Цветы средь снегов

В ледяном дворце никогда не было ничего на столько хрупкого, уязвимого и живого, как цветы. Но после побега Шан Цинхуа, куда бы не ступила нога Ледяного Короля, он оставлял после себя жёлтую полянку с красной росой на лепестках. Цветы не увядали в суровых условиях севера и продолжали разбавлять своим живым цветом тёмные коридоры дворца. Это началось через несколько дней после побега горного лорда Аньдинь от Мобэй Цзюня. Северный король был в ярости, он не мог смириться с тем, что никак не может найти даже следов своего человека. Что-то непонятное, жгучее, неимоверно раздражающее бурлило внутри демона. Хотелось к чертям разнести всё вокруг, но вдруг дыхание в груди спёрло. Кислорода критически не хватало. Ощущалось, будто что-то засело у него внутри. Это что-то мешало вдохнуть морозного воздуха, мешало даже закричать или... Мобэй Цзюнь никогда никого не звал на помощь, но Цинхуа всегда без слов подставлял своё хрупкое плечо. И даже сейчас на секунду взору синих глаз предстал образ мельтешащего человека. Каштановые пряди, что выбились из туго завязанного пучка, падают на плечи и лоб, придавая лицу неряшливость. Выражение лица взволнованное, но глаза серьёзные, выдают готовность помочь. Неважно, что нужно сделать, он сделает, лишь бы его королю стало лучше. Ледяной демон зашёлся кашлем, и в ладони оказался цветок. Он удивился, но не успел уйти в рассуждения, как его вновь захватил приступ кашля, что сотрясал всё тело. Боль волнами расходится во все стороны, пронзая грудь иглами, и горсть ярко жёлтых лепестков упала на пол вместе со сгустком крови. Ханахаки. Мобэй Цзюнь знал, что это. Ло Бинхе тоже на протяжении пяти лет страдал этим, откашливая пионы. Повелитель севера всегда считал, что этим страдают только полукровки и другие не чистокровные, но как оказалось, это было не так. И, разумеется, Мобэй Цзюнь решил обратиться к тому, кто уже пережил эту болезнь и лучше знаком с растительной культурой мира людей. — Одуванчики,- произнёс Ло Бинхэ, смотря на цветы в руках Ледяного Короля. — Оду-ван-чи-ки? — Ну, это вообще-то сорняк, но шишу Му применяет их в излечении. На следующий день Мобэй Цзюнь знал буквально всё про одуванчики, но от этого ему не стало легче, наоборот, усугубило ситуацию. Эти цветы были слишком похожи на его человека. Одуванчик, кажется, был такой простой, но такой нужный. Бесполезный и полезный одновременно. Шан Цинхуа не был сильным заклинателем, он боялся сражаться, не умел за себя постоять, ныл и мельтешил перед глазами, прятался за спину своего Короля при любом намёке на опасность. Таких, как он, было много и все кто был лучше и сильнее, топтали эти хилые цветы. Таким был и сам Мобей, но он, как и другие единицы, смогли рассмотреть другую сторону этого одуванчика, хотя и не сразу оценить. Этот цветочек мог то, чего другие не могли. Хоть его и била жизнь, но у него был толстый, длинный, корень, цеплявшийся за землю. Шан Цинхуа умудрился разобраться со всеми бумажками в дворце Мобэя, сделал всё то, что тот ему поручал, так ещё успевал слетать в горную школу разобраться с работой на своем пике, помочь главе Юэ. А ещё, этот маленький хрупкий человек, тратя и без того малый запас духовной энергии, без задней мысли бросился ловить своего Короля, что упал с хребта Майгу. Мобэй Цзюнь не мог сказать в какой момент понял, что не может больше жить без компании этого человека. Его человека. Шан Цинхуа был бесцветным, не выделялся внешностью или видимостью силы, но излучал какую-то особую ауру. Он мог своим чудачеством и неловкостью переключить Мобэя от всего на свете на себя. Да, даже когда они работали в одной комнате, Ледяной король взгляда оторвать не мог от такого милого и солнечного Цинхуа. Простые, большие, сероватые глаза, слегка курносый нос, прикусанный от усердия язык, пухленькие щёчки и губки, а если присмотреться, то можно увидеть бледноватые, но очаровательные веснушки. Самый обычный человек, но для владыки севера он был самым важным. И этой своей человеческой простотой обогревал Ледяного Короля. Но сейчас это солнце пропало. Да, правильно, солнце. Вот что так хорошо объединяло одуванчики, в которых теперь постоянно сидел Мобэй с Цинхуа. Они оба создавали ощущение тепла и света, разбавляли демоническую темноту. Но потом, подобая Цинхуа, испарялись. Хоть цветы и не замерзали, были почти неубиваемы, но они меняли свою ярко-жёлтую шапку на белую и невесомую, затем исчезали, сливаясь со снегом. Мобей сам сначала не мог поверить в собственные ощущения, но потом признал. Ему холодно. Ему, правителю севера, холодно. Холодно без его единственного солнца. На языке цветов одуванчик означал счастье, улыбку, радость жизни, преданность, верность. Это все было характерно для его человека. Цинхуа не предал Мобея даже тогда, когда тот не разобравшись во всем, прогнал его. Цинхуа- это маленькое солнце, дарило ему, северному демону, улыбку и счастье. Мобэй Цзюню однажды приснилось поле одуванчиков, в середине которого смеялся и резвился Шан Цинхуа с венком цветов на голове и звонко звал: «Мой король! Мой король!» Мобэй кинулся к человеку, хоть он и понимал, что это всего лишь иллюзия, сон, но он хотел хотя бы сейчас вновь ощутить это тепло. Он всё никак не мог добежать до Цинхуа, а тот продолжал улыбаться, кинул ему букет из одуванчиков. «Не грусти. Я рад, что сейчас мы вместе. Я хочу остановить это мгновение». А потом всё закружилось в белом танце пушинок и исчезло, унося образ солнечного Шан Цинхуа, заставляя Мобэя вновь зайтись в болезненном кашле. И этот сон Мобэй Цзюнь видел каждую ночь, когда в очередной раз пытался остановить рвущиеся наружу цветы. Северный король обшарил все людские города и поселения, оставляя за собой жёлтый след, но либо вообще не получал сведений о горном лорде Аньдинь, либо они были до ужаса размыты. Результатов поиска нет, зацепок нет... Хотя... Мгновение, Мобэй Цзюнь переместился на поле, усеянное одуванчиками. Точно такое же, что и в его снах. В груди ёкнуло ледяное сердце. Это место было в нескольких десятков ли от города, где в последний раз видели человека похожего на Цинхуа. И Мобей Цзюнь переместился вовремя, так как сквозь жужжание пчёл и других насекомых услышал знакомый плач: «Мой король!» Его не нужно было звать дважды. Как только Мобэй Цзюнь увидел своего раненного, но живого человека, своего дорогого дядюшку, грудь, где таилось ледяное сердце, будто бы сейчас горела адским огнем. Нет, не от болезни, а от злости. Злости на себя, злости на дядю. И от радости, потому что вновь смог увидеть своё солнце. Теперь он его ни за что не отпустит.