Время ещё есть

Как больно, милая, как странно, Сроднясь в земле, сплетясь ветвями — Как больно, милая, как странно Раздваиваться под пилой... (с) Александр Кочетков

Раньше Виктор никогда не думал, что тишина может быть такой болезненно-неприятной. Отвратительной. Страшной. Что она может ввинчиваться в уши подобно зазубренному ржавому сверлу, что может так больно сжимать голову стальными тисками. Что никаким звукам извне будет не под силу разбить эти грёбаные тиски. Перед глазами — номер Ви с хитро подмигивающей рожицей вместо аватара. Вик смотрит на него так долго, что больно становится и глазам, хоть в этом и нет никакого смысла: он не будет звонить. Не может. Не имеет права. Блядь… Он и не думал, что времени окажется так мало. Не хотел думать. Не хотел верить. Но жизни как всегда оказывается похуй на то, чего он хотел и планировал. Мысли путаются, вязнут, как муха в сиропе. Как зацикленная видеозапись раз за разом возвращаются к самому началу. Вот Ви сидит в его кресле: такая потерянная, такая разбитая после этой проклятой вылазки в Конпэки Плаза, что слова поддержки выходят у него куда откровеннее, чем он рассчитывал. А вот — губы уже отчаянно ищут губы, а в соприкосновении рук, соприкосновении взглядов столько взаимности, что слова становятся больше не нужны. Она не спрашивает его, что будет дальше. Лишь всякий раз обнимает его так, будто этот раз может стать последним. И он не спрашивает тоже. Лишь всякий раз, засыпая рядом с ней, мучительно думает: какой же пиздец, что он смог признаться ей лишь теперь, когда времени почти не осталось. Какое же счастье, что всё-таки смог. Что у них есть хотя бы это время. Было. Блядь. — А ты когда-нибудь хотел уехать из Найт-Сити? Воспоминания, словно чей-то глючный брэйнданс, без спроса и предупреждения перескакивают дальше. — Может быть, — Виктор медленно пропускает сквозь пальцы пряди её волос, в то время как почти невесомые прикосновения рисуют невидимые узоры на его собственной коже. — Никогда не задумывался всерьёз. Это было бы… сложно. Клиенты, партнёры, поставщики — всё это было бы не так-то просто перенести куда-то ещё. Да и просто прирастаешь к одному месту за столько лет. Становится слишком трудно что-то кардинально менять. Её пальцы напряжённо замирают в миллиметре от его лица. — А со мной? — Что? — Со мной бы уехал? — Конечно, — он говорит это раньше, чем успевает задуматься. И тут же спохватывается: — А ты собралась уезжать? Куда? Вместо ответа она лишь льнёт к нему сильнее и целует так горячо, что становится уже не до вопросов. Виктор счастлив отдавать ей всю ласку, что так долго копилась в нём невостребованной: сколько угодно, сколько она попросит, больше, чем она попросит. Он и собственное сердце вырвал бы из груди и отдал ей, если бы это хоть как-то могло помочь. Мысли скачут, невольно возвращаясь к их ссоре — первой, что случилась за всё время, что они вместе. И, вероятно, последней. У неё чужие глаза. Чужие и злые, когда она — не она — хрипя и кашляя кровью, вваливается в его кабинет и вышвыривает из кресла недолеченного пациента, требуя немедленной помощи. И в это же мгновение вдоль хребта остро и больно режет осознанием: он не сможет. Уже ничего не сможет сделать для неё. От этого осознания хочется орать. От этого блядского бессилия хочется крушить всё вокруг, хочется схватить за шиворот этого уёбка, жёстко кривящего губы — её губы! — и вытрясти его из Ви. Если бы он только мог… Два транквилизатора, оба для себя: руки не должны дрожать, пальцы не должны леденеть от ужаса, что сейчас она умрёт прямо здесь, в его кресле. Лёгкие не должны разрываться из-за невозможности вдохнуть, сердце не должно так больно ломать рёбра изнутри. Когда Виктор заканчивает операцию, он настолько опустошён болью и отчаяньем, что у него даже нет сил обрадоваться, когда Ви — теперь уже действительно Ви — открывает глаза. Нет сил подбирать слова, которыми он должен объяснить ей, что это, мать его, конец. Слова выходят жёсткими, хлещущими как пощёчины. Как обоюдоострая бритва, в кровавые ошмётки полосующая и его самого, когда он натыкается на взгляд Ви — растерянный, неверящий: — Но ты ведь починишь меня, да? Как всегда, Вик, правда же? — Не будет больше «как всегда». Слова как кислота разъедают горло. На перемолотых в труху внутренностях чёрными щупальцами прорастает ненависть: к себе, к своему бессилию, к собственной неспособности защитить самое дорогое, что у него есть в этой жизни. К тому, что сделал недостаточно. К тому, что у него даже не хватает духу принять это, что он злится и бесится вместо того, чтобы поддержать Ви в такой тяжёлый момент. К тому, что всё, чего он хотел бы — это не выпускать её руки из своих, потратить всё то время, что ещё осталось — всё до последней секунды — чтобы сжимать её в объятиях, чтобы целовать её запястья. А после… После — ненавидеть себя в десять раз сильнее за то, что поставил свои эгоистичные желания выше пусть и исчезающе малой, но всё же — надежды успеть что-то изменить. Он бы ни за что не поступил так с ней. Он бы ни за что себе этого не простил. Поэтому вместо слов поддержки он бросает лишь сухое: — Реши уже что-нибудь, Ви. Потому что в следующий раз я уже вряд ли успею что-то сделать. «Потому что следующего раза я уже просто не вынесу». — Может, хоть напутственный совет дашь? Зубы против воли стискиваются до хруста, каменеют до боли сжавшиеся кулаки: на её губах вновь эта чужая ухмылка. В её голосе вновь звучит это чужое небрежное безразличие. — Да, Ви, я дам тебе совет, — собственный голос клокочет от распирающей глотку ярости: этот мудак ещё смеет ухмыляться?! Так уверен, что именно он останется в выигрыше при любом раскладе?! — Борись. До конца. На своих условиях. Взгляд с отвращением натыкается на стол и заботливо оставленный на нём Мисти псевдоэндотризин. С трудом давя желание захуячить этим столом в стену, Виктор почти швыряет на поднос горсть омега-блокаторов и молча выходит прочь. На воздух. Воздух? Херня! Какой толк в этом грёбаном воздухе, если скрученные болью лёгкие всё равно не в состоянии сделать вдох?! Когда он возвращается, Ви в кабинете уже нет. Нет на столе и блокаторов, что он оставил для неё. Как и псевдоэндотризина. И пистолета. Тогда-то к нему и приходит тишина. Отвратительная, болезненная, страшная. Можно было бы избавиться от неё: включить радио, запустить уже десятки раз пересмотренную запись боксёрского матча, выйти на улицу. Но Виктор не делает этого. Лишь продолжает до рези в глазах вглядываться в хитро подмигивающую рожицу аватара. Так долго и внимательно, что невольно вздрагивает, когда тот вдруг зажигается сигналом входящего вызова. — Эй, Вик, — Ви старательно улыбается — так, словно действительно верит, что за этой улыбкой сумеет скрыть, как ей на самом деле больно. — Я хотела… извиниться. В заминке её споткнувшегося голоса слишком явственно слышно совсем другое слово. Тяжёлое и неумолимое, как летящий с обрыва камень. Как его жизнь, безвозвратно летящая в пизду с того же самого обрыва. — Это ты меня извини. Я просто слишком устал. — Понимаю. Я не хотела тебя волновать. Волновать. Хочется горько рассмеяться, но сил на это уже нет. — Знаешь, — Ви вздыхает, так и не дождавшись от него ответа, — Мисти рассказывала мне: перед той нашей вылазкой в Конпэки Плаза она поругалась с Джеки. Из-за какой-то ерунды. А потом очень сожалела, что последняя их встреча была… такой. И ведь никогда не узнаешь наверняка, какая встреча может стать «последней». Долгое молчание. — Вик? — Я здесь. — Скажи что-нибудь. — Ты что-то решила? — Да. — Вновь длинная пауза. — Решила послушаться твоего совета. Но… — короткий нервный смешок, — тебе это вряд ли понравится. Молчание. — Виктор? — Я не хочу прощаться. И не стану. Не заставляй меня, Валери. Пожалуйста. Тихий выдох на том конце. Молчание. — И что бы ты ни решила, просто знай — я буду ждать тебя. Потому что ты вернёшься. Обязательно вернёшься, слышишь? Тишина. Вдох. Медленный выдох. — Я люблю тебя, Вик. Очень сильно. Она отключается. А он ещё долго смотрит перед собой невидящим взглядом, не в силах ни пошевелиться, ни протолкнуть в лёгкие горький ком воздуха, застрявший в горле. Не при таких обстоятельствах он хотел бы услышать эти слова. Слова, которых она никогда не говорила прежде. А он-то думал, что больнее быть уже не может… Тишина становится ещё мучительнее. Час за часом. День за днём. Новости о нападении на Арасака-тауэр орут со всех экранов и всех каналов. Номер Ви не отвечает. Мисти раскладывает карты, говорит что-то о выборе и долгом пути. Воодушевлённо вещает о колеснице и влюблённых. Вик слушает её, но почти не слышит: все слова, всё окружающее будто бы проходит мимо него, как фоновый шум. Как океанские волны, раз за разом разбивающиеся о стремительно разрастающуюся внутри воющую пустоту. И когда из этой пустоты неожиданно выплывает сообщение с незнакомого номера, Виктор далеко не сразу может понять, что за цифры он видит перед собой. Кажется, какие-то координаты? Далеко за границей города, где-то посреди Пустошей, если верить карте. Но замешательство его длится недолго. Ровно до тех пор, пока взгляд не натыкается на короткую приписку, мигом заставившую бешено стучащее сердце с треском проломить грудную клетку: «Ещё хочешь уехать вместе со мной?». Ави Деламейна до указанных координат стоит до неприличия дорого. Но Виктор, не задумываясь, списывает со счёта необходимую сумму. Запаковать в пару сумок всё, что было его жизнью все последние годы в Найт-Сити, получается на удивление быстро и просто. Напрасно он когда-то думал иначе: в том, чтобы без сожалений оставить город за спиной, тоже не оказывается ничего сложного.