Сок из одуванчиков

В восемь лет мир расцвечен ярко-оранжевым в тон одуванчикам. Рабастан всё ещё верит сказкам, которые уже давным-давно не пугают старшего брата. Между ними разница всего в три года, но Рудольфус — тощий, высокий, взрослый не по годам мальчишка — всегда берёт на себя абсолютную ответственность за брата. В восемь лет всё кажется ещё совершенно не определённым, не предписанным, свободным и доступным фантазиям. В восемь лет мир вспыхивает палитрой красок, а не затягивается серебристо-зелёной петлёй-приговором вокруг бледной шеи. Рудольфус отвоёвывает для брата право быть ребёнком каждый день — даже всемогущий Мерлин не смог бы понять, что творится за выступающими ребрами, прозрачными, как кристаллы-самородки. Они пока дети — не змеёныши; сопротивление неизбежному могло потерять смысл уже давно, если бы не одуванчики в пальцах. Жёлтая пыльца оседает на идеально выглаженном костюме — мать будет в ярости. — Руди, возвращайся, — просит Рабастан и улыбается — пока умеет, пока из него не вытравили всё тепло. — На Рождество у нас будет просто огромная ёлка! Младший брат чуть не падает на спину, показывая размеры ёлки, смеётся, повисая на бледных руках-канатах в синих лентах под кожей. Рудольфус не должен, но улыбается, удерживая пухлого и румяного Рабастана от падения, игнорируя взгляды, обращённые на них. Вокзал Кингс-Кросс сейчас переполнен — отправление в новый мир сродни проводам на войну. — Веди себя хорошо, Басти, — отзывается Рудольфус и ерошит волосы брата свободной рукой. — Я обязательно приеду. Скупые улыбки родителей и последние немые наставления игнорируются, когда ладонь натирает сок из одуванчиков. * В восемнадцать окружающий мир отторгает Рабастана, как не прижившийся, враждебный орган, всеми силами выталкивая из бытия-организма, сбивая с ног. В восемнадцать небо изрыто свинцовыми облаками, несущими в себе злобу, ненависть и смерть. А вишенкой на торте обречённо оконченного детства — череп с пустыми глазницами, глотающий скользкий хвост змеи. — Эй, Басти, — хрипло-знакомо из-за спины. В этой фразе всё — вопрос и ответ, надежда и обречённость, задавленная любовь и необходимый градус раздражения. В двух словах — потерянное, испитое прошлое и щемящее, промозгло-холодное будущее. В восемнадцать Рабастан всё ещё ниже брата на две головы, всё ещё упруго несёт грузное тело по лестнице. В восемнадцать Рабастан не может справиться с грузом предначертанного, не может вытянуться вслед за братом — тонким и сильным, как тростинка, которую не в силах согнуть ни один ветер. Предплечье жжёт-вспарывает зов вечного хозяина, присяга которому логично следует из их серебристо-золотистого поводка — одного на двоих, как в детстве. — Забудь, Руди, — тяжело выдыхает Рабастан и смотрит вниз — вечера на Астрономической башне с огневиски и гнетущим молчанием, которое было красноречивее слов, остаются с ними навсегда. * — Эй, Руди, — слышится в грязно-холодном, промозгло-мокром пространстве, обдуваемом всеми ветрами с горчащей солью на губах. Тени в темноте высасывают последнюю надежду — Рабастану чудится запах одуванчиков и лёгкое щекотание цветков на выцветшей и опухшей от влаги коже. — Эй, Басти, — слышится в ответ из-за стены, хрипло, с надрывом. Ветер музыкой Азкабана завывает в башнях. Будущее неподвижной, неживой змеёй струится по коже — у некоторых историй нет счастливого конца.