само собой, ничего дополнительно), по идее, самой бредовой частью должна быть именно первая, а дальнейшая уже развиваться по вполне рациональным законам, которые мог задать разум Шерлока. Однако происходит с точностью до наоборот, и никакого объяснения этому нет.       Но в то же время ничто не берётся из ниоткуда, даже самые неправдоподобные детали. Эмилия Риколетти действительно никак не могла бы осуществить подобный план без надёжного помощника, а скорее всего, и не одного. О леди Кармайкл, если она тоже существовала, а не вымышлена от начала до конца так же, как у Шурика Якин и Милославский, и говорить нечего. Женщины, мстящие мужчинам, которые были с ними жестоки, напоминают Шерлоку о других женщинах, перед которыми виноват он сам – и кто после этого ещё поверит в его самопровозглашённую социопатию?! Но здесь “невесты” оказываются членами целого общества, “восставшей лиги фурий” – и здесь уже явно тянется ниточка ассоциации к “паутине” Мориарти. Неслучайно он появляется именно в этой сцене, под фатой “восставшего призрака”. Казалось бы, нелепость, но… все мы помним, как Джеймс вполне себе наяву, взломав Тауэр, уселся на трон в короне и регалиях.       И в то же время, как говорит сам иллюзорный Мориарти, “никакого смысла нет”. В том плане, что даже если Эмилия Риколетти воспользовалась именно теми ухищрениями, что… предположил (хотя он сам, конечно, предпочёл бы определение “вычислил”) Шерлок, чтобы сымитировать свою смерть, они не могут стать объяснением того, что сделал на крыше Бартса Мориарти. Пульс, безусловно, детектив у него не проверял, но выстрел в рот наблюдал вплотную перед собой, а не через улицу, и на тело перед собственным прыжком смотрел не раз, да и выплеснуть рядом бутафорскую кровь точно было некому.       Так и получается, что Эмилия сама по себе, а Джеймс сам по себе. Шерлок теряет сознание – внутри своей иллюзии, – якобы приходит в себя и после уже совершенно бредовой сцены с откапыванием гроба вновь “приходит в чувство” в своём викторианском видении… на Рейхенбахском водопаде. Никакого перехода между этим эпизодом и предшествующей – в истории в прошлом – сценой в церкви нет. И ни одной из “невест” рядом не оказывается – Шерлок наедине с Мориарти. Так же, как наяву на той крыше. Но и в такой обстановке “злодей-консультант” вовсе не торопится рассказывать и тем более показывать, как же он мог выжить. Вместо этого заявляет, что он – лишь “вирус на жёстком диске” Шерлока, и пытается того убить… пока на помощь не поспевает Джон и не расправляется с ним. Казалось бы, зачем вообще был нужен сам Джеймс и вся эта сцена?       Но если вдуматься, Мориарти как таковой здесь действительно практически не при чём. А вот Рейхенбах очень даже при чём. Потому что это переломный момент в отношениях Шерлока с Джоном.       Подсознание Шерлока в этой иллюзии решительно “переигрывает” всё, что не устраивает его между ним и Джоном в реальности, а не только его уход в “свою жизнь” с Мэри, которая здесь оказывается миссис Ватсон разве что формально.       В разговоре перед появлением “невесты” в поместье Кармайклов чувствуется связь сразу с тремя важными моментами жизни героев. Напоминающая сказку о Синей Бороде история о фотографии Ирэн Адлер в часах Холмса, которую доктор рассматривал, дождавшись, пока его друг заснёт, явно демонстрирует отнюдь не дружескую ревность – но вместе с тем и наводит на мысль, что детектив совершенно намеренно спровоцировал его на это. А не так ли было и наяву? Шерлок мог в любой момент сменить… фривольный рингтон, установленный “доминанткой” на свои сообщения, однако не делал этого, наблюдая, как Джон дёргается от этих стонов и скрупулёзно подсчитывает каждое СМС. Вот только надежды детектива не оправдались: дальше этого доктор своей реакции зайти так и не позволил – в отличие от видения.       Далее Джон заявляет, что знает: его друг вовсе не “инструмент” – “Я в это не верю. Вы живой человек”. Что бы Шерлок ни говорил и как бы ни делал вид, брошенное реальным Джоном в сердцах перед Рейхенбахом обвинение, что он “бесчувственная машина”, задело его за живое…       Однако и здесь детектив продолжает открещиваться от “сентиментальной чуши”. И это слишком похоже на их разговор в кафе у Анджело. Причём Джон ведёт себя иначе – он гораздо смелее и настойчивее, не делая после шага вперёд десять назад при первом же преткновении, но Шерлок тот же, что и наяву. Хотя с той же Мэри ранее обращался совсем по-другому, чем в жизни – именно так, как она (и её реальный прототип тем более) и заслуживала! (Пусть даже неясно: вёл ли он себя в такой знакомой по первым сезонам ехидно-резкой манере до того, как её оставил муж ради него?) Почему же с Джоном он даже здесь повторяет ту же ошибку, что совершил в действительности?       Да, разумеется, ожидание в засаде в чужом саду якобы призрачной убийцы – не самая подходящая обстановка для романтических признаний. Но дело не только и не столько в этом. Даже в своём видении Шерлок не может осмелиться открыть свои чувства, пока не получит от Джона недвусмысленных уверений в его собственных.       Именно это и происходит в сцене у водопада. Джон не просто появляется в решающий момент и спасает Шерлока от Мориарти. Он говорит именно то, что его наивный гений втайне мечтает от него услышать: “Мы всегда вдвоём”. И Мориарти здесь не более чем “теневая” часть самого Шерлока. Олицетворение страха одиночества, ненужности никому – что означает, по сути, ненужности Джону – когда угрожает сбросить его в водопад и остаться навсегда наедине с ним. Но и выражение тайной мечты: “Может, вам стоило пожениться, ребята?” И ответная реплика Шерлока “Оскорбительно” столь же неискренна, как и пресловутое “Я не гей!” Джона. Ему жизненно необходимо убедиться, что Джон всегда останется с ним. И даже якобы-реальный эпизод на кладбище обретает свой смысл – тот Джон, который может бросить его посреди расследования, даже если (вернее, особенно если) детектив поступит совершенно безумно, и “повести домой Мэри”, оказался на самом деле несуществующим. Вот к чему “Это всё не реально, это только в твоей голове…” И поэтому здесь падение ничего не разрушает – всего лишь способ проснуться…       Но прямо-таки бросается в глаза, что в своём видении Шерлок может себе позволить, фактически, полностью переложить двигать их отношения на Джона. Дело не в том, что “здешний Ватсон… гораздо умнее, чем кажется… чертовски умён”, а в том, что он смелее, увереннее в себе, инициативнее. Однако реальный Джон не изменится волшебным образом только по желанию Шерлока, пусть даже это было бы только на пользу им обоим.       Не случайно финалы фильмов резко контрастны. Шурик, очнувшись и сообразив, что всё “привиделось ему”, может, и не разочаровался в идее машины времени, но понял, что соперника у него никакого нет, и может с лёгким сердцем и ликующим возгласом “Ура!” броситься в объятия любимой жены. Воплощение его затаённого страха развеялось как дым. “Невеста” же завершается новым возвращением Шерлока в викторианское видение, где после победы над Мориарти из жизни героев исчезает и Мэри, они только вдвоём на Бейкер-стрит, и хотя бы у здешних Шерлока и Джона всё прекрасно.       Но чем бы это ни было – просто фантазией-домысливанием, сном или, увы, новой наркотической галлюцинацией, – оно в любом случае не реально. Можно понять, что Шерлоку проще и уютнее скрываться в такой счастливой иллюзии, чем возвращаться в мир, где нельзя мановением воображения ни стереть и последствия Рейхенбаха, и беременность Мэри, ни заставить её стоять, куда поставили, и не мешаться им. Я тоже – как и абсолютное большинство зрителей – была бы в полнейшем восторге, если бы по пробуждении Шерлока Мэри оказалась такой же никогда не существовавшей, как и Якин у Гайдая. Но раз уж авторов такое объяснение, самое – вернее, единственное – логичное и правдоподобное из существующих, не устроило, нашему совсем не гениальному в быту и человеческих отношениях детективу следовало бы понять, что ему, в отличие от Шурика, противостоят отнюдь не ветряные мельницы. И что у них с Джоном не тот случай, когда достаточно просто подождать, и всё само собой наладится. Если ничего не предпринимать, мечты, скорее всего, так и останутся мечтами – особенно если, как Шерлок, бояться их признавать даже перед самим собой…