вариации на тему.

I. их первый поцелуй происходит после очередной драки. оба виновато смотрят друг на друга, сидя на полу, но извинения никак не желают быть озвученными. конечности безбожно немеют от холода и глухой тянущей боли. в комнате сыро и промозгло, будто колкий ноябрьский ливень прошёлся прямиком по натяжному потолку. попросить прощения? слишком легко. тогда эл целует первым, первым тянется к уставшему лицу, накрывая его хлопковой прохладой своих ладоней. рассечённую губу неприятно щиплет, и поцелуй выходит совсем невинным и невесомым, словно осторожное касание ломких полупрозрачных крыльев почти хрустальной на вид бабочки. неуверенно, по-детски робко жмётся к чужим губам, встречая взаимность загорающимся румянцем. лайт большим пальцем поглаживает ссадину на бледной скуле, так, словно боится дотронуться. словно сердце рьюзаки взаправду высечено из хрусталя и вот-вот перережет ему горло драгоценным осколком. прости меня, пожалуйста. II. ssshhhiiittt! - развалины. от разъедающей свежие ранки перекиси тонкую бледную кожу жжёт ещё сильнее - словно в костёр услужливо подбросили сухих дров. эл болезненно ёжится, когда мокрая ватка бережно касается разбитого колена, заботливо стирая алые капельки. - извини, - мельком шепчут дрожащие губы. руки у лайта холодные и грубые, исчерченные мелкими шрамами и мозолями, но как же, чёрт возьми, мягко и ласково они заклеивают пластырем кровоточащую царапину на впалой щеке. он бормочет что-то, казалось бы, успокаивающее. казалось бы, ему действительно жаль. может, так и есть. рьюзаки сдавленно шипит в унисон шипению пузырьков перекиси на молочно-белых коленях, когда ссадины белеют, когда кровь мало-помалу останавливается. чужие пальцы ловко перехватывают худое запястье, ловя пристальный взгляд. будто смотрит вовсе не тебя, а насквозь. лайт целует лазурно-зелёное разветвление вен, целует разодранные, переливающиеся всеми оттенками красного и фиолетового костяшки, целует длинные костлявые пальцы. боль утихает, отступает распрощавшейся с домом перелётной птицей. тёмные ресницы виновато дрожат. - извини. III. i wanna be yours - arctic monkeys. я хочу дышать, пока ты рядом со мной. грязно-белая плитка под босыми ступнями проседает - или ему кажется? всё вокруг рассыпается на тысячи, на мириады частиц, становится совсем прозрачным, совсем ясным и таким неважным-неважным-неважным..шум стекающей по кафельным стенам воды убаюкивает, забирается под кожу, лаская напряжённые от гнетущей усталости плечи. его накрывает этим тёплым умиротворением, как пуховым одеялом, так заботливо и абсолютно кстати. насквозь мокрая каштановая чёлка липнет ко лбу, бессовестно мелькая перед глазами неразборчивой пеленой, но, впрочем, какое до этого дело. он снова склоняется к обожаемым бледным губам, тянется за поцелуем, укромным, нуждающимся, личным, как поведанная украдкой сокровенная тайна. робкие пальцы, очерчивающие проступающие на худощавой спине рёбра, с трепетом замирающие на каждой родинке, такие родные и знакомые. рьюзаки обнимает, как в последний раз, отчаянно цепляясь за его губы, как за спасательный круг. а лайт льнёт в ответ, словно всё самое ценное, что у него осталось, податливо тает в его руках. перед глазами - чернота, только сбивчивый искренний шёпот. «я хочу быть твоим». IV. as the world caves in - matt maltese. они оба так избиты и искромсаны враждой, так устали от прожигающей кожу ненависти. они медленно танцуют в богом забытой, заставленной хламом комнате, среди старой мебели и запаха высушенных цветов, в звенящей тишине. в каждом мимолётном движении вместе с ними танцует неумелый вальс глухое, чертовски глухое отчаяние. когда лайт наклоняется к эл, чтобы поцеловать его, поцелуй выходит настолько вымученным и горьким, что боль тысячей заточенных до остроты клинка стальных иголок пронзает глотку, колет настолько нестерпимо, что хочется кричать. их мир рушится на обломки, по щекам катятся слёзы - впервые за все украденные мгновения наедине эл видит его слёзы. лайт хочет похоронить свою гнилую любовь, потому что она неминуемо утаскивает его на самое дно. но он не может. потому что эта любовь - единственное, что осталось у него, когда всё вокруг сгорело дотла. она единственное, что держит его голову над водой. горечь больных душ вязкими чернилами струится по их телам, когда он нависает над рьюзаки, когда целует чувствительную, донельзя чувствительную и чуткую бледную шею, когда кончиками пальцев уколом розового шипа касается хрупкого мраморного плеча, когда стягивает с него такую привычную белую футболку, сидя на продавленном диване. когда целует его с такой отчаянно-обречённой горечью, что сердце нестерпимо разрывает на части, что оно стонет от боли в унисон едва слышным всхлипываниям и судорожным вдохам. он ласкает лопатки, целует ямочку между ключицами, зарывается носом в пушистые, невыносимо сладко-горько пахнущие мятным шампунем волосы. он приютил в своих объятиях того, кого не так давно хотел убить. их любовь разбивает их, но друг без друга они разобьются в сотни раз быстрее. V. why'd you only call me when you're high? - arctic monkeys. он выглядит таким уставшим и измождённым - будто сломанная кукла. эл, до того момента сидевший рядом и увлечённый синей подсветкой экрана ноутбука, замечает усталость на красивом лице и просто..придвигается ближе и, шёпотом проронив что-то вроде ‘ты выглядишь очень уставшим, лайт-кун’ (из-за напряжённого гула в ушах сложно что-либо расслышать), легонько касается ладонями плеч, словно массируя, не придавая этому никакого значения. лайт в свою очередь, слишком измотанный, чтобы возражать, податливо откидывает голову на плечо рьюзаки, подставляясь под незатейливые прикосновения. тот, услышав, как едва различимое в звенящей тишине комнаты дыхание выравнивается, коротко и аккуратно целует его в основание шеи с видом столь непринуждённым, словно делает что-то настолько обыденное - словно это самое что ни на есть привычное и незначительное. он касается губами проступающих шейных позвонков, кончиками пальцев ласкает затылок лайта, чувствуя, как тот секундным импульсом уязвимости вздрагивает в его руках. обнимает со спины, ослабляет душный, сдавливающий горло галстук, слыша судорожный низкий выдох. вдох. следом - ещё один выдох. расстёгивает две верхние пуговицы некогда наглаженной рубашки, проводит по шее языком. это очередная проверка? лайт терзает ногтями ладони и прикусывает губу. всякие чувства были чужды и невыносимо далеки ему...до жути приятно и неимоверно, до чёртиков стыдно. но тяготящая усталость сильнее, и он сдаётся. каждой клеточкой тела чувствует, как ледяные (и как он не мёрзнет?) руки эл забираются под хлопок рубашки, как оглаживают впалый живот и рёбра, как губы тем временем касаются мочки уха... и знает ведь, что делает. дыхание вновь безвыходно сбивается, он подаётся назад, ближе, теснее жмётся к скрытой тканью футболки чужой груди. его колотит от болезненного возбуждения, но лайт по-прежнему пытается это скрыть. безуспешно. пальцы эл ловко справляются с пряжкой ремня, и каждое касание холодных рук отдаётся на губах лайта грудными приглушёнными стонами, которые он больше не в силах сдерживать.