Не кричи, просто ненавидь

Две бешеные псины. Любое слово Шейна вызывает дрожь по всему телу, судороги. Кулаки сжимаются, пока ногти не порвут огрубевшую ладонь, пока костяшки не вывихнутся. Рик думает, что лучше так, лучше грубо и наспех растягивать откровенно насаживающееся на пальцы тело, чем тщетно оставаться балансировать на краю с одной лишь мыслью — Шейна хочется убить. До животного рыка на дне легких хочется навредить. А он раздевается и еще так гадко косо скалится. Распаляет так, что пальцы Рика опасливо сильно смыкаются на его шее. Прямо над цветущей гематомой, потому что Рик уже душил его. А потом пальцы соскальзывают к вороту грязной футболки, притягивают, чтобы зубы о зубы ударились — так клацает перезарядка, — и губы засаднило. Рик тогда выгибает его поясницу, жадно зад мнет. Невинная в понимании Шейна шутка во время дежурства по периметру забора фермы — и вот его раскладывают на капоте машины. Рик не считает себя вспыльчивым. Он может назвать таковыми многих в команде. Ему всегда удается держаться спокойно, но даже простая речь Шейна на отдаленные темы вызывает пульсацию в висках и мысли, что пуля между бровей Шейна — все, что ему нужно. Рик его не выдерживает, и вдруг вся пружина стресса выпрямляется. Выбивает Рика из равновесия. Рик считает, что он справедливый и даже мягкий. Чертов добрый полицейский. Он может терпеливо объяснять план действий, спокойно пытаться понять, что творится в голове у жены, как пагубно влияет происходящее на сына, но определенно не может смотреть на выходки Шейна. Невозможно разговаривать с ним мягко и быть справедливым. На Шейна демократия не распространяется. Рик не рискует назвать себя жестоким. Вот только у Шейна в праве сказать иначе, только он никогда не говорит. Рик никогда не позволяет делать больно жене — от этой мысли внутренности выворачивает. Глубоко внутри скребет каждый раз, когда он убивает мертвецов. Он может понять тех слепо и отчаянно верящих, что где-то в них сохраняется человек. У Шейна это понимание атрофировано. Именно поэтому Рик позволяет себе рядом с ним морально разлагаться. От этого и страшно, и приятно. Каждый раз вталкиваться в податливое, как глина, тело до одури приятно. Шейн сжимается на нем, что становится до болезненного тесно. От недостатка слюны в первые разы жгло, хотя Рик точно может сказать, что и тогда, и сейчас Шейн сам себя растягивает. Пальцы всегда входили слишком легко. Но Рик все-равно запарился и нашел под шкафчиком магазинчика с расхищенными внутренностями смазку. Больно он делает по-другому. Он вбивается в Шейна так, что тот всем телом ездит по ржавому металлу и ногтями скребет край капота. Он скулит от размашистых толчков и кусает запястье, чтобы не орать. У Шейна на теле останутся мелкие ссадины. Рик прижимает Шейна до того сильно, что он начинает хрипеть. Ребра давят на легкие, зажимая их до рези между твердой поверхностью — без возможности продавить для освобождения. Рик рычит в горячую шею с испариной, вжимается в нее, чтобы с упоением вдохнуть кислый запах пота и обжечь солью трещины на губах. Такое заканчивается укусом. Долгим и голодным. И Шейн хватается за затылок Рика, пальцами стягивает намокшие кудри и наконец орет. Рику нравится, у Рика в солнечном сплетении елейно тянет от этого. Он зализывает укус после, оглаживая руками синяки, надавливая на них пальцами, на ребрах и крепком торсе прежде, чем ухватиться за бедра и дернуть на себя до упора, вжимаясь носом за ухом Шейна. Рик знает, как ноют, как тянут тупой болью все эти бензиновые лужи на смуглом теле, а от резкого движения свежие царапины раскрываются и бусины крови выступают, чтобы гордо заблестеть на палящем солнце. За забором простирается огромное сухое поле. Перед глазами мутно, и дальний хромающий мертвец в открытом протяжном поле распознается не сразу. Рику тяжело смотреть наверх, потому что Шейн прижимает к себе, все еще крепко цепляясь за затылок. И ярко маячащая гнилая плоть меркнет в сравнении с сипло дышащим телом, подставляющим шею и плечи. С каждым разом Рик вжимает ногти в распаленную кожу, пытаясь разорвать ее тонкий слой. В какой-то момент липкий пот становится настолько густым, перемешиваясь с грязью. Он закрывает глаза и ему кажется, что пальцы наконец отделили кожу от мяса, скользя внутри. На самом деле рука соскальзывает Шейну между широко разведенных ног.

***

Когда-то все было иначе. Шейн был единственным, кому Рик изливал душу. Рассказать о проблемах с женой и сыном он рискнул только Шейну и никому более. Иногда выходило так, что он признавался себе в чем-то только когда разговаривал об этом с ним. Всю его жизнь до ранения Шейн приходился ему родней. Сам он никогда не признавался, так что был ли Рик ему тем же — он не знает. Да это было и не нужно. Достаточно было шутить вместе с ним, доверять на работе и принимать его советы. Друг детства. Сейчас у него и язык не повернется так его назвать. Единственный настолько верный и пустивший такие глубокие и цепкие корни в жизни Рика. Сорняк, рак. Только воспоминания о том Шейне не дают ему на людях схватить за грудки и повалить на землю, а там начать бить и бить, пока пульс не растворится в горячей крови. И он копит в груди ненависть, когда смотрит на то, как сын звонко смеется рядом с Шейном. Сдерживает ее в желваках, когда замечает краем глаза, что с ним разговаривает его жена. Шейн на нее часто слишком пристально смотрит.

***

Шейна часто тянуло завлечь Рика в горький поцелуй вперемешку с грязью и сухостью после сигарет. Для него это не что-то особенное. Для него это очередной тактильный контакт. Рик бы никогда не позволил себе этот поцелуй. Это было интимным и дорогим. Чем-то важным и только для жены. А это вылизывание его рта слишком грязно, чтобы быть им. Поцелуй должен вызывать трепет, а не дрожь по позвоночнику. В раз и знакомые губы, с которых так приятно слышать крики, становятся омерзительнее мертвечины. Ощущать трещины на коже и красный кисель неприятнее, чем класть на себя сочащийся гноем труп. Зато было приятно и волнительно видеть кровь на своей плоти размашистыми мазками. Рик это понял в тесной кабинке затхлого туалета. В первый раз, когда он, подхватив Шейна под зад, прижал к стене, выбив тяжелый выдох, и насадил его на себя. Раны еще не остыли и кровь мертвецов на Шейне была свежая и темная, а слюна Рика — ярко-розовой и полной металлического привкуса. Даже Шейна бы он не оставил без растяжки — брезгливой и злой, но необходимой. Банально ему самому. Это была грань, которую он не давал себе переступить, но на дне сознания Рик всегда представлял, что она таки принадлежит Шейну. А он зло рычал, что Рик тряпка, взять его нормально не может, и напряженно цеплялся за верх хлипкой стенки кабинки. Колени болезненно стискивали талию Рика, пока он мокрыми от крови и слюны пальцами в последний раз размазывал жар в дрожащем нутре. — Давай… по-другому, — хрипел Шейн, потому что у Рика руки подрагивали. — Тебе легче будет. Только все сознание Рика шумело и звенело. Все, что пробивалось через — это протяжные стоны и затем гортанный рык Шейна. Затылком он упирался в стену, запрокидывая голову, и как мог подмахивал бедрами. Рик жался к его кадыку, заострившимся ключицам и тяжело вздымающейся груди. Он с силой кусал дрожащее горло, когда Шейн давился стонами — душил их в себе, кусая губы. Рик знал, что все равно больно, что его подготовки недостаточно. Он отчаянно хотел, чтобы было больно и ему, потому что думал, что все понимал. Поэтому руки после этого еще долго подрагивали, что все замечали. Рик стрелял паршиво, ощущая, как потряхивало плечи, спастически дергались пальцы. Нож сжимал зло, будто это его спасательный круг, кусочек лестницы из глубокого колодца.

***

Второй раз кровь багровела у Рика прямо перед глазами. Они заглушили мотор прямо посреди широкой дороги, зажатой между бескрайним полем и зубастым лесом, по пути обратно на ферму. С каждым словом Рика до глухого мотора в глазах напротив тухли жизнь вместе с пониманием того, как в обществе себя надо вести. Рик старался донести свои мысли, упорно прогонял одно и тоже, зажевавшая раздражение и глотая сотни дежавю — Рик уже пытался не раз и говорил-говорил-говорил. Она стекала к сиденью машины. Хотя лучше бы они еще поговорили. Шейн любил стрелять и даже не раздумывал над тем, чтобы быть скрытным. Нет, он палил во все стороны, не раз становясь причиной облавы на них мертвецов в их изматывающих вылазках. Рик не мог определиться, что Шейн делает это специально. Таким он был и до — часто приходилось его заземлять. Сейчас во всем существе Рика ненавязчиво билась мысль — Шейн пытался убить первым, чтобы отсрочить свою смерть еще на денек. И к ней примешивался стыд. Как тогда, когда он вернулся с лекарством для сына один. Он точно постарался для этого. И вроде должно тянуть отблагодарить, руку хотя бы пожать, но от Шейна нестерпимо несло убийством. Кровь сохла быстро. У Шейна все заживало парадоксально долго, поэтому вся его кожа была проедена запахом металла и жженой кожи. Это терпкий запах, который кружил Рику голову и который он соскребал себе под ногти, которым травил каждую веточку отбитых легких. А вот оттирать долго. Шейн раздевался спешно, отчаянно срывал с себя все, пока Рик не успел одуматься. Заостриться на том, что замки на дверях не работали, неловким движением любой мертвец откроет. Он до того торопился отвлечь, что жался всем телом пока щелкал пряжкой и жужжал молнией на джинсах Рика. Лихорадочно шептал прямо в губы: — Забей, — когда Рик пытался его замедлить, и: — Трахни так, — когда он собрал кровь, где мог, и сплюнул на пальцы. — Заткнись, — низко зарычал Рик и дернул Шейна за волосы на себя, чтобы вылизать рот. Иначе у Рика все холодело и сжималось под солнечным сплетением. Шейн упорно пытался спустить с поводка его фантазии, предлагал и подначивал. Продолжи он, последнее бы в Рике захлестнулось злостью. Сухие губы прижимались к красному уху Рика, дышали в него загнанно и хрипло стонали, пока перед глазами все плыло от тяжести тела на нем и от собственных натянутых мышц. Шейну было больно достаточно, когда он рвано насаживался на него с больным упорством. С дрожащими губами, поджатым животом и с напряженной рукой на руле. Рик только крепко вцепился ему в бедра и носом пьяно вел по желвакам, острой челюсти, спускаясь к шее. Еще чуть-чуть — хотелось дать привыкнуть, прежде чем вжать зубы в красные пятна на взмокшей коже. Шейн широко развел ноги, позволяя видеть все, откинувшись на руль. Рику повело за ним, но потом он открыл глаза. Шейн снова и снова выгибался навстречу, подставляясь. Рик смотрел на свою измазанную в темной крови плоть. На внутреннюю сторону бедер Шейна с розовыми мазками, пока он быстро опускался и поднимался — до шлепков. От каждого такого движения у Рика солнечное шло спазмами и тело погружалось в жар. Скоро движения стали плавными, свободными. Сравнимые с тем, как легко движется нож в теле мертвеца, как проминается под сапогами гнилой череп и остатки мозгов. Мерзко. Рик дернул Шейна на себя и впился зубами в изгиб шеи, вырывая затравленный крик. И он не смог больше отстранить его. Прижимал за поясницу, хватался за бедра, царапал лопатки, пока Шейн только до удушения прижимал одной рукой к себе, а второй вцепился в край спинки сиденья. Рик считал себя тактильным. Ему были важны трепетные легкие прикосновения пальцев и ласковые поцелуи жены — такие, будто что он приковал все ее внимание себе. Шейн тоже всегда касался его, только все они были тянущими на себя — вжимающими. Его руки скребли плечи и царапали шею. Это он забирал у Рика все, облепляя. И Рика постыдно пугало это стойкое ощущение, что куда бы он не потянулся в такие моменты, везде наткнулся бы на Шейна. Оно освобождало, поэтому Рик покорно до боли сжимал Шейна. Укус в шею выше первого, отпечаток на плече. Руками надавить на бедра, чтобы до предела, вызывая задушенный протяжный стон. Жена всегда была тихой, а Шейн — нет.

***

Толчки размашистые и несдержанные. Спина под ним напряженная и потная. Липкая кожа ощущается, как вывернутое тело мертвеца, но скользящие мышцы под ней рушат все ассоциации. И Рик радуется этому, фокусируется, потому что ему не хочется представлять Шейна бездыханным. Рука сжимается на горле, тянет на себя. Шейн послушно выгибается в пояснице, сдвигая лопатки. По впадине позвоночника бежит капля пота, а с губ срывается сухой хрип. Рик слишком сильно выгибает его — вот-вот сломается. Все внутри Рика сводит, когда он видит зажмуренные глаза. Укус номинальный, совсем безболезненный — зубами по коже. Он скользит шершавым языком по дрожащей шее и тянет за мочку. Зарывается носом за ухо и особо сильно вталкивается в податливое тело. Ему хочется ощутить то чувство гнили и холодка, пробегающего по спине. Рик сдавливает его шею и чувствует вибрацию. Шейн носом шумно выдыхает и сипит, почти свистит. Кривящаяся перегородка не дает ему нормально вдохнуть, и он беспомощно открывает рот. Челюсть небось болит так же, как и все остальное тело. Наверное, мышцы задевают наливающуюся синим скулу. У Рика губы горят не только от ран на них, но и от своего же дыхания. Сбитое и рваное, кричащее о том, что кульминация так близко. Волны пробегают все чаще по телу, а сами становятся все короче и ярче. Перед глазами все плывет, под ребрами колет. Рик закрывает глаза, двигаясь злее, собирая все, что копилось весь день. Конец так же близко, как мертвец к забору. Тугим узлом в глубине живота скручивается — точно змея. В темноте пляшут искры, и шум засел глубоко в ушах. Шейн хватается за его руку машинально, без попытки отдернуть. И сжимается сейчас плотно — как нужно. Излиться внутрь кажется неправильным, но ему не до этого. Каждый раз ощущалось паршивым решением, но каждый раз было не до этого. Мысли стягиваются, слипаются в громоздкий комок, что норовит обернуться черной дырой. Живот нервно сокращается, выталкивая по скованному телу последние вспышки жара. Сердце колотится до боли в груди. Тяжело, все тело стало резко неподъемным, и он давит собой на Шейна, держится только мыслью, что нужно перевалить через финиш и Шейна. Рик вслушивается в заполошное дыхание и хрипы, потому что рука разжала шею, теперь только накрывает ее. Затылок уперся во впадину между лопаток. В пару оттягивающих резких движений Рик доводит Шейна, до того выскользнув с хлюпаньем из судорожно сжимающегося нутра. Шейн скулит, изливаясь на капот. Шейн вытягивается на руках, хочет стряхнуть Рика с себя. Рука поперек плеч его останавливает. Глаза приходится открыть и удивиться, каким на самом деле ярким был день. Он будто бы за миг оказался в новом мире, где облака белые, а не извалянные в пыли. Здесь небо красивого голубого цвета, а горизонтом мерцает зелень пышных деревьев. Все это не его мир, и он морщится. Цвет кожи Шейна слишком живой, его глаза слишком темные, и в них он видит собственных чертей, а в бликах от солнца горящие факелы в их руках. Они пляшут и потешаются над Риком. Рик снова прижимается к Шейну. Короткий выдох срывается с его губ. На несколько секунд его открытый рот замирает, а глаза подрагивают. Он пытается протолкнуть воздух по веткам легких, но сдается. Мельком рискует и смотрит на Рика, а у того взгляд с поволокой. Рик бездумно жмется губами к его плечу, водит ими, натыкаясь на раскаленные пятна своих укусов. А потом Рик достает из кармана джинсов пачку влажных салфеток и отстраняется. Он облокачивается о капот. Руки еще ленивые, когда он открывает пачку и достает подсохшие от старости салфетки. Он бездумно отворачивается от мертвеца с повисшей на гниющем куске плоти челюстью. Шейн выпрямляется, смотрит пусто на то, как Рик небрежно вытирается — скорее для успокоения. Всего пару секунду, потом тоже небрежно отирает себя. Мертвецу Шейн после заученными движениями загнал нож в голову. Он повалился на забор. Рик на него смотрел долго, когда Шейн уже скрылся из поля зрения.

***

Рик гонит мысли день за днем. После того раз они друг друга не касались. И как-то больше ничего внутри не отзывается, когда он смотрит на Шейна рядом с женой и Карлом. Вообще безразлично, но на рефлексе он показывает раздражение, гнев. Он искренне думал, что все в поведении Шейна понимал. Сейчас же замечает, что потерялся. А когда снова пытается, все идеи разбегаются, потому что губы накрывают невесомо. Настолько неощутимо и призрачно, что могло и показаться. Закрой глаза и не заметишь. А Рик пристально смотрит, смакуя катящийся холодок по телу и засевшую боль в затылке. Обида горчит на языке, когда бездыханное тело сваливается на пол, уводя на землю за собой, и было запущенные дрожащие пальцы в волосы соскальзывают с затылка. Тогда и боль пропадает. Темные глаза напротив покидает жизнь, на губах гаснет неуместная улыбка. Через мгновение она расплывается — вроде от слез, но они не наливаются на нижнем веке и не щекочут щеки. Слез нет, а в глазах мутнеет. Рику жутко. Рик ничего не может с этим сделать. Выстрел до сих пор эхом разносится в сознании — глухо. Он гладит медленно остывающую кожу на щеках костяшками. Рику омерзительно осознавать, что он рад. Сном хочется забыться и, смотря теперь, как горит ферма, он может объяснить, каким пламенем горел сам изнутри, когда все его существо забирал Шейн, когда он приковывал сознание Рика к себе. С каждым последующим кошмарным событием он будет добавлять для своих ощущений описания. Когда сердце будет сжиматься и волноваться, когда взятая ответственность будет давить на плечи слишком сильно, Рик продолжит называть свои эмоции ненавистью, а потом с новой волной ощущать радость освобождения. Но кричать он не будет — ни сейчас, ни позже. О смерти Шейна можно только запоздало шептать и представлять, что его улыбка означала отпущение.