Мутные воды

      — Сотрудник особых поручений при УСО ОГПУ, товарищ Мальцева, будем знакомы.       Берта трясет чужую руку, крепко сжимая, не специально, по привычке скорее, но собеседник морщится, и она со смехом отпускает.       «Дохляк какой-то», — думает она, хотя сама не выглядит внушительно: низкий рост, впалые щеки и худые руки, суповой набор да и только. Мальцева наливает полную кружку кваса, хотя предпочла бы что покрепче, пьёт половину залпом, утирая рот рукавом, и разглядывает собеседника внимательно, чуть щуря глаза. На носу закреплено пенсне, через которое зорко смотрят серые глаза, нос длинный и кривой, придает вид весьма хищный, и долго такой взгляд вынести трудно, всё-таки так смотреть — профессиональный навык. Или уже деформация.       — Ну, чего молчишь-то? — спрашивает она и трясет лохматой головой. Кажется, будто волосы сероватые, седые у висков, и, приглядевшись, становится ясно — так и есть. Но отчего? Как? Берта ни за что не скажет, а по глазам не понять.       — А лет Вам сколько? — вопрошает собеседник, все выискивая ответ в её взгляде, но там твердое стекло, пуленепробиваемое.       — А я что, на допросе?       Смеется уже в голос, на весь кабак, потому что чекист на допросе — это же ужасно нелепо. Люди косятся, но со страхом, тревогой, и Мальцева это замечает, конечно, отчего только пуще веселится.       — Не знаю я, когда родилась, нет никакого тому учета иль бумажки. Но для карточки год рождения — девяносто восьмой. А сейчас на дворе двадцать третий. Значит, мне двадцать… пять, верно? Ну вот, как-то так.       Остатки кваса допиты, снова небрежный жест. Мальцева вообще вся небрежная, нервная, то вскидывает голову резко, то плавно опускает ее на сложенные руки. В кабаке тем временем становится всё шумнее, Берта нервничает, морщась, и следующий вопрос приходится уже кричать:       — А что значит «УСО», Вы из Чеки, да?       — Уже не из Чеки, а из ОГПУ, во как! — так же громко отвечает она в ответ. — Но да, я чекист, и что с того? А, вы не знаете, что ли, кто мы такие? Ха-ха, вы из какой вообще глуши выбрались, батенька. Знаешь, что ОГПУ значит? «О господи, помоги убежать!» Но только господа-бога нет, и никто от нас еще не убегал. Все эти беляки, контра вся эта, церковники, буржуи, прихлебатели царские, банды дворовые, все они — наши гости, всем противникам новой власти к нам путь-дорожка. Вот с ними и приходится мне дело иметь, допрашивать, разбирать, кто золото свистнул, кто кого прирезал, кто кружок политический замаскировал в кабаре под шумок… Понимаешь, ты, балда, а?       Стукнув в пылком задоре кружкой об стол, Мальцева даже рукой взмахивает.       — Вот какова моя работа. Родину от всяких гадов очищать да бдеть пристально, во все четыре глаза.       Она поправляет пенсне, стуча пальцем по их дужке, а потом вдруг вскакивает на ноги, дергая кожанку. И роста она кажется совсем маленького, несолидного для такой должности: метр пятьдесят, шестьдесят? Хотя мужики, толкущиеся рядом, тоже не гулливеры, а кожанка, ладно сидящая, и вовсе Берту с ними ровняет. Ведь в ней женского вовсе ничего нет, кроме роста, да и тот не помеха, фигуры статной, с формами округлыми ни на грош, и в повадках всё грубое, суровое и похабное даже, таких женщин разве не встретишь. А Мальцева собой только довольна, даже гордится, мол, гляди, кто был ничем — в самом деле стал всем.       Она вся собой — явление новой эпохи, новых нравов, порожденных лишениями, голодом последних царских лет. Распрощавшись, она уходит, надев фуражку и козырнув на прощание, и только на миг лихая улыбка меркнет, обнажая лицо, полное отчаяния и затаённой боли.