Cellules de fer

My body is a cage that keeps me From dancing with the one I love But my mind holds the key

***

Просит о тренировках; Сяо почти отвечает, что просить стоит о другом, о человеческом, но молчит, мановением руки на миниатюрный монумент умещает сферу элементального призыва монстров. Испытание за испытанием. Та, в чьих венах течет и кровь священного зверя, и человеческая, достает лук; стрелы летят — меткие, впиваются в толщу гидро-энергии слаймов, крепко входят в алеющие бутоны цветков-попрыгуний, застенчиво кажут оперения серебристые, чтобы мигом позже рассыпаться. Инеем. Инеем рассыпаться. Гань Юй покрывается им настолько нещадно, что, кажется, тронь — на пальцах останутся снежинки; растают, каплями станут, и не станет их совсем. Но трогать себя цилинь не позволяет — с филигранностью уходит от касаний; вокруг нее — слишком много железных прутьев, оттого слишком велико её убеждение в человеческом отторжении, в собственной неспособности наблюдать за человеческой жизнью. И инея блики гаснут, наст хрустит под ногами, александрит глаз меркнет — Гань Юй, потерявшая в море людей и облаков дно, тонет. А Сяо, забившийся в собственную клеть, только тянет перебитые руки сквозь прутья; будь возможность, вырвался бы, да схватил, впился бы пальцами — "куда ты?" — кричал бы. (Но молчит.) Лёд под ногами цилинь тонок; синева его опасна, любой шаг рискует обрушить хрупкий мост над водой, но природное изящество — настоящее чудо. А им — изяществом, да и осторожностью вдобавок — Гань Юй наделена сполна. Даже руки у неё лёгкие, движения выверенные; проведенные за бумажной работой года сказались ли? Сяо не знает этого, но одно ему ясно точно. Если не спасти бессмертную сейчас, возможности более не будет; облака, бесконечные в своей белизне, сгущаются — и посреди сумеречной синевы Гань Юй почти не видно. Якша хочет закрыть глаза. Протянуть руки чрез эфемерные прутья взаимных клеток, чтобы... — Тебе нужно другое копьё, Сяо. ...чтобы цилинь, как раньше, доставала бинты; путала ленты их теплые меж пальцев демона ветра, с добродушием вежливого укора глядела в жёлтые глаза и повторяла вновь: — Другое копьё, хорошо? Или новая техника. Слишком сильно натираешь пальцы, посмотри, вот... — ведёт ладонью от костяшек, в драке сбитых, до внутренней стороны длани чужой; от касания Сяо рефлекторно вздрагивает — подушечки пальцев у носительницы крио глаза бога почти ледяные. Услада для мозолей и ссадин. (И тогда якша действительно постарался улучшить уровень владения копьём. Совершенствованию всегда есть место.) Алатус смотрит на Путешественницу, прибывшую с Гань Юй на тренировку; если бы он умел выражать желаемое душой, то схватился бы за плечи крепкие Люмин, отчаянно, рьяно, шёпотом, на ухо попросил: "Вытащи, — почти зло, встревоженно, быть может, слишком грубо. — Вытащи её". Но не может. Не позволяет монолит характера, неумение выражения желаемого так, как хотелось бы. Прутья клеток упираются в землю, пол застлан растоптанным временем, увядшими ожиданиями — у Гань Юй; жухлыми цветами цинь синь и кровяными каплями запятнан — у Алатуса. Якша отводит глаза. Кратко даёт указание — с искателем адептов явившимся разобраться. И — затаив дыхание на миг — вскользь спины Гань Юй касается, когда настроенная на лучшее Путешественница уже держит курс к смертному гостю; Сяо пальцами по лопаткам бессмертной ведёт полосу, чтобы сделать шаг прочь, отторгаясь. Молчаливое пожелание — "выплывай"; поворот совсем в другую сторону. И мельком уперевшийся в затылок якши потухший взгляд — она... постарается.