Сломай меня.

И что же она чувствует?.. …Садясь за кухонный стол, разворачиваясь лицом целенаправленно к закрытой двери комнаты. Они недавно там спали вместе — всплывает в голове ненужной мыслью. А сейчас Хенджин на этой же постели трахает какую-то бабу. Великолепно. Саша просто в восторге. Сердце бьется о ребра с какой-то невероятной силой. А пальцы сами непроизвольно сжимаются в кулак, царапая ногтями нежную кожу до красных отметин. До ее ушей все ещё долетают звуки бьющейся в истерике девушки. И как она могла не услышать этого сразу?.. Была слишком занята своими мыслями? Или хорошее настроение служило завесой от нежданных раздражителей? Ох, но теперь то она тут, в моменте! И стоны за стеной все никак не прекращаются. Даже напротив! Они становятся все громче и громче. Будто бьют набатом прямо в ее голове. Немыслимо… Она хотела ему больно сделать… Чтобы почувствовал наконец на своем языке горький вкус. Ему хотела! Не себе! А теперь что? Челюсть сжимается до скрежета зубов. Она всегда думала, что попади в подобную ситуацию, то не смогла бы и минуты находится рядом с человеком, который ее предал. Но сейчас… О нет! Она никуда не уйдет. Злость внутри больно царапает внутренности. Плакать вовсе не хочется — скорее возникает желание разбить что-нибудь. Возможно, чашку. Желательно - поувесистей. И желательно об чью-нибудь голову. О чью конкретно — вопрос спорный, претендентов много — целых два! Да, было бы прекрасно. Тело будто вибрирует. Она из всех сил пытается усмирить свои трясущиеся пальцы, скрещивая руки, свое сбивающееся дыхание. Ей так плохо… Кто бы знал, черт побери, как ей сейчас плохо! Но она не будет истерить. Не будет плакать. Слишком много чести! Она ни за что не прольет ни единой слезинки на глазах у этого человека. Нужно взять себя в руки. Хочется просто отключить эмоции. Почему нет специального рычажка? Клац и все! Все проблемы решены. Проходит еще добрых пять-десять-пятнадцать-двадцать минут (о нет, она не считала), когда наконец звуки за стеной утихают. Да неужели?! За все это время девушка не сдвигается с места ни на миллиметр. Боги, каких сил ей это стоило… Хотя ничто не идет в сравнение, когда дверь наконец открывается и из темной комнаты лениво выходит девушка. Саша старается контролировать себя и просто оставаться на месте, но взгляд все равно яростно впивается в чужое лицо, тело. На брюнетке накинула чужая рубашка, растрепанны волосы и уже проявляются синяки на стройных бедрах. Наверное, она красивая? Подтянутая фигура, миловидное лицо. Да, определенно красивая. И что дальше?.. Размышления прерывает голос: — Милый, тут сидит… кто-то. Милочка, ты прислуга или что ты тут забыла? — последнее брюнетка произносит уже в сторону Саши с совершенно сучьей ухмылочкой на лице. В этот момент из комнаты выходит Хенджин в одних домашних штанах и окидывает девушку пронзительным взглядом. У Саши просто всё клокочет внутри, в глазах рябит. Держать себя в руках становится совершенно невыносимо. — "Кто-то" здесь — это ты, даже имени твоего не помню, — он выплевывает слова, спокойно обходя брюнетку, наконец встречаясь взглядом с Сашей. На лице его расползается улыбка. — А это моя девушка. Привет, сладкая. Он склоняется над ней и быстрым движением чмокает в щеку. Сашу будто окунают в головой в прорубь. Мозг совершенно отказывается соображать и мыслить с адекватной скоростью. Он только что сделал что?! Саша совершенно не понимает, какого черта происходит. И по возмущенному вздоху откуда-то из-за спины Хвана Саша понимает — не она одна. — Что?! Эта швабра?! Саша уже было открывает рот, чтобы послать наглую девчонку куда подальше, но ее опережают: — Тряпки в руки и вон отсюда, — от его холодного тона дернулась даже Саша. Или скорее пришла в себя. До этой минуты она будто бы наблюдала со стороны за всем происходящим. А теперь же вакуум лопнул. Что, черт возьми, он несет? Что вообще происходит?! Ей хочется смеяться. Громко так, с надрывом. А тем временем девушка начинает что-то верещать, Хенджин ей что-то отвечает в грубом тоне, Саша уже не слушает. Все звуки смешиваются в один невнятный ком, перебивают друг друга. Внутри нее разливаются сотни эмоций и одна хуже другой, они все затапливают горло, от них становится трудно дышать. Саша поднимается на ноги, когда девушка, что-то истерично выкрикнув, выбегает в коридор, а Хенджин оказывается вновь перед ней. В поле её зрения. Слишком близко. — Хенджин, вызови девушке такси и проводи ее, — слова вопреки всем ожиданиям звучат четко, голос даже не трясется. Мужчина лишь хмыкает. Что еще он мог ожидать от своей всегда такой милой подруги. Он не спорит, разворачивается, хватает телефон, пару вещей, что впопыхах забыла та девушка и выходит в коридор. Слышится хлопок двери. Саша же срывается с места. В комнату, где совсем недавно трахали не ее, заходить противно, на постель смотреть — тем более, но и не за этим она здесь. Ее спортивная сумка находится сразу, вещи, что она когда-то тут оставляла — тоже. Времени у нее немного. Видеть ещё раз этого человека не хочется совершенно. Поэтому вещи летят в сумку комом. Просто для того, чтобы не было больше ни единой причины для их новой встречи. Воздуха все еще не хватает, голова кружится нещадно, слезы уже клокочут где-то в горле вперемешку со злостью, но Саша держит себя в руках из последних сил. Она надеется выскочить из дома раньше, чем Хенджин поднимется в квартиру, но этому сбыться не суждено. Переизбыток самоконтроля и режущие на осколки мысли просто не дают в нужный момент услышать, как мужчина лёгкой поступью заходит в комнату. — Ты что делаешь? Она вздрагивает крупно, но не оборачивается и голоса не подает, только-лишь сжимает челюсти сильнее, да ладони стискивает в кулаки. Остается всего пара шорт, да зубная щетка в ванной комнате. Несколько простых движений. Закинуть тряпки в сумку. Развернуться. Выйти из комнаты. Забрать свою последнюю вещь в этой квартире. И выйти прочь из жизни этого человека… Но у Саши не получается этого сделать. Хенджин подходит быстро и грубо разворачивает девушку к себе лицом. Она руку из цепкой хватки вырывает также стремительно. — Не прикасайся ко мне, — практически рычит. От былого спокойствия не остается и следа. Злость настолько сильно клокочет в венах, что взгляд звереет и кулаки сжимаются до боли. — Я задал вопрос: какого черта ты делаешь? — он ее интонацию копирует, впитывает эмоции, зеркалит. — Сложно догадаться? Вещи свои собираю, — она злится. О, как же она злится сейчас! Взгляд её колкий, режущий, не оставляющий после себя и горстки пепла. Вот только у парня иммунитет или броня железная вместо кожи. — Да какого хера ты опять психуешь? — тон его голоса понижается, темнеет, наполняясь чем-то рычащим. — Психую? — она с размаху швыряет вещи в сумку. — Ты трахаешься с какой-то девкой и это окей? Я не должна злиться? Да пошел ты! — выплевывает с таким отвращением, что в пору залезть в душ и смывать с себя всю ту грязь, что принес в ее жизнь этот человек, двадцать четыре на семь пару-тройку недель. Но она лишь хватает сумку и пытается обойти парня. Но и этому не суждено сбыться. Хенджин хватает за руку больно, выворачивает, дергает резко, и вот она вновь видит ненавистное лицо, да еще и так близко. А ему кажется весело! Он улыбается! Хихикает. Видимо, над её глупостью — раз она посмела возомнить, что в нем есть хоть капля чего-то хорошего. Кажется, ошибаться вошло в список ее плохих привычек. — А мне что, кто-то запрещал трахаться с «какими-то девками»? — Ты совсем идиот или прикидываешься? Адреналин заливает вены бурлящим кипятком, застилает глаза, но даже сейчас сил катастрофически не хватает. Рывок, еще один — но все без толку. Крупные ладони держат, словно железные клешни. От прикосновения к коже становится мерзко. Сашу всю передёргивает, будто ее касается не человек вовсе, а что-то липкое. Отвратительно. — Не припоминаю, чтобы мы обсуждали раньше этот момент. — Да ты блять издеваешься надо мной! Измена — есть измена, Хван! Пусти, видеть тебя больше не хочу! — Отпустить? И не подумаю. Положение её тела резко меняется, когда он с легкостью закидывает девушку на плечо. Мир переворачивается с ног на голову и Саша даже не с первой секунды успевает сообразить, что делать дальше. Мужчина очевидно сильнее, однако она не перестает брыкаться, рычать на него, пытаться ударить по спине, боку, да хоть по чему-нибудь. Уровень её злости граничит с катастрофой. Хрустящий звук отворяющейся двери, щелчок выключателя — и её грубо скидывают на жесткий диван, припечатывая к месту весом мужского тела. Хван фиксирует ее руки над головой и Саша практически полностью лишается возможности двигаться. Из рта непрерывно выливается поток ругательств, который мужчина прерывает второй — незанятой — ладонью. — Киса, ты никуда не пойдешь, пока мы не выясним, какого хера ты что-то там себе нарешала без моего на то согласия. — Не собираюсь я с тобой ничего выяснять! Отойди от меня подальше, от тебя воняет этой девкой! — запах чужого приторного одеколона врезается в ноздри, вызывая тошноту, ей так хочется вытолкнуть из себя этот проклятый воздух, наполненный чужой изменой. — Хорошо, — Хван резко отпускает женские руки, вставая с места и, не взглянув более на девушку, выходит из комнаты. Звук поворачивающегося в замке ключа бьет по голове как приговор. Она садится на диване, зарываясь лицом в свои ладони, с ее губ срывается то ли вой, то ли рёв, заглушенный стиснутыми зубами. Все тело сжимается, внутренние органы переворачиваются и смыкаются в узел, она близка к отчаянию. Нужно успокоиться. Успокоиться. Успокоиться. Успокоиться. Слезы будто есть, а, может, и нет. Невнятная истерика. Она не понимает: плакать ей или смеяться. Она ничего ,блять, не понимает! Откидывается на жесткую спинку, сползает чуть ниже, чтобы полулежа. И голову чтобы положить. Расслабить. Хоть так — может это поможет? Если не напрягать голову физически, может, и мысли уйдут прочь? Нужно успокоиться. Успокоиться. Успокоиться. Успокоиться. Откидывает руки от себя в стороны. Кулаки разжимаются, пальцы только трясутся. А чего она вообще ожидала от всей этой затеи? Чему сейчас так удивляется? Почему позволяет сердцу своему так сильно ныть? Все же было очевидно, ясно как божий день! Как же чертовски больно. Ага, от собственной глупости. Хенджин возвращается спустя… да черт его знает, Саша не считала. Он отпирает дверь, заходя в свой кабинет, ожидая увидеть там войну, разруху, минное поле — да всё, что угодно, но не полулежащую Сашу на том же самом диване, где он ее оставил. Он захлопывает массивную деревянную дверь и подходит ближе. По комнате разносится еле уловимый шлейф его травяного запаха. Садится рядом. В его позе ни единого намека на напряжение — закидывает руку на спинку, одну ногу под себя, полуоборот к ней — картина маслом. — Где был? — ей так хотелось послать его нахуй, но "фильтр ее ротовой полости" выдал это. Сюрприз. — В душ ходил, сама же на запах жаловалась. — А он теперь перманентный, знаешь, въевшийся в кожу, так что бес-по-лез-но, — она глаз не раскрывает, так и полулежит неподвижно, с виду даже расслаблено. Видеть его не хочется. Может представить что его и нет? Вообще. — Не придумывай. Давай — суть твоей претензии? — Да нет у меня к тебе никакой претензии. Есть факт — ты мне изменил. Всё. На этом наш разговор можно считать закрытым, а историю — исчерпанной, — она все же распахивает свои глаза и взгляд на него кидает. А в нем столько всего разного — в этом взгляде, что в дрожь бросает. В глазах ее сталь, да только с виду она ледяная. Попробуй дотронься — кипящий металл, что плавит кожу и до костей разъедает. — И с каких пор в наших отношениях это стало считаться изменой? — он такой спокойный, словно удав перед добычей, словно и правда считает себя правым. — Ты издеваешься надо мной? Это общепризнанный укоренившийся факт. — Признанный? Кем? — она начинает ощущать как кровь в ее жилах закипает все сильнее и сильнее, но глаз не отводит, — Или я может пропустил тот момент, когда мы с тобой это обсуждали «на берегу»? — она сводит брови к переносице, контролировать эмоции становится сложнее с каждым его словом, — Давай еще раз — с каких пор в наших отношениях это измена? — На берегу, говоришь, надо было договариваться? — ее тело будто подрывается само собой, хочется схватить его за горло, черта с два она будет добычей, — Ну просто железная логика! В любых отношениях это измена! В любых, черт тебя дери! — Потому что ты так решила? — он такой спокойный по чертиков, усмехается, что выводит из себя еще сильнее, — Киса, боюсь тебя огорчить, но твое мнение не единственное верное. Внутри нее злость граничащая с отчаянием, боль заставляющая чувствовать себя потерянной и одинокой. Желание кричать и плакать смешиваются с ощущением безысходности. Кажется что выхода просто нет. — Хенджин, просто отпусти меня… — ее голос звучит устало. — И не надейся, киса. Это теперь принципиальный момент. — Мгаааах! — она издает что-то нечленораздельное, скатываясь на месте сильнее вниз, проскальзывая по дивану, руки зарываются в волосы, закрывают лицо, не давая выплеснуться отчаянию, — Да на кой черт я тебе сдалась, а?! — Ты моя девушка. И как будто бы это что-то объясняло… — С твоим отношением к женщинам я правда не вижу разницы между мной и той бабой, что ты трахал сегодня. Она меняет положение тела, отползая в угол дивана и разворачиваясь лицом к нему, закидывает ноги между ними, словно преграждая ему путь, разграничивая пространство, защищаясь. Как будто бы это что-то решало… А он смотрит на нее так, что в пору дурой себя чувствовать. Вот только она чувствует себя обманутой, оскорбленной, обиженной и так далее и тому подобное — далее по списку, но никак не дурой. Минута тишины. — Чем мы отличаемся, а, Хенджин? — в ней снова что-то поднимается внутри, вновь хочется кричать, ударить его, да посильнее, вот только для нее насилие это не выход… Насилие насилие насилие… И голос ее спокойный, холодный, сдержанный, — Что в нас такого разного, что меня ты отпускать не хочешь? А? — Саш, не придуривайся. Мы встречаемся. Есть секс на одну ночь, а есть отношения. Я испытываю к тебе… — от тормозит, а она начинает хохотать, медленно поднимаясь с дивана. — Только признаний в любви нам тут не хватало. — До любви нам конечно далеко, но… симпатия? — он ее смеха не разделяет, его тон серьезен, но Саше смешно до нервного тика. — Ну конечно. В твоем мире нет любви, о чем это я. Ни любви… ни уважения, — смех уходит, нервная улыбка сползает с ее лица словно неудавшийся грим, она вздыхает так тяжело и безвозвратно, всматриваясь в его лицо, — Открой дверь. — Нет. Пока ты не поймешь одну простую вещь. То, что мы не обговорили этот вопрос заранее — не делает ситуацию катастрофой. Ты сама неоднократно поднимала тему того, что «язык нам дан для того, чтобы говорить, а уши — чтобы слушать и слышать». — Да чтоб тебя! Ты искажаешь понятия! Ты сделал мне больно, как ты этого понять не можешь?! Действительно не видишь в этом проблемы?! — Киса, проблема заключается в том, что ты решила для себя что-то и не удосужилась поставить меня в известность. Повторюсь — твое мнение не является априори верным. Конечно как и мое. Но каким образом я мог догадаться, что это причинит тебе боль, если ты мне ничего не говорила? Знаешь, всем моим прошлым девушкам было глубоко плевать с кем еще я сплю, главное чтобы водил в дорогие рестораны и покупал бредовые шмотки. Проблема в том, что мы смотрим на наше будущее через призму своего прошлого опыта, а не у всех он одинаковый. Она смотрит на него вымученно. То что в его словах есть доля рационализма не делает для нее ситуацию менее болезненной. Она все еще злится. И считает что имеет полное право послать его нахуй, но уже не с таким рвением. И он цепляется за это осознание, точно также как его пальцы — за ее кисть. Он тянет девичье тело на себя, усаживая ее рядом. Он знает, что огонь не потух, но плевать. Она брыкается, пытаясь уйти от прикосновений, язвительные слова вылетают и будто бы бьются об непробиваемую стену его упрямства. Еще секунда, еще движение, еще слово — и вот они уже в горизонтальном положении, теснятся на узком диване. Он не дает ей вырваться, а она устает бороться и они оба затихают. Проходит несколько долгих минут, прежде чем он вновь открывает рот: — Я удивлен, по-правде говоря, что ты тут ничего не разнесла. — А смысл какой? Твой кабинет не виноват в том, что ты козел. Он тяжело вздыхает, перехватывая ее тело поудобнее, закидывая на нее ногу и прижимая ее к себе теснее. Она извивается, шипит словно дикая кошка, только выбраться все равно не удастся. Пусть называет его как хочет — он даже спорить не будет. Хочет выплескивать эмоции таким способом — да на здоровье. Он уже выучил ее. Его маленькая дикая, но отходчивая девочка… — Да отпусти ты уже… Отодвинься, я сказала! — Пошли спать, уже довольно поздно. — В постель, в которой ты трахался с другой?! Да пошел ты! — Хорошо, я закажу другую, — голос его тонет в ее волосах и прикрытых глазах мужчины, в улыбке и ощущении маленькой победы. Он лишь довольно хмыкает, поглубже вдыхая ее запах, зарывается носом в ее макушку и жмурится. Вспоминает, как кривилось ее лицо от запаха на нем другой женщины. Пошел ведь смывать с себя чужие следы, как только она начала шипеть. Ну надо же! И правда аромат отличается. Этим дышать хочется. — Спи уже… завтра будет новый день и новые мысли. — ...И новая кровать, — бурчит, насупившись, когда он берет со спинки плед, расправляя и накидывая на их тела. Он усмехается, прижимая Сашу плотнее к себе и чмокая ее в затылок. — И новая кровать.

***

Люди ненавидели понедельники всем нутром. После бурных выходных вновь возвращаться в спертый офисными стенами воздух посреди крошечных бетонных коробок, вновь выполнять монотонные бездушные задачи, вновь натягивать на лица приветливые улыбки, чтобы никто в душу не лез и не обсуждал за первым попавшимся поворотом… Понедельники были отвратительными почти для каждого человека рабочего класса. Хотя вторники были не лучше. Как и среды… По четвергам настроение могло быть чуть менее ублюдским, а пятницы, несмотря на все возлагаемые надежды, как правило несли в себе лишь суматоху, незавершенные задачи с истекающими дедлайнами и девизом «как всегда, все хором обосрались». Практически любой человек рабочего класса ненавидел каждый день с понедельника по пятницу. Минхо же было плевать. Он себя к подобным людям никогда не причислял. Хотя что греха таить — к самому простому рабочему классу мужчина относился разве что с легкой долей сочувствия и не более. (Хотя о чем мы, конечно ему было плевать.). Чего точно нельзя было сказать о той же Сумин. Она была самой обычной трудовой пчелкой, коих в Сеуле насчитывалось несколько миллионов. Вот только парадокс — она не ненавидела дни с понедельника по пятницу. Девушка вообще была крайне позитивным и мягким человеком, несущим в этот мир какое-то ну непотребно большое количество тепла и наивности. Конечно же, она не была единственной в своем роде. Но это, и еще пара тройка стечений обстоятельств цепляло и заставляло Минхо возвращаться к этой девушке все чаще и чаще. А спустя месяц или два подобных «возвратов» — не то чтобы Сумин уже была против всего этого… Их недоотношения были странными с одной и совершенно понятными всем и вся с другой стороны. А были они именно «недо-» потому что, даже с прошествием времени, кто они друг другу строжайше глупо не обсуждалось. Но Минхо это не волновало от слова совсем. Ему было хорошо. Комфортно проводить время в чужом присутствии, комфотно таскать девушку по разным кафе-кино-гулянкам-и тд, комфортно заниматься сексом в самых разных местах, когда их обоих накрывало волнами желания, комфортно… Ему было просто удобно с ней. Ему было классно. Его все и так устраивало. Ребята тоже отмечали небольшие, но приятные изменения в Минхо, когда тот «остепенился» — Чан периодически подкалывал так друга — Хо очевидно стал более спокойным. Этого конечно ни в коем разе нельзя было сказать про колкость его языка, но вот энергетически парень уже не метался из стороны в сторону, его не носило по всему городу, он не выглядел так, будто в следующую секунду открутит тебе голову… Нет. Он выглядел скорее как довольный кот, вдоволь наевшийся сметаны, которой закусывал дорогущую мраморную говядинку. Но… который все еще мог сгрызть тебе руку до кости и выцарапать глаза (ну не без этого же). В общем и целом — красивый, привлекательный, пушистый ублюдок с острыми когтями и необузданным нравом. — Хей, Хо, чего не брал вчера трубку? — Минхо выныривает из мыслей, чувствуя дружеский толчок в плечо. Чан как всегда беспардонно врывается в чужое пространство, закидывая на друга руку (жутко выпачканную мазутом кстати говоря) — сказывается его не совсем корейский менталитет на пару с воспитанием — и уводит Минхо подальше из недр гаража, куда Ли недавно загнал свою малышку. Не только же ради ремонта приезжают к Чану эти засранцы. Мужчины выходят на свежий воздух, прикуривая сигареты. — Занят был, — вот так просто и немногословно. — И кем же? — в голосе Криса слышен хохот. Минхо медленно выдыхает из легких дым. Взгляд его так и кричит «будто бы ты не знаешь!». Губы вновь припадают к зажатой между жилистыми пальцами сигарете, чтобы скрыть так и норовящую полезть на лицо улыбку. Но Чан вообще-то не глупый, Чан самый старший из всей этой компашка оболтусов, у Чана гигантский жизненный опыт, мотания по всему свету. Ну и Чан не слепой. Видеть друга таким мягким и по-своему счастливым довольно приятно. У Минхо в голове воспоминания вчерашнего вечера крутятся кинолентой яркой: казалось бы, фильм — ничего особенного, просто совместный поход в кинотеатр… Это должно было быть обычное свидание. По крайней мере, в его понимании. Минхо не любил церемоний — он скорее инвестировал в эффект. Не букетами, не признаниями, а ощущением, которое оставалось после. Чтобы вспоминала. Чтобы вибрация от его прикосновений звучала в теле ещё часами. Или днями. Поэтому он молча выкупил половину зала в одном из дорогих кинотеатров Каннама. Не полностью — это было бы слишком очевидно. А вот половина — звучала как каприз избалованного богача, и в то же время не лишена некой романтичной театральности. Сумин сначала была растеряна. Губы округлились в удивлении, когда они вошли, а вокруг оказалось пусто — только пара человек в дальних рядах. Минхо провёл её наверх, туда, где не видно других зрителей, и, не объясняясь, сел, развалившись удобно, закинув одну ногу на другую. — Ты… арендовал весь зал? — её голос дрожал между восхищением и неловкостью. — Не весь. Половину, — он пожал плечами, ухмыльнувшись. — Чтобы никто не мешал. Она смущённо села рядом. И в этот момент он подумал: черт, какая же она живая. Нервы выдают её с головой — движения немного скованные, пальцы перебирают ткань юбки, глаза бегают по экрану, пытаясь зацепиться за сюжет. Но она всё равно не выглядит жалко. Наоборот — это смущение ей к лицу. Минхо не смотрел фильм. Он смотрел на неё. На то, как она подносит к губам трубочку от стакана с колой. Как приглушённый свет отражается в её зрачках. Как тень от ресниц ложится на скулы. Иногда он наклонялся ближе. Шептал: — Ты знаешь, что на экране полная чушь? Сумин смеялась тихо, прикрывая рот. — Ты же сам выбрал этот фильм. — Я выбрал не фильм, а место, — прошептал он, пододвигаясь ближе. И провёл пальцами по её колену — лениво, почти невзначай, но целенаправленно. Почувствовал, как она вздрогнула. И замерла. Он наслаждался этим моментом: напряжённостью её тела, подавленным дыханием, тем, как она всё ещё старается смотреть на экран, делая вид, что ничего не происходит. А он продолжал. Медленно скользил по внутренней стороне её бедра, словно испытывал саму ткань её платья на прочность. Она не сопротивлялась. Не отстранялась. Только щеки её пылали жарче, а руки сильнее сжимали подлокотник. — Тебе нравится? — спросил он, касаясь губами её шеи. — Мм… — она закрыла глаза, будто боялась выдать себя голосом. Его рука скользнула выше, её пальцы наконец сорвались с подлокотника и вцепились в его запястье. Минхо замер. Ожидая, что она его остановит. Но вместо этого — только лёгкий, почти невесомый кивок. Фильм уже давно перестал быть чем-то важным. Звук, свет, сюжет — всё померкло. Был только он и она, наедине посреди чужой реальности. Он целовал её медленно, словно растягивая каждый момент. Не торопясь. Не грубо. Не как обычно. И это его самого раздражало. Потому что обычно он был другой. Быстрый, хищный, практичный. А тут — будто хотел, чтобы она запомнила каждый миллиметр их прикосновений. После кино они вышли в тихий ночной Сеул. Воздух пах дорогим парфюмом, цветущими деревьями и жареными уличными закусками. Сумин смеялась — искренне, уже расслабленно. Она рассказывала какую-то глупость про свою школьную подругу, про то, как когда-то тайно проносила котенка в школу, чтобы тот не мерз на улице, и как однажды поскользнулась прямо перед директором. Минхо слушал. Не потому, что было интересно. А потому, что её голос… действовал как морфин. Он кивал. Он иногда поддакивал. И время от времени ловил себя на том, что хочет взять её за руку. Просто так. Без повода. Он не взял. Но рядом с ней, под ночным светом, он почувствовал, как внутри него сдвинулось что-то. Почти незаметно. Почти бесшумно. Но, возможно, непоправимо. — Чего лыбишься как идиот? — хмыкнул Чан, затягиваясь сигаретой, и сощурился, наблюдая, как Минхо лениво расплывается в полуулыбке. Минхо ответил не сразу. Поднял взгляд к небу — серому, обыденному, как офисный потолок. И всё равно в этом небесном нечто он почему-то видел очертания вчерашней Сумин. То, как она поправляла волосы, как поджимала губы, когда он что-то шептал ей на ухо. Как тянулась к его пальцам, будто сама не замечала этого. Ничего особенного. И в то же время — слишком. Чересчур. — Ты всё ещё с этой своей… как её… — Чан сделал вид, что забыл имя. Это была ложь, разумеется. — Сумин? — Не «всё ещё». Просто… — Минхо замолчал, не договорив. Он и сам не знал, как это правильно назвать. Не хотел знать. Когда начинаешь называть — всё портится. — Мда, — Чан качнул головой. — Странно на тебя смотреть. Как будто тебя кто-то слегка выдрессировал. Неужто наша ледышка начал что-то чувствовать к женщине, кроме желания присунуть? Минхо фыркнул, откидываясь спиной на холодную стену гаража. — Бред. Просто мне с ней… норм. Без напряга. Не пилит, не ноет. Умная, не лезет в мою голову. — Не лезет, — повторил Чан задумчиво. — Ну-ну. Он замолчал, на мгновение затянулся, затушил сигарету об асфальт и бросил бычок в урну. Сделал пару шагов в сторону, но потом вдруг остановился. Слишком внезапно. — Хо, ты знаешь, я никогда не лезу в твоё дерьмо. Ты взрослый. И баб у тебя было столько, что я сбился со счёта ещё в двадцатом году. Но… Минхо вскинул на него взгляд. Осторожный. Недовольный. — Говори уже. — Она не такая простая, как кажется. — Чан говорит тихо, спокойно, без наигранной драмы. — Слишком гладко всё. Слишком без сучка. И ты как-то… слишком быстро стал мягким. — И что? — голос Минхо чуть резче, чем хотелось бы. — Ты ревнуешь, что ли? — Не смеши, — усмехается Чан, но глаза у него остаются серьёзными. — Просто я начал кое-что замечать. Мелочи. Тонкие, почти незаметные. Минхо не перебивает. Просто ждёт. Он знал: если Чан начал говорить таким тоном, значит, что-то зацепило. А этот ублюдок, при всей своей расхлябанности, чует ложь на уровне собаки-поисковика. — Когда я был у Хенджина на прошлой неделе, видел её с каким-то мужиком. Он не был похож на клиента. Скорее… как будто он её знал. И хорошо знал. Разговор был странный — слишком осторожный. Не как с братом, не как с другом. Как с партнёром. Деловым. Или… другим. Минхо молчал. Пальцы нервно крутили зажигалку в кармане куртки. — Может, ты просто перегрелся на своих тренировках, а, Чан-и? — Может быть, — легко соглашается тот. — Я же не утверждаю. Просто будь начеку. Иногда те, кто кажутся самыми прозрачными — как раз самые хорошо замаскированные. Он бросает взгляд на Минхо и вдруг широко улыбается, как ни в чём не бывало: — А может, я просто завидую. Что ты нашёл свою золушку, а я всё ещё тусуюсь со змеями на каблуках. Минхо не отвечает. Но внутри уже что-то чешется. Зудит. Он ненавидел сомнения. А Сумин… Вчера она называла его как-то по-особенному. Целовала так, будто он — единственный. А возможно, Минхо сам себе это придумал и поверил в сказку, которой на самом деле не существует… Вот только мальчик Минхо уже давно и скоропостижно вырос и в сказки не верит от слова совершенно. Что же тогда? Он выдыхает, медленно, почти мирно. Но в глазах снова появляется то самое выражение, которое знали только немногие. То, от которого у многих на подсознании срабатывал инстинкт: беги. — Я разберусь, — сказал он тихо. — Если что-то есть — я это найду. И Чан, хоть и усмехнулся, больше не шутил.