Возраст гусеницы

Я очистил дом за каких-то пару часов. Удивительно, как быстро при желании можно уничтожить следы чьего-то присутствия, отпечаток человеческой жизни – все равно что расправить складки на простыне, еще хранящей тепло и запах лежавшего на ней тела. Коробки надписывать я не трудился. Просто заклеивал их намертво машинкой для скотча. Не пытался сортировать вещи. Набивал под завязку все подряд: одежду, безделушки, косметику, журналы, книги, шерсть и спицы для вязания, украшения, заколки для волос… Заклеенные коробки стаскивал к прихожей и громоздил штабелями у стенки. Каждый шаг причинял боль – я здорово изрезал ноги фарфоровыми осколками. Но это словно отрезвляло, напоминало о моей цели. А может, физическое страдание просто заглушало душевное, не знаю. Главное, дело делалось. К пяти утра остались неубранными только мамины фотографии в рамках и бумаги в ее письменном столе. Фотографии я оставил, только вынул из-под стекла и положил в альбом. А к столу подтащил большой мешок для мусора. Содержимое ящиков предстояло разобрать: документы оставить, остальное выбросить. Я не предполагал, что это займет много времени. Перед тем, как в последний раз лечь в больницу, мама уже рассортировала бумаги. Я узнал об этом случайно. В очередной раз стриг газон в саду и заметил, что на выложенном камнями кострище что-то недавно жгли. Пепел был совсем свежим. Меня это удивило, потому что мы уже больше года кострищем не пользовались – не до того было. В золе виднелись очертания каких-то предметов покрупнее, которые, видимо, не сгорели дотла. Я поковырялся палкой и выгреб на свет наполовину обуглившуюся пинетку и довольно страшненького игрушечного медвежонка с расплавившимися глазами и местами спекшейся от жара шерстью. Помню, подумал тогда, что мама зачем-то сожгла мои старые детские вещи. Странным только показалось, что пинетка там, где не совсем обгорела, была розовой. Хотя, с другой стороны, может, мама ждала девочку, а родился я. Вроде такое сплошь и рядом случается, что пол ребенка определяют неправильно – стоит вон только послушать Руфь, зацикленную на младенцах и внуках. Медвежонка я совсем не помнил. Но опять же: может, я играл с ним совсем маленьким? Осторожно, чтобы не измазаться в золе, я взял медведя в руки – и чуть кирпичный завод не выстроил. Уродец этот вдруг как захрипит: «Нхооо-ааа» - сиплым таким, надорванным полушепотом, полу-стоном. Я бросил его, отскочил, руки об одежду вытираю. А медведь опять: «Нхооо-ааа» - и смотрит на меня укоризненно своими черными, расплавившимися зенками. Божечки, как я оттуда улепетывал! Олимпийскую медаль мог запросто взять. Умом-то потом понял, что это одна из тех игрушек, в которую звуковой модуль встроен. На него можно свой голос записать для ребенка. Так, наверное, мама и сделала, просто от жара карта памяти, или что там, плавиться начала, вот медведь и захрипел. Но все равно к кострищу я больше не подходил. Так и остались там недогоревшие вещи валяться. А игрушка эта начала мне сниться – в кошмарах. Украсила собой и без того богатую коллекцию ужасов. Когда я маму потом спросил насчет костра – во время посещения в больнице – она сказала, что разбирала свои бумаги и сожгла кучу ненужного старья. Давно оплаченные счета, письма из коммуны и банка и прочие документы, где были указаны наши адрес или номера страховки. Это меня не удивило. Мама всегда была очень щепетильна в вопросах конфиденциальности и защиты личных данных, еще до новых правил, введенных Евросоюзом. Я думал, это у нее профессиональное. Врачебная тайна там и всякое такое. К тому же, иногда она мне рассказывала жуткие истории о медперсонале, который подвергался преследованиям со стороны недовольных пациентов или их родственников. Это объясняло, почему у нас был тайный почтовый адрес и скрытые телефонные номера. Использованные кредитки мама всегда разрезала ножницами на тысячи крохотных кусочков, бумаги с упоминанием наших личных данных сжигала, а от соцсетей и смартфонов шарахалась, как от чумы. Кража личности, ФОМО, номофобия – вот чем меня с детства пугали вместо буки и всякой нечисти. Если честно, у меня и мобильник-то появился, только когда я в гимназии начал учиться. Пока ходил в местную школу в Нордбю, мама считала, что мы вполне могли обойтись домашним телефоном. Компьютер у меня, конечно, имелся – необходимое зло. Но при условии, что веб-камера на ноутбуке у меня будет залеплена пластырем – подключиться к такой через публичный фай-фай проще, чем коленку почесать, даже наклоняться не надо. В общем, спалила мама какую-то макулатуру – и спалила, я бы не заморачивался. Но игрушка-то тут при чем? Или в ней тоже какая-то личная информация была записана? Я так маму прямо и спросил. А она прямо побледнела вся, а потом пошла пятнами. Сказала, это мол просто старые мои вещи, которые она сохранила, да и забыла про них. А теперь вот решила избавиться, заодно с прочим мусором. Я сказал, правильно, медведь реально страшный был. А про пинетку, которая розовая, я не стал спрашивать. Маме стало хуже, и мне пришлось уйти. Только вот что странно: когда я снова траву стриг, на кострище уже один пепел лежал. Ни пинетки, ни медведя. Это я к тому, что мама-то так из больницы не вернулась, и в доме я был один. Если бы не тот наш с ней разговор, я бы подумал, что мне все причудилось. Гребаная игрушка, однако, продолжала исправно навещать меня в кошмарах. Гналась за мной по каким-то темным, заставленным мебелью комнатам, задевая мохнатой головой потолки, и хрипела в спину: «Нхооо-ааа!» А когда я оглядывался через плечо, пластиковые глаза стекали с бурой морды, будто медведь плакал черными слезами. Впрочем, навряд ли что-то вроде говорящего мишки-потомка Чаки могло ожидать меня в письменном столе. Я уселся на стул и открыл первый ящик. Сразу стало ясно, что мама действительно навела тут порядок. Никаких старых поздравительных открыток, полученных на дни рождения, Пасху и Рождество; никаких старых тетрадей и клейких листочков с телефонным номером сантехника или кодом для вай-фая; никаких мятых брошюр из зоопарка и музея Рыболовства, в который мы ходили на каникулах, когда я был в пятом классе. Оставшиеся бумаги занимали в столе совсем немного места – все разложены по папкам и снабжены ярлычками, ясно говорящим об их назначении. Документы на дом. Из налоговой. Пенсия. Страховки. Счета к оплате. Моя личная папка, совсем тоненькая, со свидетельством о рождении, паспортом и прочим. Вот и все. Я пнул ногой пустой мешок. Похоже, класть в него будет нечего. Оставался только один, нижний ящик. Я выдвинул его и с долей разочарования обнаружил какие-то канцтовары: дырокол, стопку бумаги для принтера и пустых папок. Вот только мне послышалось, будто что-то выпало на пол. Что-то совсем легкое – скользнуло под стол, когда я потянул ящик на себя. Согнувшись на стуле в три погибели, я сунул голову в полумрак подстолья. Ага, точно! Вон какой-то листок на полу. Я слез со стула и зашарил рукой по паркету. Пальцы наткнулись на что-то плотное и гладкое. Это… фотография? Я скрестил ноги на полу и уставился на снимок – судя по качеству печати и цвета, довольно старый. Посреди какой-то церкви в проходе между скамьями стоим я и мама. Я маленький, лет четырех-пяти. Мама выглядит очень молодо – такой молодой я ее не видел ни на одном другом фото, но это, определенно, она. На руках мама держит младенца в крестильном платье с голубой лентой . Не помню, чтобы мы с ней когда-то ходили на крестины, но не это самое странное на фотографии. Рядом с мамой стоит мужчина немногим старше ее на вид. Мужчина обнимает маму за талию, а она доверчиво прижимается к нему плечом. Его держит за руку девочка лет шести в розовом платье с пышной тюлевой юбкой почти до пола. Я нахмурился. Кто эти люди? И почему они позируют невидимому фотографу как… как одна семья? Внезапно мой взгляд запнулся за оранжевые электронные цифры в нижнем углу снимка: 23.01.200… Стоп! Стоп-стоп… Такого просто не может быть! Это же год моего рождения. Если дата верна, мне тогда было не больше трех месяцев. Но вот же я! Переминаюсь с ноги на ногу и явно не горю желанием сниматься – впрочем, я это ненавижу и сейчас. Руки в карманах выходных штанов – я явно не знаю, что еще с ними делать. На лице напряженная гримаса, которая должна сойти за улыбку. Хм, вероятно, фотоаппарат выставил неверную дату. Такое вроде случается иногда. Повертев снимок в руках, я зачем-то перевернул его и заглянул на обратную сторону. Там круглым маминым почерком было написано чуть выцветшими чернилами: «Крестины Ноа. Старая церковь Брёнеслева». Несколько мгновений я сидел неподвижно и пялился на надпись, пока буквы и не стали шевелиться и расползаться по сторонам. Сморгнул, и они сложились в те же самые слова. «Крестины Ноа». Но… как такое возможно?! Выходит, младенец на фотографии?... Я торопливо перевернул ее снова глянцевой стороной кверху. Ошибки быть не могло. На снимке, несомненно, была мама – невероятно красивая в обтягивающем стройную фигуру темно-синем платье. Светло-русые волосы рассыпались по плечам, лицо светится в горделивой улыбке, руки крепко, но осторожно прижимают к груди белоснежный атласно-кружевной сверток – меня? Охренеть! Но кто тогда тот пацан рядом с ней? И кто, черт возьми, все остальные?! Я никогда раньше не видел фотографий с собственных крестин. Знал, что некоторые заводят целые альбомы, посвященные этому событию – такие можно купить в любом книжном магазине. Но мама всегда говорила, что никаких фото не осталось – они потерялись при переезде. Пропали с частью нашего багажа, когда мы переезжали на Фанё. Это было давно, сразу после гибели отца, и я не помнил ни самого переезда, ни нашей жизни до него. Конечно, когда был маленьким, я с обостренным детским любопытством расспрашивал маму о папе, но она отвечала скупо и неохотно, и в какой-то момент я, тонко чувствовавший перемены маминого настроения, осознал, что эта тема для нее болезненна, и перестал касаться ее. Ведь и переехали мы, по маминым словам, именно потому, что она не могла больше выносить оставаться в пустом доме, где все напоминало о прошлом, напоминало о нем. Господи, как я ее теперь понимаю! Но выходит, одна фотография все-таки сохранилась. На ней я впервые увидел себя младенцем, но это было ничем по сравнению с другим открытием, которое я только что сделал, и которое все еще не могло уложиться в моей голове. Мужчина на снимке – это наверняка мой отец! Человек в элегантном, явно сшитом на заказ костюме, улыбающийся в объектив с гордостью за свою семью и новоиспеченного сына. Кем же еще он мог быть?! Впервые фигура отца, расплывчатая и размытая, как собственное отражение в запотевшем после горячего душа зеркале, стала для меня реальной, обрела структуру, цвет и размер. Я смотрел на фотографию и видел свое удлиненное лицо, резко очерченные скулы, густые прямые брови, немного шире, чем надо, расставленные друг от друга; маленький рот с пухлой верхней губой, вечно придающей лицу обиженное выражение. Те же черты, что отчасти повторялись в по-детски округлой физиономии мальчишки в праздничном костюмчике – костюмчике, которого я, определенно, не помнил в своем гардеробе. Как не помнил и эту церковь с высокими арками нефов, и синее платье, которое мама, какой я ее знал, сочла бы слишком облегающим и коротким. Какой я ее знал… А что я вообще знаю? Кто такой этот пацан, похожий на отпечатанную на 3D принтере мою детскую фотографию? Кто эта девчонка со щербатой улыбкой и светлыми кудряшками, цепляющаяся за руку отца? Что вообще на хрен тут происходит?! И тут я вспомнил кое-о-чем. О пинетке, которую нашел в золе костра. Розовой там, где ее не тронул огонь. Розовое – значит девочка, а не мальчик. Я вскочил так стремительно, что чуть не упал. Одна нога затекла от долго сидения на полу в одной позе, и теперь в нее мучительно возвращалась чувствительность, покалывая изнутри тысячами иголок. Я не мог ждать, пока она отойдет. Не мог больше ждать ни минуты. Похромал к выходу из комнаты, подволакивая ногу. Снаружи уже рассвело: проснувшись посреди ночи, я с яростной решимостью устроил упаковочный аврал и не заметил хода времени. Я выскочил в сад в чем был – в той самой черной футболке из бельевой корзины и вчерашних трениках. Только ноги сунул в резиновые сапоги. Дом празднично сиял всеми огнями из не занавешенных окон. Дождь перестал, но некошеная трава в саду легла под тяжестью скопившейся влаги. Поднимающееся солнце подожгло перья облаков, и небо полыхало плавленым золотом, словно горящий Феникс. Я побрел через волны травы, оставляя за собой черную колею следа. Тело дымилось на холоде, как головешка. Словно я тоже сгорел на этом пожаре и вот-вот рассыплюсь золой. Вот и кострище. Я упал на колени перед выложенными кругом камнями, запустил руки в холодное черное месиво, в которое дождь превратил пепел. Не знаю, что я ожидал найти. Знал же, что пинетка и оплавленный медведь исчезли, хоть и получил подтверждение того, что навряд ли они были плодами моего воображения. Сквозь пальцы просачивались останки правды – той, что мама так спешила похоронить. Мне не осталось ничего кроме мокрой трухи и жидкой грязи с более плотными частицами – возможно, кусочками недогоревшей фотобумаги или клочками одежды. Я поднял перед собой перемазанные по локоть руки. - Зачем, мама? Зачем?! – выкрикнул я. Проорал в полный голос. Какая разница. Кто мог меня услышать? Серые цапли? Ринбю – даже не деревня. Так, скопище ферм и одиноких домов, разбросанных по сторонам главной и единственной на острове дороги. И тут меня озарило. Стол. Фотография выпала, когда я выдвигал ящики в мамином письменном столе. Что, если там есть еще? Что, если в столе спрятан тайник? Какое-нибудь двойное дно, как в шпионских фильмах. И там… Я забыл про кострище и бросился обратно в дом, оскальзываясь на мокрой траве. Грохнулся в коридоре, запнувшись о коврик. Кое-как сковырнул грязные сапоги с налипшими повсюду травинками, вскочил на ноги и бросился в мамину комнату, не замечая черных следов, которые мои ладони оставляли на дверных косяках и ручках, не замечая, что одна ступня, пластырь на которой отклеился, снова начала кровить. Стол я разобрал буквально по винтику. Начал с ящиков, потом перешел на стенки. Но обнаружил, увы, только пару завалившихся за ящики листков бумаги – распечатки каких-то старых счетов. Вот и все. Никакого потайного отделения или конверта, приклеенного скотчем под столешницей. Ничего. Только одна-единственная фотография, лежащая посреди хаоса деревянных ребер и панелей. «Крестины Ноа». Трое детей и мамина, парящая над их головами, немая улыбка. Джоконда, чтоб ее. Гребаная Джоконда! Я пнул ближайший раскуроченный ящик босой ногой. Вскрикнул то ли от боли, то ли от отчаяния, и повернулся к штабелю запакованных коробок с мамиными вещами. Мне потребовалась секунда, чтобы осознать: я понятия не имею, что в них где лежит, и какие сюрпризы могут скрываться внутри. Я не проверял карманы одежды. Не заглядывал в сумочки или носы туфлей и голенища сапог. Не открывал книги, которые брал с полок. Мне, черт возьми, даже в голову не пришло взламывать пароль на мамином стареньком ноуте – я просто тупо переустановил на нем винду, чтобы удалить личные файлы. Хрустнув пару раз шеей, я сунул фотку с крестин в карман штанов, подхватил с пола самые большие ножницы и бросился в атаку на ближайшую коробку. Распотрошить упакованное у меня заняло чуть ли не вдвое дольше времени, чем до этого - распихать все по картонным ящикам. Разница заключалась в том, что теперь я просматривал каждую складочку, каждый кармашек, открывал каждый футляр с украшениями, перелистывал каждую книгу, прежде чем бросить ее на пол, во все растущую груду вещей. В моих поисках не было никакой системы. Навряд ли я даже сознавал, что конкретно ищу. Я просто метался по комнатам, утопая в цепляющихся за меня рукавами свитерах, спотыкаясь от туфли, путаясь в ремешках сумок, топча белоснежные страницы любимых маминых романов, взывающих ко мне очеркнутыми ее рукой строчками. Наконец, совершенно отчаявшись и выбившись из сил, я повалился на кучу одежных потрохов где-то между прихожей и гостиной. Последняя коробка была перевернута вверх дном и выпотрошена, а я ни на йоту не продвинулся в понимании загадки фотографии. Могло ли случиться так, что мои предполагаемые сестра и брат погибли в аварии вместе с отцом? Но почему мама никогда не упоминала о них? Почему прятала от меня эту фотографию – эту и, возможно, другие, сгоревшие на костре вместе с пинетками, и бог знает, чем еще. Безуспешные раскопки убедили меня пока только в одном: скорее всего, фото со дня крещения должно было разделить участь сожженных документов, просто оно завалилось за заднюю стенку ящика в столе, и мама его не заметила, когда сортировала бумаги. А что, если вся эта история с аварией – ложь? Ведь если мама соврала мне в одном, могла солгать и в другом. Что, если и отец, и брат с сестрой живы? Просто мама не хотела, чтобы я знал об их существовании, не хотела, чтобы мы общались. Может, они с папой, скажем, развелись. Двое детей остались с ним, а меня она забрала и уехала, куда глаза глядят… Сплошь и рядом бывает, что детей делят после развода. Вот только о таком, чтобы от них скрывали существование друг друга, я вроде не слышал. Почему, ну почему все-таки она это сделала?! Со злости я пнул стоявшую рядом наполовину разодранную коробку. Та опрокинулась, взмахнув картонными крыльями, и обрушила стопку книг на полу. Одна их них, толстая в желтой обложке, грохнулась прямо мне на ногу, больно саданув острым углом, и раскрылась, демонстрируя подчеркнутый красным текст: «Люди, как правило, не отдают себе отчета в том, что в любой момент могут выбросить из своей жизни все что угодно. В любое время. Мгновенно» . «Значит, вот оно как, - подумал я. – Может, она выбросила их из своей жизни. А меня – из их. Мгновенно. А теперь вычеркнула из нее и меня. Ушла, и захлопнула за собой дверь. Стучи в нее, не стучи, кричи – не кричи, она не ответит». Я медленно поднялся на ноги. Сходил за мешком для мусора, который так и остался пустым. И начал запихивать в него все, что валялось на полу. Когда плотный пластик начал трещать по швам, я ухватил мешок за горловину, снова надел сапоги и вытащил его во двор. Солнце к этому времени скрылось за тучами, но дождь еще не начался, будто ждал чего-то. Я протащил мешок по своему следу в траве. Перевалил через край кострища и опрокинул в золу горловиной вниз. Пошел обратно. Снова набил мешок доверху. Оттащил в сад и вывернул в будущий костер. Четырех ходок для начала мне показалось достаточно. Я разыскал на террасе жидкость для розжига, которую мы обычно использовали для барбекю. Вылил полную почти бутылку на разношерстую кучу обломков маминой жизни. Вспомнил, что забыл зажигалку. Вернулся за ней на кухню. Снова прошел по утоптанной уже колее к кострищу и подпалил страницы ближайшей ко мне книги. Огонь занялся, задымил, но вся куча не схватилась. Нижние вещи, лежавшие прямо на земле, намокли и не хотели гореть, источая едкую вонь. Я вспомнил, что в гараже у нас есть канистра бензина для газонокосилки. Через несколько минут я уже щедро плескал из нее на костер, чем-то напоминавший те, что делают обычно на Сант-Ханс, с той только разницей, что этот был выстроен не из садового мусора, и наверху не сидело чучело ведьмы. Хотя… вот это старое зеленое пальто и летняя шляпа вполне бы могли за него сойти. Я подпалил костер с другой стороны, и на этот раз полыхнуло так, что мне пришлось отскочить в сторону – чуть брови не опалило. На несколько мгновений я завис: люблю смотреть на огонь. Он всегда такой разный и изменчивый. Сегодня пламя было жадным и хищным, набрасывалось, кусало и терзало, грызло, рыча и облизываясь, выбрасывая синие и оранжевые языки, урча от наслаждения. Я пошел в дом, чтобы принести ему еще пищи. А потом стоял, чувствуя жар на голой коже, высушивающий слезы, очищающий язву гнева и ненависти, согревающий холодное сердце. Оранжевые искры взлетали в воздух стаями светящихся мотыльков, мельтешили, как мошкара в световом столбе, касались моих волос, таяли на руках, прожигали крошечные дырочки в черной футболке. А потом пошел снег. Черный снег из сгоревших слов, из деревьев, ставших этими словами и тканью на ее теле, которое ушло в землю, и теперь само когда-нибудь станет деревом. Тогда я повернулся к костру спиной и вышел за калитку. Мне нужно было потолковать с Руфь.