Улыбка

      Дома-расчёски пренебрежительно смотрели свысока на Дом. Небо было ни то голубого, ни то серого цвета, и складывалось ощущение, будто оно было чистым, возможно, чуть розоватым, пока на него не осел приличный слой пыли Дома-расчёски перешептывались между собой осуждающе, а, может, и с некой опаской. Так обычно перешептываются бабули на скамейках при виде выходящих из подъезда людей. Шепотом расчёсок был холодный осенний ветер с паутиной покачивающихся проводов, крики ворон, которые сидели на тех проводах, шелест иссушенных, обесцвеченных и сорванных осенью листьев. А Дом, находившийся в центре всеобщего обсуждения, молчал. Молчали и две фигуры, которые сидели на широком подоконнике в том Доме. Один молчал потому, что всматривался и хотел запомнить каждую деталь в образе другого. Как будто судьба разлучит их уже завтра, и они больше никогда не встретятся. Другой же молчал потому, что молчал его друг, слушал это молчание. Один сидел, развалившись почти на весь подоконник, а второй поджимал тощие ноги, натянув на них и без того растянутый болотный свитер, потому что даже плотно закрытое окно не спасало от сквозняка. Острый нос Слепого заледенел, а волосы свисали, как потемневшие от грязи сосульки, закрывая лицо. — Где пепельница? — произнёс он медленно и устало, шаря рукой по краю подоконника — пустая консервная банка лежала там не первый год.       Сфинкс без особого желания отвернулся от Слепого, медленно моргнул и нехотя окинул взглядом комнату.​​​​​​​​​​​​​​ — Курильщик опять таскает её на своё место. Бесполезно ему говорить, что место у этой пепельницы здесь, — ворчливо процедил он, почти по-кошачьи запрыгнул на подоконник и, выделив последнее слово, поставил импровизированную пепельничку перед Слепым. — Новенький. Не урчи, — бесцветным голосом, с видом того, кто повидал не одну сотню таких «новеньких» и научился мириться с ними, сказал незрячий.       Зелёные глаза Сфинкса закатились и почти полностью скрылись под верхним веком. Слепой услышал тихое и неуловимое цоканье языком напротив себя и далекий вопль вороны за окном. Другие, нормальные, такого бы не расслышали.       Слепой раскурил две сигареты: одну для себя, а вторую отрешённо поднёс к лицу Сфинкса, дескать, на, вот, расслабься, покури. Сфинкс обхватил сигарету губами и как бы случайно дотронулся ими чужих пальцев, сжавших фильтр. Он не сдержал короткой и еле уловимой улыбки и Слепой её почувствовал. Бледный мало знал про улыбки и что они из себя представляют. Но знал, что это что-то такое же воздушное и яркое, ласковое и доброе, как лучи солнца на щеках в летний полдень, сейчас ему довелось осязать всё это самыми кончиками пальцев. Ему было безгранично интересно, но Сфинкс жадно затянулся и отстранился от сигареты.       Холодное и гладкое стекло, по словам других прозрачное. Шершавый подоконник, имеющий ровно тридцать две царапины. Пепельница, которую Слепой знал лучше, чем свои пять пальцев. Совсем немного помятая Шакалом сбоку, а на донышке, вроде бы, девять маленьких окурков. Сфинкс, сидящий напротив. С гладкой лысой головой, двумя морщинками на переносице, родинкой за левым ухом и шершавыми тонкими губами. Слепой всё это знал. Знал лучше всего на свете. Он был настоящим экспертом во всём том, что мог нащупать, услышать, почувствовать. Он был экспертом в законах и правилах Дома. Знал, на каких перилах торчали гвозди и каких эти гвозди размеров. Знал, под каким столом в столовой больше всего жвачек. Он научился обращать внимание на чуть выпуклые рисунки и надписи на стенах, мог осязать их часами. Но он так и не научился чувствовать на себе чужие взгляды. Изучающие, осуждающие, ехидные, гневные, шокированные. Как взгляд может что-то выражать? У него были с этим проблемы. Он редко думал о том, что может быть объектом чьего-либо наблюдения. Зачем кому-то на него смотреть?       А Сфинкс смотрел. Смотрел уже который год. Восхищение и гордость. В глазах полыхал почти кислотно-зелёный огонь, который с невероятной сноровкой маскировался под угрюмо нахмуренными бровями. За годы небольшой огонёк перерос в костёр, а тот — в пожар. И его стало ощутимо сложнее прятать. Сфинксу всё казалось, что Слепой чувствует на себе его взгляд. Со временем это переросло в паранойю и всё дошло до того, что Сфинксу уже стало сложно смотреть на него. Он постоянно одёргивал себя, резко отводил глаза в сторону, боялся, что его раскусят, но через мгновение возвращался к разглядыванию Слепого. Будто смотрел на спящего и боялся, что закрытые глаза вот-вот откроются и его разоблачат. Но Слепому было не до этого. Ему всегда было до лампочки, смотрит ли кто-то на него. И даже если смотрят — какая ему к чёрту разница? Пускай смотрят на здоровье, он всё равно почти ничего не знал о том, что значит «смотреть» на кого-то и куда-то. Об этом он мог только фантазировать и очень долго размышлять. — Какая там погода? — Омерзительная. — А небо? — Как половая тряпка.       Слепой представил дома-расчески, о которых ему давно рассказывал Горбач, а на фоне мятую, грязную ткань. И ворону, которую он слышал пару минут назад.       Он периодически подносил сигарету к Сфинксу, но больше не чувствовал ни его губ, ни улыбку. Слепой механически стряхивал пепел с четким интервалом в тридцать секунд, а Сфинкс рассматривал его руки. Тонкие, молочно-белые запястья, в которых проглядывались сине-зелёные вены. Длинные пальцы и ожоги на кончиках среднего и указательного. Наверное, обжегся тлеющими фильтрами сигарет. Сфинкс всегда знал, что его привязанность и восхищение Слепым были немного сильнее, чем надо. Это была его зависимость, о которой никто никогда ничего не знал и не узнает. Конечно, если пожар его глаз останется незамеченным для всепроникающего и чуткого взора Табаки или небезызвестной наблюдательности Лэри.