Поздно

***

      Семья Цзян — клубок, в котором можно было запутаться, даже не прилагая никаких усилий. Между супругами нетерпимость, доверие, подозрительность, любовь? Их связывают только дети или же есть место чувствам, разделённым на двоих? Что же они такое — семья или просто несчастные люди, обречённые на вечные склоки по воле родителей? И если второе, то что же эта за тиски, что не дают сорваться с языка горькой правде?       Казалось, нет имени у того, что безголосой тварью скребло на душе, душило до тёмных кругов перед глазами, яростно впивалось чёрными когтищами в сердце, терзая его и заставляя мучиться в агонии. Так, со временем ушло желание найти ответы на сотни вопросов. И тогда понеслась вереница недопониманий, склок, ссор на пустом месте и в сердцах выкрикнутых оскорблений; но тихо проходили вечера за односложными беседами, редким обменом полуулыбками и молчаливым перемирием. И сквозь туман проступило, наконец, то самое имя. Неопределённость.       Больше всего им подходило — неопределённость. Подходило, пока палящее солнце не выжгло дом и заодно их сердца, замещая весь ворох чувств страхом и желанием спасти.       Но теперь — охладевший Цзыдянь, доверчиво льнущий к заляпанной кровью ладони, и осколки чего-то, что никто не мог — или не хотел — замечать. Оружие, осознание и боль от накатившего понимания — последнее, что осталось от жены, погибшей в битве за Пристань Лотоса.       Он не успел ей помочь. Первым, что Цзян Фэнмянь увидел, с мечом наперевес ворвавшись на поле боя, был вогнанный в грудь его супруги клинок; первым, что услышал, — предсмертный вопль гордой и непреклонной госпожи Юй. Ослабевшая, потерявшая золотое ядро хозяйка Пристани Лотоса сжимала лезвие изломанными пальцами, пытаясь вытащить, но оружие лишь проталкивали глубже, пока не осталась торчать одна рукоять, а руки Юй Цзыюань не залила кровь.       Он смотрел в глаза заклинателя из клана Вэнь: в них плескался страх вперемешку с раскаянием. Цзян Фэнмянь понимал. Понимал, что этот несчастный человек не убийца, а очередная жертва. Понимал, что он не хотел проливать кровь, а лишь действовал в соответствии с командами вышестоящих, несмотря на наворачивающиеся на глаза слёзы. Понимал, что вся гниль и грязь не здесь, а в душах, подобных Вэнь Чао.       Но главе Цзян было всё равно: его госпожа лежала на земле, пронзённая мечом. И ради неё он готов был положить жизнь не только свою, но и унести за собой в могилу тысячи солдат, которым не посчастливилось участвовать в сражении за Пристань Лотоса.       Испуганный заклинатель упал замертво с перерезанным горлом.       Пусть кровь марает руки.       Цзян Фэнмяню трудно вспомнить, что происходило дальше. В ушах набатом — крики, лязг мечей, хрипы и стоны умирающих заклинателей, в глазах беспросветной пеленой — дымка отчаяния и неуёмной ярости. Всё смешалось; вода, земля, даже воздух, казалось, окрасились кроваво-красным. Было ощущение, что вокруг не бой, а свадьба, где невеста-Смерть в алом наряде шла к алтарю по дорожке из трупов.       И празднество погибели продолжалось, пока солнце не угасло; пока нападающие из ордена Цишань Вэнь не были перебиты. Все до единого.       Пристань Лотоса была спасена, но цену за жизнь ордена пришлось заплатить огромную. Будто в тумане, Цзян Фэнмянь пробирался к телу жены, прижимал её к груди, звал в кои-то веки по имени. Целовал плетьми повисшие руки, прижимался лбом к щекам, зажимал оборванными кусками ткани кровоточащие раны, тревожно вслушивался в замедляющееся дыхание. И тогда навек отпечатался — клеймом горечи был выжжен в памяти — последний взгляд. Взгляд скорби, ещё не утихшей ярости, невозможной боли и совсем чуть-чуть… самую малость… облегчения и благодарности. «Ты успел».       Юй Цзыюань, бледнея всё сильнее с каждым мгновением, насилу приподнялась в руках мужа, чтобы уткнуться ему в плечо. Пурпурные одежды обоих насквозь пропитались кровью, но Цзян Фэнмянь всё равно прижимал супругу ближе, и каждый её судорожный вздох бил плетью по сердцу, корёжил душу и выбивал воздух из лёгких.       Так не должно было быть. Он не должен был чувствовать, как останавливается чужое дыхание, слабеет и коченеет госпожа в его объятиях.       Но в Пристань Лотоса он вернулся с безжизненным телом на руках.

***

      Слова, невысказанные раньше, смогли обрести форму только спустя несколько лет после смерти Юй Цзыюань.       Всё же любовь, пусть искалеченная до неузнаваемости, держала их семью вместе. Не долг и не обещания, данные родным. Любовь. Они никогда не были по-настоящему близки, но доверяли друг другу свои спины на ночных охотах; они никогда не говорили о высоких чувствах, но иначе стал бы Цзыдянь беспрекословно подчиняться Цзян Фэнмяню, ставя его приказы выше воли Цзян Чэна — законного хозяина духовного оружия? И стала бы Юй Цзыюань, беспрестанно ругавшаяся на мужа за безделушки, так трепетно выпутывать нефритовые украшения из причёски и в моменты тяжких дум поглаживать кольца, привезённые супругом из разных городов?       Они не сказали друг другу ничего из того, что щипало языки и скручивало нутро в узел. И не то чтобы не хотели — просто не умели и не осознавали. Но теперь говорить было поздно.       Цзян Фэнмянь каждый день стоял на коленях перед могилой меча — читай: тех дней, когда госпожа Юй наводила порядки и в обычной ворчливо-нежной манере отчитывала Цзян Яньли за излишнюю мягкосердечность — и говорил с ней часами тихим голосом. О чувствах, о боли, разъедающей грудь каждую ночь, когда глава Цзян превращался в убитого горем вдовца Фэнмяня; о жизни их детей, их успехах и неудачах.       «Я уверен, ты рада за них», — без ответа.       Ведь сейчас единственные слушатели — холодный камень и ласковый ветер.