Masques

Как только он вошёл в полутемный коридор, все тело обдало холодом — то ли из-за мрачности каменных стен вокруг, то ли из-за сквозняка, гулявшего здесь; он поежился и прибавил шаг. Он впервые услышал про это место больше года назад, когда весть о скандальной смерти какого-то богатого графа разнеслась по городу, и было сложно пройти мимо сплетней, звучавших отовсюду. Застрелен прямо за игральным столом — убийство, ставшее уже почти заурядицей, и быстро изчезнувшее бы с заголовков газет, если бы не громкое имя покойника. А вместе с произошедшим не забывали упомянуть и само место — подпольный клуб с дурной славой, но, правда, лестными отзывами о нем от тех, кто там побывал. Ни для кого не была секретом основная его деятельность — сексуального рода забавы, сеансы, ради которых сюда съезжались люди со всей Вены, чтобы хотя бы на одну ночь сбросить с себя оковы приличия и предать себя греху. Конечно, это не афишировалось, и клуб никто закрывать не спешил, тем более, что и обычных посетителей здесь было немало — приезжали поиграть, поговорить, послушать, выпить и, в конце концов, скоротать вечер в хоть какой-то компании. Сальери не был заинтересован в этом. Он не был заинтересован в чем-то, что не касалось его музыкальной деятельности, и это правило, закон, по которому он привык жить, вселяло в него уверенность — ну, или ему казалось, что вселяло. Из-за высокого потолка его шаги отдавались звучным эхом, и он чувствовал себя будто в каменном замке; на стенах висели картины, и, как бы он ни хотел скорее пройти этот коридор, он останавливался перед теми, что были особо интересны. Как бы то ни было, скоро он подошёл к дубовой двери и, собравшись с духом, вошёл внутрь. То, что оказалось за ней, даже заставило его немного выдохнуть: в приглушённом мерцании одной единственной люстры здесь был главный зал, большой, просторный и на удивление многолюдный (сырость и мрачность первого прохода никак не вязались с оживленным гудением голосов и теплотою в воздухе). И он, откровенно не любивший шумное общество, был этому рад, как никогда. Он до сих пор не знал, чего хотел от этого места. Секс? В какой-то степени, но он бы никогда не доверил свое тело незнакомцу, и никогда у него не было желания искать кого-то для этого специально. Развлечения? Точно не здесь, не в затхлом притоне, даже существование которого было оскорбительно для такого города, как Вена. Знакомства? Он предпочел бы остаться не замеченным и не узнанным никем, чтобы в любой момент суметь раствориться, исчезнуть, будто его и не было. Успокаивало хотя бы то, что все здесь предпочитали анонимность — никому не хотелось нарываться на неприятности; по правилам клуба каждый посетитель был обязан скрывать свое лицо за маской, и, хоть это и не особо помогало, он, Сальери, чувствовал себя хотя бы немного защищённым от чужих глаз и намерений. В отличие от привычных ему джентльменских клубов, светских вечеров, где каждый гость норовил завести с ним беседу, здесь было беспокоиться не о чем. Животный интерес пробуждался в нем с большей силой каждый раз, как он думал хотя бы о возможности оказаться здесь или в любом другом подобном месте, ему, представителю высшего светского круга, которому должно презирать всех, кто опустился до этого. Как бы он ни порицал себя за эти мысли, и как бы ни пытался искоренить их, желание лишь возвращалось, и каждый раз с большей силой. Из всех грехов, что были на земле, его тянуло к самому неизвестному. Сальери не знал, что толкнуло его сюда именно сейчас, именно в этот вечер, когда он вышел на крыльцо собственного дома, чтобы хоть как-то проветрить болящую не первый день голову. Первые капли дождя упали на него, когда он поднял глаза к небу — серому, безнадежно серому, утопающему в ноябрьской черноте и тусклом свете желтых городских фонарей. Это ли было той тоской, о которой так безобразно часто говорят люди? Его ждала очередная ночь в рваном поиске вдохновения, в звуке старых клавиш, запахе догоревших свечей, в невозможности сомкнуть глаза и бесконечной тянущей боли внутри, до скрежета зубов заставляющей его браться за перо вновь и вновь. Но сейчас он казался себе более спокойным, чем когда-либо, а в голове после вечернего холода прояснилось — и идея пришла сама собой, ничем не сдерживаемая, и он в первый раз за все это время принял ее как что-то должное и само собой разумеющееся. Никто не осудит его за это, никто не в праве судить его, кроме него самого и, конечно же, Бога. Он поймал экипаж возле своего дома, и, не называя точного адреса, сказал лишь улицу, которая была ему известна. Место находилось почти на другом конце города, и когда он, наконец, добрался туда, на улице уже совсем стемнело. Найти нужный дом оказалось непросто — один единственный мигающий фонарь, табличка на двери, к которой ещё нужно было спуститься, но вот он здесь, его впускает молодой слуга, и пути назад уже нет. Он находит место у стены недалеко от одного из игральных столов, за которым подвыпившие юноши сейчас вели какой-то ожесточенный спор. Сальери не прислушивался к голосам — он знал, что не найдет в их речи ничего для себя интересного, поэтому обводил помещение глазами, лишь изредка задерживаясь на надписях на гобеленах и на красивой, дорогой мебели, непонятно откуда здесь взявшейся. Ему предлагают вина — и он не отказывается, внимательно сверля глазами подошедшего к нему джентльмена в цветастой маске с павлиными перьями. Тот, кажется, хочет завести разговор; композитор смотрит на него с опаской. Уйти сейчас было бы грубо — он не мог себе позволить так прервать беседу, и поэтому он отвечает неохотно, но так вежливо, как может, и в конце концов молодой человек отстаёт, подхваченный под руку какой-то дамой. В запахе табака и каких-то благовоний у кружится голова, и концентрироваться на окружающих становится сложно; разум начинает погружаться в туман, одурманенный необыкновенным спокойством этого заведения. Все становится размытым — и шуршание вечерних платьев, и звон бокалов, и гул вокруг… Из этой неги его вдруг выдернул громкий смех, раздавшийся неподалеку, словно крик какой-то птицы в ночной тишине; вслед за ним засмеялась и вся компания, сидевшая за большим столом позади него. Он бы, наверное, и не обернулся, если бы этот звонкий, мелодичный смех не показался ему знакомым. Нарушитель порядка сидел на краю стола и отчаянно жестикулировал руками, пытаясь что-то донести до пары хмельных мужчин, почти лежащих друг на друге на старой софе, которых речь эта явно забавляла. Антонио быстро потерял к ним интерес: взгляд привлек пестрый, почти светившийся в этой полутьме костюм сидящего, непривычно утонченный для такого места. Сальери поднял глаза выше: наполовину развязанный шейный платок, белые перчатки, пряди золотых волос, выбившиеся из-под бархатной маски — черной, почти кошачьей, с узкими прорезями для глаз и длинными темными лентами на затылке. Сальери уже отсюда мог уловить этот трепет, это возбуждение, звоном отдававшееся в юном голосе, эту притягательность, которая заставляла почти всех в зале оглядываться на сидящего, когда тот вновь удивлённо или раздражённо восклицал. Сейчас он скрестил руки на груди и, кажется, подытожив гневную тираду, демонстративно отвернулся. Сальери не успел отвести взгляда, и они встретились, точнее, столкнулись глазами; темные, большие зрачки смотрели теперь прямо на него, пристально и с интересом. Молодой человек вдруг ухмыльнулся, а последнему показалось, что он сейчас рухнет на пол. Его отделяла всего пара метров от человека, от которого, если бы это было возможно, Антонио Сальери перебрался бы на другой край земли. А быть замеченным, или, хуже того, узнанным, как кричал голос внутри — было бы катастрофой. И Вольфганг Амадей Моцарт его, кажется, узнал. Стараясь не упускать самообладания, он отводит взгляд — так ровно и медленно, насколько это возможно, в надежде на то, что другой сделает то же самое. Мужчина сверлит его глазами ещё какое-то время, призрачная улыбка не сходит его лица, наоборот, становясь ещё более широкой и более зловещей — Сальери видит это боковым зрением. Но того, наконец, окликивают, и светловолосый с явным неудовольствием возвращается к своим собеседникам. Каким-то образом Антонио чувствует — за ним все ещё следят, и ни одно его движение не будет упущено. Поэтому он на ватных ногах делает пару шагов в сторону, как бы невзначай отходя, пока не оказывается вне поля зрения этого человека, и только тогда выдыхает. Он, наверное, самый невезучий человек на земле, раз умудрился попасть в такую ситуацию. Последние два или три месяца он делал абсолютно все, чтобы не пересекаться с ним, нигде, ни при каких обстоятельствах, отменял встречи, уходил с вечеров, позорно скрывался и убегал. Он не переносил Амадея, а тот об этом даже не догадывался — вежливость и спокойствие делали свое. Никому из кругов музыкального общества и не пришло бы в голову, что выдающийся музыкант, капельмейстер и всеми любимый педагог мог бы злиться или, более того, ненавидеть кого-то. Но он мог — и сам уничтожал себя за это, неспособный справиться хоть с одной из эмоций, которые вызывал в нем этот человек. Сальери пытался прогнать эти мысли из своей головы, когда выходил, почти выбегал из комнаты, поймав подходящий момент. Оставалось только надеяться, что он сам значил так мало для Моцарта, что тот забыл о нем сразу же, как вернулся к своему разговору. И он может сбежать — как и всегда бежал, только в этот раз с большей тревогой и тоской на душе. Почему здесь? Почему именно он? Музыкант не был готов вот так лицом к лицу встретить свою боль, кровоточащую рану, которую он так успешно залечивал, заглушая голоса в своей голове. За поворотом оказалась лестница, и он, не раздумывая, взбежал по ступенькам. Первоначальные намерения рассеялись, как утренний туман, и перед ним осталась лишь одна цель — скрыться, пока он не окажется в безопасности. Ещё пара секунд, и он оказался в очередном коридоре — таким же длинным, как и тот, что на входе, но намного шире и светлее. Сальери стал по очереди дергать ручки дверей, совсем забыв, для чего обычно предназначались эти комнаты, и кто сходился туда. Наконец, одна из дверц со скрипом поддалась, и он, не задумываясь, влетел туда, оставив её чуть приоткрытой. Комнатка была маленькой и достаточно заурядной; ветер из распахнутого настежь окна трепал старые занавески, и он поспешил закрыть его — из-за сквозняка здесь было ужасно холодно. Антонио осмотрелся по сторонам, готовый уйти в любую минуту. Письменный стол, пара стульев в углу, которые накрывала белая простынь, книжный шкаф и больших размеров диван, такой же пыльный, как и все здесь. Свечи тихо мерцали, изредка подрагивая. Он перевел дыхание. Даже звуки снизу здесь почти не были слышны, за что Сальери был комнате благодарен — голова начала болеть с ещё большей силой после такой эмоциональной встряски. Встряски? Почему он вообще дал себе так запаниковать из-за этой встречи? Быть замеченным здесь для Моцарта было так же нежелательно, как и для него самого, так что они оба находились в одинаково неудобном положении — и в приоритете обоих было бы просто забыть об этом. Но сердцем он чувствовал, что этот не забудет. О, нет, он будет изводить его до конца его дней, и если не словами, то насмешками и взглядами, понятными только им двоим. Сейчас Сальери даже не думал о том, что Моцарт — сам Моцарт — делает в таком месте. Вероятно, он мог бы спросить, если бы… Если бы мог простоять ещё хоть минуту под этим морозным, пронзительным взглядом, которым тот одарил его. Они даже совсем не знали друг друга лично; лишь пару раз пересекались на концертах, пару раз работали вместе, пару раз обменивались словами на каких-то балах… Но он знал его. И он бы хотел искоренить в себе это знание, ставшее частью его самого, настолько большой частью, что дни перестали казаться возможными без нее. Он знал его музыку, знал ощущение мягких клавиш под его пальцами, знал сладкое вдохновение, которое иногда сверкало в молодых глазах, когда к гениальному композитору приходила муза; он изучил его вдоль и поперек, пока само пребывание рядом с ним не стало почти невыносимым. Внутри что-то болезненно сжималось, Сальери будто чувствовал, как испаряется его воля, и как сам он уменьшается до размеров пылинки, неспособный познать все великолепие этого человека и упивающийся этим. Сердце успокаивалось, возвращаясь в размеренный темп, и он опустился на диван. Если даже композитор не выпустил из головы мысли заговорить с ним, то, вероятно, должен был уже подумать, что Антонио ушел. Чувство умиротворения разливалось в усталой груди. В руках он все ещё сжимал бокал с вином, и черноволосый отпил из него, поморщившись от запаха дешёвого алкоголя. Ещё какое-то время мужчина просто лежал, уставившись в одну точку на циферблате старого маятника на стене напротив, а затем прикрыл глаза. Мысли начали расплываться в голове — он был не настолько пьян, чтобы потерять рассудок, но достаточно, чтобы сонливость взяла вверх. Спустя какое-то время он задремал, окутанный какими-то странными грёзами. Замок в двери щёлкнул. — Сальери. Мужчина буквально подскочил на месте, мигом отходя ото сна и во все глаза уставившись на вошедшего в комнату человека. Свою маску он давно снял, отбросив куда-то на диван, и вместе со страхом к нему пришло осознание, что его лицо уже ничем не скрыть. Слова сами застыли в горле, даже не давая ему удивлённо воскликнуть — все тело будто парализовало. Моцарт с усмешкой посмотрел на него, отодвигая один из стульев в сторону и подходя ближе. Из всего костюма на нем теперь, неизвестно почему, была лишь рубашка, перчатки тоже исчезли, но черный бархат все так же закрывал половину лица. — У нас не было возможности поздороваться, когда вы увидели меня там, внизу, так что я решил исправить это, — начал он, обводя взглядом стены. — Зачем вы так быстро покинули нас, маэстро? Вы упустили возможность увидеть крайне забавную сцену. Представьте, те двое, с которыми я говорил, сцепились, и их сейчас выводят констебли. Уморительно, но совсем не ново для такого местечка. Сальери вдруг осознал, что тот медленно приближается к нему, будто хищник к своей жертве, и поспешил вскочить с дивана. — Я не хотел смущать вас своим присутствием, — осторожно начал он, лихорадочно перебирая все способы побега у себя в голове. — И думал, захотите ли вы забыть об… этом. Однако вы совсем не изменились с нашей последней встречи. Вольфганг только рассмеялся, не сводя с него жуткого взгляда. — Смущать? О, прекратите! Признаюсь, это было неожиданностью для меня — увидеть вас здесь. — он приглушил голос, перейдя на более тихие тона, — И я задавался вопросом, правильно ли угадал ваши намерения, Герр Сальери. Тот почти вспыхнул, сжимая руки в кулаках, не замечая, как побелели его костяшки. — Я не обязан перед вами отчитываться, как и почему я здесь, но сейчас я должен уйти, и, прошу вас, не становитесь на моем пути. — проговорил он скороговоркой сквозь сжатые зубы. -О, не смею вас задерживать! — молодой человек театрально всплеснул руками, помахав ключом на короткой голубой ленточке перед его носом, — Но подумайте хорошо, Антонио. Последнего от такого обращения пробил холодный пот. Он медленно склонился к уху мужчины, глазами сверля заветную дверь, от которой его отделяли всего пара шагов, и вновь затараторил, уже почти в отчаянии: — Послушайте, нам же ни к чему неприятности. Произошло недоразумение, и в ваших интересах, как и в моих, сейчас мирно разойтись, вы же не… Пальцы мягко легли на его губы, останавливая и будто бы успокаивая, и Сальери судорожно выдохнул. Рука аккуратно обвела его подбородок, затем сжала его и потянула наверх — так, что тёмные глаза напротив оказались смотрящими прямо в его собственные. — Я не собираюсь вас ни к чему принуждать. — почти зачарованно прошептал человек, не отводя взгляда. — Но, заметьте, я никогда не повторяю дважды. Уйдёте отсюда — и мы с вами больше никогда не пересечемся, если, конечно, этого не захочет кто-то другой. Поверьте, коллега, ваша фигура на нашем общем горизонте напрягает меня так же сильно, как и вас моя… Впрочем, это не важно. — он прищуренно улыбнулся, — Дело за вами. Но что-то говорит мне, что вы не особо жаждете меня покидать. Или я не прав, Герр Сальери? С мужчины уже градом катился пот, по телу проходил тремор каждый раз, когда чужие пальцы случайно соскользали на его шею, шутливо касаясь его и тут же возвращаясь назад, к подбородку. Сальери ненавидел прикосновения, и то, как его тело реагировало на них, бессовестно переворачивая все внутри. Он собрал остатки сил и, несколько выпрямившись, проговорил: — Что вы мне предлагаете? Молодой человек наклонился к его уху, и на одном обжигающем выдохе произнёс, задевая зубами кожу на мочке: — А всё, что пожелаете. «Что пожелаю?» — Сальери даже немного растерялся, хватая ртом воздух. Чего может желать в такой… ситуации человек, вроде него? Он медленно начинал сдаваться, слабея из-за того, что кто-то захватил над ним власть, и это чувство потери контроля кружило ему голову, опьяняло, будто бы казавшись даже правильным, но… решать самому? Итальянец погрузился в свои мысли, пытаясь сбежать от реальности, и в нее его вернул болезненный, долгий укус за шею, красным следом оставшийся на загорелой коже. — Ах! Черт, вы… — не контролируя себя, от боли он цепляется рукой за кудрявые волосы, таким образом притягивая юношу ближе. Тот только тихо смеется, не сопротивляясь. Моцарт наклоняется, ведет носом по его телу, втягивая в себя приятный аромат парфюма. Сальери откидывает голову назад, не замечая, как проворные руки развязывают платок на его шее и отбрасывают его куда-то, как все покрывается мурашками, и какой приятный холодок бежит по коже от чужих прикосновений. — А вы податливый, — Моцарт освобождает себе путь к его ключицам, припадает к ним губами, и чувствует, как сильная рука ещё больше зарывается в его волосы, играя с золотистыми прядями. Слишком чувствительный к ласкам, слишком слабый, чтобы бороться с самим собой. Следующий миг — и он рывком разворачивает старшего композитора к себе спиной, обеими руками грубо обхватывая его за грудь и талию. — Больше не будете сопротивляться? Сальери только сжал зубы крепче, позорно прижимаясь щекой к его тёплому телу, жмурясь и шумно дыша. К чему была эта игра? Он пришёл сюда за этим, он хотел этого, и он с каждой секундой ненавидел себя все больше и больше за это желание. Что будет с ним дальше? Его же просто растопчут, унизят, а он никогда не мог терпеть унижения, тем более… Тем более от такого, как этот человек, занимающего слишком много места в его мыслях и имеющего слишком большое значение для него, чтобы просто забыть об этом. Он совершал большую ошибку. Он внезапно стал слишком близок к этому, чтобы хоть что-то остановить. Руки расстегивали пуговицы на его жакете, медленно и осторожно оглаживая напряженное тело под плотной тканью. Он зажимал всего себя, чтобы не показывать того, что делали с ним эти безобидные прикосновения. Но через секунду эти же руки оказались под его рубашкой, и Антонио дёрнулся в сторону от невыносимого чувства. Жарко, щекотно, и казалось — он сходил ума. Моцарт стал медленно водить руками по всему его корпусу, царапая кожу, задевая соски, от чего итальянец каждый раз чуть ли не взвывал. Он прикрыл глаза, закусывая губу до крови, понимая, как предательски сильно дрожат его ноги. — Может, вы хотите этого? — юноша с силой оттянул один из сосков, добившись разъяренного шипения композитора в своих руках. — Или… — он коснулся пальцами почти стоящего под тканью брюк члена мужчины, — Лучше вот так? Сальери, кажется, будто пробило током; он ухватился пальцами за рукав музыканта, впиваясь ногтями, и еле слышно простонал, когда рука продолжила гладить его там, надавливая на особо чувствительные места. Он весь будто превратился в огромный кусок оголенных чувств и нервов. Хотелось забыться и исчезнуть, но он только выгибался навстречу прикосновениям, пытаясь заполучить ещё и ещё, теряя все свое самообладание. В ту же секунду рука исчезла, и Моцарт, больно прижав его ближе, проговорил ему прямо на ухо: — Отвечайте, Сальери. Щеки запылали огнём, и итальянец, сглотнув, мысленно взмолился богу, чтобы тот дал ему забыть это как можно скорее. Он хотел, чтобы это прекратилось, о, как бы он хотел иметь возможность это прекратить. В глазах уже все плыло, огни свечей превратились в размытые пятна, на которых он уже даже не пытался фокусироваться, тратя последние силы на то, чтобы не погрузиться в отчаяние. — Да… — прохрипел старший композитор, задыхаясь от собственного унижения, — Да, я хочу этого. Хватка усилилась, и он понял, что этого недостаточно, когда его плечи сдавили практически до синяков. — Пожалуйста. Ощущение вернулось, и он, возбужденный и сдавшийся своему врагу без боя, уже не сдерживаясь, толкнулся вперёд, к руке, раздвигая колени шире. Моцарт лишь рассмеялся куда-то ему в ключицу, слишком медленно поглаживая набухшее возбуждение. — Вы и сами не знаете, насколько вы прекрасны, Антонио. — его голос дрожал не меньше, выдавая то, как был взволнован сам искуситель. И вновь, без всякого предупреждения тонкие, но крепкие руки, развернув, толкнули его на пол; мужчина почти было открыл рот в возмущенном возгласе, но не успел — его заткнули поцелуем. Вольфганг прильнул к нему всем телом, губами к его губам, не давая и шевельнуться; мужчина мог лишь отвечать ему, страстно, с вызовом, изредка хватая ртом воздух. Погружаясь в беспамятство, капельмейстер благодарил судьбу за то, что вся комната была устлана мягким ковром, иначе неизвестно, что стало бы с его локтями и спиной после такого напора. Сюртук был стянут с него в первую же очередь и отброшен куда подальше, а вот с рубашкой пришлось повозиться, и в конце концов молодой человек просто разорвал оставшиеся пуговицы. Маска все ещё была на нем; и когда черноволосый протянул руки к ленточкам на его затылке, чтобы развязать их, Моцарт мягко остановил его, игриво перехватив пальцы Сальери своими: — Это будет на мне. — он, кажется, все ещё старался придерживаться установленных здесь правил сеанса, которые уже, впрочем, давно были нарушены. Однако заходить дальше он не спешил, расположившись на бёдрах у потерпевшего поражение Сальери, тёрся об них своими, и чуть ли не забавлялся открывшимся ему видом на роскошное мужское тело. Но, взглянув куда-то, он тут же посерьёзнел и вновь устремил свои глаза на него. — Я бы хотел поиграть с вами, — юноша сохранял сдержанный, низкий тон, от которого у старшего пошли мурашки по коже. По обыкновению взбалмошный, эмоциональный композитор мог в момент становиться серьезным, холодным, почти угрожающим, и это невероятно пугало и цепляло одновременно. — Но мне нужно знать, когда остановиться. Я не причиню вам боли, если вы сами этого не захотите. Морщась, Сальери опустил голову, смотря куда-то в потолок. Да знает ли этот щенок о том, что такое боль? Антонио хотелось смеяться от этого слова, так фальшиво звучавшего отовсюду. Он шел сюда за болью, отбросивший все, что оттягивало его назад, и сейчас его спрашивают… Он не хотел, он уже не знал, как поступает и куда себя втягивает, но почувствовать хоть что-то кроме пустоты сейчас было важнее всего. Сальери слабо улыбается лишь одними губами, а сам отводит взгляд и тихо произносит: — Так давайте же, Моцарт. Его гладят по щеке, и в следующую секунду на его глаза ложится неизвестно откуда взявшаяся чёрная лента, видимо, до этого болтавшаяся на запястье у юноши, которую он туго затягивает на затылке. Тот делает это бережно, но Сальери все равно пробивает дрожь — от погружения в темноту и приятного касания пальцев, от собственного спокойствия, которое пугало его не меньше неизвестности. Когда он стал таким? Почему он так легко сдался, именно в этот раз, именно перед… Только перед ним. Он осознал это в полную силу только сейчас, хотя понял ещё намного раньше, задолго до этого места и этого вечера. Как все, оказывается, было просто — и как сложно было принять эту истину и поверить в нее. Австриец поднялся. Судя по всем, он отошел в сторону — шаги его почти не были слышны, и это заставило мужчину слегка напрячься — он совсем не доверял этому бестолковому, мелкому, много о себе возомнившему…. — Тсс… — донеслось до него, когда его руки завели назад, одной ладонью сжав его запястья вместе. Теперь Моцарт оказался крепко державшим их у его изголовья, нависая над ним уже, кажется, раздетый — тот предпочел справиться со своей одеждой сам, не теряя драгоценного времени. Итальянец на секунду задумался о том, закрыта ли дверь — кажется, он слышал щелчок, — но Моцарт делает какое-то движение, и он вдруг дёргается, застонав — тело обожгло чем-то горячим и жидким, крупными каплями стекавшим по его обнажённой груди. — Ах, вы дьявол! — Антонио до скрипа сжимает зубы, слабо пытаясь сбросить с себя музыканта и колотя пятками по безнадежно мягкому полу, чтобы хоть как-то отвести боль. Воск остро жег кожу, будто специально помечая его, оставляя эти места гореть навсегда. Ему хотелось выть, царапать собственную кожу, впиваться пальцами во что-то — но сейчас он даже не мог пошевелить руками. То ли это, что он искал — безумное чувство подчинения и чужого контроля над собой? Ещё капля — и он выгибается, скулит, когда не может вырваться из-под крепкой хватки, и снова стонет, когда Моцарт трётся об него бёдрами, бесстыдно задевая снова нарастающее возбуждение. Если бы он мог, то увидел бы, как горят щеки Вольфганга, и как он в восхищении закусывает губу от одного только вида черноволосого — связанного и покорного. Воск нещадно стекает вниз по его животу, и мужчина уже сам не замечает, как приподнимается навстречу раскаленным каплям. Младший большим пальцем поглаживает тыльные стороны ладоней, которые Сальери лихорадочно сжимает и разжимает, не зная, куда деться от болезненных и острых, захватывающих его ощущений. Он всхлипывает, когда капля попадает на оголенную часть недалеко от паха, которую Моцарт так услужливо освобождает от ткани брюк. Ещё одна, и еще, и ещё — он про себя считает их, как секунды до окончания этого болезненного круговорота. Разгоряченный, Сальери начинает бессознательно метаться, и его вновь успокаивают. Моцарт касается губами его шеи, совсем не сильно, оставляя след из невесомых поцелуев на дрожащем теле. Сальери приятно до невозможности, он жмурится за повязкой на глазах, постанывает, принимает мучительную пытку капля за каплей, и в конце концов хрипит: — Вольфганг… Вольфганг, я не могу, я хочу вас… Моцарт же только этого и ждет — он в мгновение тушит свечу, все ещё не разжимая руки на его запястьях, и утягивает Сальери в новый поцелуй — уже более нежный, стараясь не задевать собою мест, куда падал воск. Юноша еле сдерживает себя, чтобы не наброситься на мужчину вновь. Он рукой раздвигает его колени, гладит его там, проводя ладонью вдоль, и, наконец, в резком порыве стаскивает с Антонио брюки вместе с нижним бельём. — Черт… — изрядно затекшие запястья освобождаются, и композитор стаскивает ленту с глаз. В них бьёт свет, и он, желая посмотреть на Вольфганга, увидеть его, им завладевщего, руками обхватывает его шею, притягивая к себе. Моцарт теперь ближе, чем когда-либо, и каждое его действие выдаёт — он не менее возбужден, чем сам Сальери. И как бы младшему ни хотелось сделать это в одном порыве, он все равно бережно смачивает два пальца слюной перед тем, как войти ими и, другой рукой придерживая мужчину за бедра, проникает внутрь Тот ахает и судорожно сжимается вокруг его пальцев, которые тут же начинают двигаться. Ощущение неприятное, но он покорно принимает его, утыкаясь носом в теплые плечи над ним. Амадей пахнет медом и чем-то пряным, и тому хочется утонуть в этом запахе хотя бы на ближайшие пару веков, если бы только это было возможно. Антонио громко стонет, когда юноша разводит пальцы внутри, растягивая тугие стенки. Он шепчет что-то невнятное, умоляя ускорить темп, и светловолосый подчиняется, раз за разом проникая в него все быстрее и глубже. Возбуждение становится уже невыносимым, и композитор тянется рукой, чтобы коснуться себя, но младший не позволяет ему сделать этого, обхватывая его стоящий член собственными пальцами. — Моцарт. Он шепчет ему прямо в губы, наблюдая, как расширяются зрачки карих глаз напротив. Последние крупицы здравого смысла давно брошены в бездну, на смену им пришло дикое, отчаянное желание, сводившее его ноги до дрожи в коленях. — Будьте грубы со мной. И у Вольфганга будто сносит крышу от одного этого слабого, непривычно высокого для капельмейстера голоса; он немедленно убирает пальцы, притягивает мужчину к себе за талию и почти сразу же входит в него по самое основание, не сдерживая блаженного стона. Руками он ещё шире раздвигает его бедра, делая несколько медленных толчков, раскачивая его тело. У Сальери в глазах стоят слезы, он чувствует, как воздух в лёгких медленно исчезает. Чувство заполненности жаром разливается по всему телу, и он приподнимается на локтях, чтобы податься навстречу. В ушах звенит, а в голове остаётся только одна мысль, пульсирующая волнами и выбивающая искры из глаз: невероятно хорошо. Чужая рука оттягивает его за волосы — Вольфганг припадает к шее с поцелуем, почти укусом, полностью беря его под контроль. Каждый сантиметр его тела сейчас принадлежит только ему, Моцарту, и последний это прекрасно знал и пользовался этим, все сильнее и сильнее зарываясь пальцами в мягкие черные кудри. — Маэстро… — слова срываются с его губ прежде, чем Антонио может их осознать, — Быстрее… Пожалуйста… Ах, Вольфганг! Моцарт вбивает его в ковер с каждым движением, другой рукой водя по телу Сальери, заставляя его метаться и почти кричать, когда член внутри задевает что-то очень чувствительное. Он царапает спину молодого человека, чувствуя, как тот от этого шипит и ещё сильнее толкается в него, и Антонио кажется, что он сейчас потеряет сознание — настолько сильно его удовольствие. Ему одновременно больно, хорошо, восхитительно, зверски голодно до Моцарта, и от всех этих чувств перед глазами плывут звёзды. Вдруг пальцы обхватывают его шею, заставляя распахнуть глаза — Моцарт нависает над ним, разгоряченный, прекрасный, с порозовевшими щеками и сухими от горячего дыхания губами. Он, зачарованно глядя ему прямо в душу, сжимает руки на его горле, и тихо произносит: — Давайте же, Антонио. Для меня. И Сальери кончает, хрипя, вцепившись в плечи мужчины и ещё долго не отпуская их; Моцарт делает ещё несколько толчков и тоже выгибается в оргазме, опьяняющем и ярком — наверное, самым ярком в его жизни. Он почти обессиленно прижимается к темноволосому в объятиях, чувствуя, как тяжело тот дышит, и как бьётся сердце в его собственной грудной клетке. Обоим кажется — время остановилось, оставив им только этот момент, когда ничто вокруг больше не имеет значения, кроме них самих. Они лежат так, пока Сальери не открывает все ещё дрожащие ресницы. Тепло. В сердце все затихло, как после бури, и он не знает, что делать с этой тишиной. Его гладят по голове. Его ласкают, и, кажется, шепчут что-то на ухо. Его обнимают, и он бессознательно — или осознанеее, чем когда-либо, — обнимает в ответ. Что-то внутри него будто трещит по швам, разлетается на части, которые уже не собрать. Это ли то, чего он искал? Может ли он действительно чувствовать так много, или это очередной обман, пустышка, на которую он повелся, идя на поводу у простых инстинктов? Понять суть этой реальности значило бы разрушить ее — и он хотел этого меньше всего на свете. Его руки сами тянутся к голове Моцарта, находя на затылке тугую ленту. Пара движений, и маска падает с лица, обнажая копну светлых волнистых волос на лбу и висках, взмокших и растрепанных, прекрасный прищур угловатых глаз и россыпь едва заметных веснушек. Он застывает на какое-то мгновение, смотрит на него, не мигая, а потом резко целует. Вольфганг выдыхает и почти мурлычет, улыбается сквозь поцелуй — впервые Антонио сам тянется к нему, за ним, и это заставляет тепло разливаться по всей его груди. — Спасибо. — слышит он шепот окрепшего голоса в свои губы. — Спасибо, спасибо, спасибо… Музыкант находит его ладонь и переплетает свои пальцы с ней. Где-то внизу играет скрипка, шумят ещё более разошедшиеся люди, которые, наверное, скоро решат, что пришло время расходиться, и все затихнет, как и всегда затихает под покровом ночи. Но обоим уже сейчас кажется, что никакой звук не может достигнуть их, никакой из звуков того, земного мира. — И как долго вы бы ещё смогли ждать, маэстро? — произносит он задумчиво, отстраняясь и смотря тому прямо в глаза. — Я думал, что не смогу и сделать первого шага, и не сделал бы, не приди бы вы сюда сегодня. Вы бы не дали мне. Сальери качает головой, отводя взгляд, и Моцарт понимает — тот не жаждет снова уходить к этим мыслям. Он, Вольфганг, наконец-то понимает его, и то, что творится у него внутри — может, не через разговоры, но через взгляды, касания, вздохи. И вместе с тем он осознает, насколько большая часть души этого человека ещё заперта, спрятана в тени, и неизвестно, станет ли она видна ему когда-либо. — Я не знал, в праве ли я… — наконец произносит итальянец, крепко сжимая чужую руку, — В праве ли я обременять вас собою. Моцарт вздрагивает, желая что-то сказать, но Сальери продолжает, уже более громко и отчётливо: — И я до сих пор не знаю, но чувствую, как сгораю изнутри, как тоска поглощает меня, и вы — тому вина и от того единственное спасение… Я привязал себя к вам, и не было ещё ни дня, чтобы я не наказывал себя за это. Но если вы хоть на одну секунду допускаете то, что моя участь может быть разделена, Вольфганг, — на этом имени его голос срывается, и Сальери хочет заглушить рыдания в его груди, но держится, не отводя дрожащих глаз, — дайте мне возможность любить вас, и я не потребую большего. Моцарт прижимает его к себе, сцеловывает с его щек слезинки, утыкается в черных волосах, шепчет что-то тихо-тихо, давая словам раствориться в бездонной тишине. Ему кажется — он поверил в чудо. Ему хочется никогда не отпускать этот момент, ему даже становится страшно, но что-то внутри говорит — все будет хорошо. Он просто знает это, верит в это сердцем, ожившим и забившимся как в первый раз. Застынут ли они здесь навечно, и даст ли им жизнь шанс продлить его хоть немного, но все уже никогда не будет по-прежнему — маски сброшены, граница стёрта и перейдена, а прошлое утратило все значение по сравнению с тем, что готовит для них будущее. Вольфганг подносит его ладонь к своим губам, целует ее и поднимает на него полные тепла глаза. — Не сомневайтесь в этом, Антонио.