Мутные воды

— Куда же вы пойдете? Вам некуда торопиться. ГПУ к вам само придет. И. Ильф, Е. Петров «Двенадцать стульев»

      — То есть, Вы отрицаете свою причастность к деятельности данной организации?       — Отрицаю.       — А найденные в Вашем доме записи отчетов о передачи конфискованного ранее Вами же имущества считаете сфальсифицированными?       — Совершенно так.       Берта трет переносицу, снимая пенсне, аккуратно протирает, водружает на нос, а потом срывается.       — Ну тогда потрудитесь объяснить, что у Вас забыли двенадцать бриллиантовых ожерелий, три серебряных самовара, семь норковых шуб, десять шелковых портков, притом что жопа у Вас одна, и пятнадцать тысяч рублей чистыми, черт возьми, банкнотами!       Стукнув по столу ладонями так, что подлетает даже чернильница с выпавшей из нее ручкой, Берта вскакивает со стула, едва удержавшись от того, чтобы схватить Низовцева за ворот рубашки. Тот отшатывается, дергается на табурете и опускает взгляд на столешницу, где лежит его смертный приговор. Еще не подписанный, но то лишь вопрос времени, и Низовцев это прекрасно знает. Он уже сто раз проклял собственную оплошность, сто раз пожалел, что присвоил буржуйские цацки, но это бесполезно, ведь чекисты никого не прощают, особенно — таких же чекистов.       Берта смотрит тяжело и сурово, она не выпустит его отсюда, пока он не поставит свою закорючку, хотя это просто формальность, оттягивающая время.       Но вдруг в коридоре слышатся стремительно нарастающие шаги, и он даже не успевает обернуться, когда дверь распахивается, ударившись об стену.       — Товарищ Мальцева! — раздался тонкий высокий голосок Осиненко из связистов. — Вас Яковлев, срочно!       На пороге стоит паренек, тряся в руках какой-то бумажкой. Мальцева тут же преображается.       — Куда? — бросает она коротко, выходя из-за стола.       Предчувствие нехорошие, но она не спешит, двигается плавно, медленно…       — К Красновятскому… Срочно! — Осиненко взволнован. — Осадили и берут!       Спокойствие — как рукой снимает. Выхватив из тумбы револьвер, Берта срывает с крючка плащ, набрасывая на плечи.       — Не успею я!       — Отвезут!       Поверх плаща нелепо висит портупея, в карманы летит горсть патронов — нет времени на парад. Низовцев таращится на них двоих, надеясь, что о нем забудут, но зря.       — Разберись с этим… как-нибудь! — бросает Мальцева у двери, на ходу застегивая портупею, а потом бежит вниз по лестнице, перепрыгивая сразу по три ступени.       У ворот конторы уже стоит автомобиль, шофер машет рукой, открыв дверь, и Берта просто вваливается туда, понимая, что времени в обрез.       У сотрудников по особым поручениями всегда каждая минута на счету, и неоконченный допрос тут же вылетает из головы, уступая место новым задачам. Если Осиненко сказал «берут», значит, началась облава на раскрытых, наконец, английских агентов, за которыми они следили полгода. А если сам Яковлев вызвал её так срочно, значит…       — Приехали! — рапортует шофёр, тормознув недалеко от горящего дома.       Операция идет полным ходом. Кто-то додумался поджечь штаб-квартиру со всеми уликами, документами и, наверняка, людьми, чекисты суматошно бегают вокруг, пытаясь забраться в дом, но жизнью ради бумаг не рискуют. Яковлев орёт матом, он зол, но против огня бессилен. Дом окружен, жильцы уведены подальше, где-то вдалеке гремит пожарная каланча…       И вдруг из окна третьего этажа вместе с клубами черного дыма вырывается горе-шпион, крепко прижав к себе какие-то листы. Пройдя по карнизу, он спрыгивает на соседнюю крышу и со всех ног бросается бежать.       — Мальцева! — кричит ей кто-то, но она и так уже видит это, лишь секунду смотря неподвижно.       А потом тоже срывается с места в карьер. Соседний дом ниже, приземистее, зато кривой, в эркерах и выпирающих окнах, и Берта белкой лезет на крышу, ловко потягиваясь на руках и прыгая с балкона на балкон, а потом цепляется ладонями за край крыши, надеясь, что беглец не караулит ее там.       «Глупо вот так-то подохнуть!» — только успевает подумать она, ожидая пули в лоб, и подтягивается, залезая, но того уже давно нет на этой крыше, он удирает по соседнему дому, и погоня продолжается.       Да, Яковлев точно знал, что без нее тут не обойтись. Без ложной скромности Мальцева не знала никого в их отделе, кто мог бы соперничать с ней в подобной акробатике.       Прыжок, подтянуться на руках, держа в зубах нож, подъем, короткий бег, еще прыжок на два метра вниз — новая крыша — вперед, вперед, не останавливаться ни на секунду. Она догоняет, стремительно сокращая расстояние, но впереди шумная площадь, где не протолкнуться, где невозможно стрелять, и если он спрыгнет туда, то — как в омут.       Нельзя, нет!       На ходу Берта достает револьвер и убирает обратно. Нет, в перестрелке ей не победить, ее точно пришьют прямо на этих крышах, нужно что-то другое, проще, точнее.       Нож!       Крепко зажатый в зубах, он быстро оказывается в ладони, старый друг, он никогда еще не подводил ее, и, замахнувшись, Мальцева бросает его почти наугад, отсчитав по тени и свету, а потом, словно гончая, замирает напряженно.       Беглец падает. Заваливается на крыше, не успев соскользнуть, взмахивает руками и кричит, потому что нож — какая ирония — вошел точнехонько в зад, и даже десять шелковых портков не спасли бы. Этого достаточно, чтобы Мальцева нагнала его и заломила руки, обездвижив. Пять минут, и под домом толпятся чекисты, и Яковлев, старина, смотрит взволнованно: жив?       Берта поднимает растопыренную руку и улыбается.       — Тащитесь сюда и забирайте, жив он…       Беглец вертится и кричит, ругает ее и пытается сбросить с себя, но Мальцева его не слушает. Лишь когда его уводят на чердак, говорит тихо самой себе.       — А я пойду, мне еще Низовцева допрашивать надо…       Горькая усмешка, всего на миг, и она лихо спрыгивает с крыши низенького дома на брусчатку, куда так и не успел попасть несчастный шпион.