Зализывай раны до конца.

— Вы плохой человек, Мистер Мерсер, — едва слышно прошептал Катлер, дрожа от сильного волнения. Мерсер закрыл дверь офиса, это был первый раз, когда они остались наедине с молодым мастером с момента его искупления. Катлер отказывался смотреть на него, его глаза были сосредоточены на пустоте, находящейся на полу, где-то между ними. Мерсер снова прислонился спиной к запертой двери, скрестив руки на груди, и долгим взглядом окинул Катлера Беккета, стоящего на другом конце комнаты. Плечи молодого человека были напряжены; он был словно часы, наполненными пружинами и шестерёнками, готовыми вот-вот лопнуть. — Я знаю Вас. Мистер Мерсер. Вы очень плохой человек, — про себя повторил это откровение Катлер, оно вдруг испугало его. Край гламура Мерсера начал исчезать, как исчезает мираж, когда ты приближаешься к нему, и Катлер увидел поразительные проблески того, что кипело под ним. Грани его взаимодействия с этим человеком никогда не были до конца понятны и до сих пор; и то, что он видит жилы волка, спрятанных под овечьей шкурой, заставляло его сомневаться в реальности вселенной, как материальной, так и нематериальной. Катлер Беккет никогда и никому не расскажет о том, что с ним случилось, но он знал, что Мерсер знает правду и сможет почувствовать этот запах на нём. — Почему? — задал миллион вопросов одним словом Кастлер: Почему я, почему он, почему мы? Почему ты сдерживался, почему пришёл за мной, почему остался? — А почему бы и нет? — отозвался Мистер Мерсер. Давным-давно Катлер посмеялся бы над дерзостью клерка. — Это не ответ на мой вопрос, Мистер Мерсер, — молодой хозяин попытался придать своему голосу властность. Ему хотелось бежать, но бежать было некуда. Катлеру пришлось стоять на месте, пока Мерсер медленно и неумолимо приближался к нему. Тело, налившееся свинцом, сдерживало его на месте, покрывая его холодным потом. Открытая ладонь Мерсера тепло и твёрдо опустилась на затылок Катлера. Юное тело дрожало под его рукой как осиновый лист, пытающийся остаться на ветке во время сильного порыва ветра. Катлер зажмурился, ему хотелось плакать. — Я могу это сделать, когда захочу, а хочу я этого всё время, — горячо прошептал Мистер Мерсер прямо в ухо Катлеру, — А знаешь почему? — он сжал руку на затылке молодого мастера. — Ты жил такой спокойной и тихой жизнью, я мог видеть это по твоему затылку. Такая нежность, я мог бы уничтожить тебя... — Нет, ты боялся моего отца... — ХА! — рявкнул Мерсер, прерывая лёгкое и неверное объяснение молодого хозяина, другой рукой он обхватил шею Катлера, держа его голову ровно, чтобы Мерсер мог ядовито прошептать ему на ухо. — Ты не дурак; не веди себя так сейчас. У твоего отца ничего нет, что было бы лучше, чем у меня. Он владеет мягким провинциальным страхом, подходящим для слабаков. Я не соответствую ему. Катлер вздрогнул. Было время, когда он боялся собственного отца, и ему стало интересно, что бы подумал об этом Мистер Мерсер. — Значит, ты злишься? Злишься, что ты...что ты не первый, кто... уничтожит меня? — Катлеру удалось выдавить из себя эти слова, он едва сдерживал слёзы от этого почти признания. — Не надо, — прошипел Мерсер, — сравнивать меня с ними. Из-за своей наивности ты думаешь, что тебя уничтожат. Твои глаза были открыты. Мягкий затылок, который наполнял сердце твоей матери такой нежностью, когда она смотрела на это, противоречит тому, на что ты действительно способен, и теперь ты видишь вещи такими, какие они есть на самом деле; ты видишь меня. Уничтожение тебя было бы горьким расточительством... — Тогда почему? — Катлер тихонько вздрогнул, как будто давно уже вышел из пределов своего понимания. — Лучше переделать тебя, придать тебе форму и нужные черты, прикоснуться к этой стали в твоём позвоночнике и сделать тебя мои. Имбецилы без терпения и дисциплины, у которых не хватает таланта даже на то, чтобы спрятать себя в обществе, состоящего из овец, не заслуживают того, чтобы извиваться, словно червяки, под их ногами. — Прекратите, — резкий голос Катлера попытался остановить поток слов Мистера Мерсера. Он не знал, сколько ещё сможет выдержать, прежде чем разобьётся на части, которые будет невозможно сложить снова воедино. — Тебе придётся с этим смириться, иначе ты никогда не добьёшься успеха. Ты не будешь ни дуться. ни съёживаться, ни робеть. Я избавлю тебя от этих привычек. Выходи из своей берлоги, щенок, и позволь мне зализать твои раны, — Мерсер лизнул едва заметный шрам от удара хлыстом, который выглядывал из-за воротника чуть ниже уха Катлера. Пока Мистер Мерсер снимал с себя одежду, Катлер изо всех сил старался не закричать от страха. Губы, язык и горячее дыхание следовали за шрамами вниз по его плечам, вокруг рёбер, обратно к бёдрам и по спине. Мистер Мерсер лизал каждый шрам, целовал каждый ожог, оставляя своё горячее дыхание на каждом дюйме кожи, которая была избита и покрыта синяками. Он даже лизнул Катлера туда между щёк, где у него была кровь. Запах рома и грязи даже при одной мысли об этом всё ещё вызывал у него тошноту и рвоту, а тут Мерсер вылизывал его дочиста. Горячий и мокрый, скользя языком по ранам, которые ещё слишком остро помнили ужасное насилие, Мерсер проник своим свой языком внутрь молодого хозяина. Зализывая самые тяжёлые раны изнутри, Мистер Мерсер подбадривал Катлера Беккета, когда тот плакал.