Фантом пересмешницы

Альма не может сомкнуть глаз всю ночь, ворочается без сна и слышит гулкое биение собственного сердца в глотке. Руки неконтролируемо дрожат, ноги холодные и липкие от пота, вся ночная льняная рубашка насквозь мокрая. Альма не выдерживает и поднимается с постели. Становится чуть легче, когда ноги касаются холодного пола. Альма впервые не может трезво оценивать ситуацию, не может найти решения или лазейку для решения проблемы. Альма впервые за полгода новой жизни снова чувствует себя Люси Грей. Она вставляет карточку и, оглушив пустой коридор звуковым глухим сигналом, выходит наружу, направляясь в ванную. Мысли путаются, тело дрожит. Перед глазами Альмы стоит искаженное в блеклом свете от огня спички лицо Дулио Джекенсена. Она не знает, за какую мысль схватиться в первую очередь, чтобы разобраться. В голове настоящий хаос. Она не понимает, как он ее нашел. Не знает, как забрел так далеко на север. Не может поверить, что из всех мест в огромном Панеме и за его пределами он оказался именно здесь, нашел ее, как всегда и грозился. Альма включает воду и умывается. Дрожащие пальцы замирают на алых щеках. Она вдыхает носом, рассчитывая, что это ее успокоит, но непроизвольно морщится и начинает кашлять: в ванной стоит душный и резкий запах. Она оборачивается и непроизвольно вздрагивает, когда видит в дальней части ванной, не освещенной лампами, чей-то сгорбившийся возле стены силуэт. Первая мысль: бежать. Первая ассоциация: Дулио, который ждет подходящего момента, чтобы довести ее до сумасшествия. Силуэт подносит что-то к лицу, оранжевый огонек, который она не замечает сначала, становится ярче, а после ввысь взмывает серая курчавая полоска дыма. Любопытство сменяет страх быстрее, чем она думает. — Кто здесь? — решается она, прищуриваясь и делая несмелый шаг вперед. С ресниц капает вода, и Альма смаргивает ее. — Снова что-то вынюхиваешь, Альма Грей? Знакомый грубоватый голос она не перепутает ни с кем. Страх уходит полностью. — Оливия, что ты здесь делаешь? — То же, что и ты, — отвечает она, и над ее головой снова вертится серое облако, — нарушаю правила. Альма какое-то время молчит, продолжая всматриваться в полутьму, и снова морщит нос. Что-то ей подсказывает, что неприятный запах именно от этого серого дыма. — Брось кривиться, — прерывает тишину Оливия, — садись уже рядом, раз пришла. Вижу, что тоже не спится. Альма вытирает руки о подол сорочки и шагает в темную часть ванной, останавливаясь возле Оливии и присаживаясь рядом с ней, прислонившись к холодной стене спиной. Она подтягивает к себе ноги и обхватывает их руками. В молчании они сидят какое-то время. К запаху Альма постепенно привыкает, вопросов задавать не хочется. — Это табак, Альма Грей, — негромко произносит она. Оранжевый огонек снова становится ярче, и Альма завороженно наблюдает, как Оливия становится драконом. Она не успевает задать свой вопрос, Оливия отвечает на него сама. — Ты же не думаешь, что Сейн мне только ягоды да грибы за твои прогулы с нарядов приносит. Смешная цена за вероятность получить выговор от Элдера Койна, не находишь? Ответ на не заданный вопрос она получает, а от упоминания его имени сердце непроизвольно пропускает удар. Альма сглатывает и на мгновение закрывает глаза, чтобы вернуться к норме, если такое понятие вообще возможно в свете последних событий. Альму не смущает, что она молчит, а говорит Оливия. Ей даже почти комфортно находиться рядом с ней. Оливия вынимает из-за спины маленькую баночку и, открыв крышку, гасит в ней оранжевый огонек, после чего бросает сверток в банку и снова заводит ее за спину. Она кладет на колени маленький мешочек и вынимает оттуда еще один такой сверток, только длиннее. Потом они не раз еще так будут сидеть, и Альма узнает, что Оливия сушит табак, растения которого приносит ей Сейн из леса, прямо у себя в ячейке под кроватью, после чего делает вот такие свертки, именуя их самокрутками, и нарушает правила пару раз в неделю в этой ванной, потому что только здесь есть хорошая вентиляция прямо над этим самым местом. Оливия склоняет голову и, чиркнув спичкой, поджигает самокрутку. Блеклое пламя освещает ее уставшее лицо и круги под глазами. Альма смотрит на нее и у нее в груди сжимается от жалости, когда она вспоминает, с чем столкнулась в этом замкнутом мире Оливия. Кухарка чувствует ее взгляд и поднимает глаза. Альма старается не ежиться от ее колючего взгляда. — Будешь? — протягивает она ей самокрутку. Альма сначала хочет отказаться, но рука сама тянется за чем-то новым. Примерно запомнив, что именно делала Оливия, Альма подносит самокрутку к губам и делает слабую тягу. Секунды не проходит, как она закашливается и мотает перед заслезившимися глазами рукой. — Понимаю, — хмыкает Оливия. — Жизнь такая же, — зачем-то произносит она, — думаешь, что ко всему готов, а на самом деле задыхаешься. Сказанные слова повисают в воздухе, и Альме не нужно объяснять их значение. Она снова смотрит на Оливию, без слов показывая, как ей жаль. Оливии не просто принять тот факт, что Портер больше не умеет ее любить. — Мне жаль, — все же произносит Альма Оливия резко мотает головой. — Не надо, — и снова затягивается табаком. Альма впервые задумывается, есть ли у главной кухарки жизнь за пределами ее участка работы, есть ли у нее подруги. У нее был Портер, он всегда у нее был, это всё, что она о ней знала. Сейчас даже его у нее нет. Ванная снова наполняется звенящей тишиной и треском тлеющей бумаги самокрутки. — Он пришел к ней тогда? — негромко задает вопрос Оливия. Альма поворачивается к ней, взвешивая, сказать или нет. Жизнь их всех тут закалила, поэтому решение она принимает почти мгновенно. — Пришел. Оливия чуть кивает и прислоняется затылком к стене. — Что произошло потом? — Он сидел возле нее, — начинает Альма, — держал ее за руку, о чем-то негромко с ней говорил, — она делает паузу, но Оливия ее не прерывает, только безучастно смотрит вперед, — а потом… Альма не хочет говорить, что потом он целовал Марту, покрывал поцелуями каждый сантиметр ее лица, стирая ее горячие слезы, а затем лег рядом и не уходил до тех пор, пока она не заснула в его объятиях, зная, что он сделал свой выбор. Альма не хочет говорить ей этого. — Потом? — подает голос Оливия. — Я ушла, не знаю. Альма бессовестно, но со спокойной душой говорит неправду, зная, что горькая правда здесь ни к чему. Жизнь здесь и без того не сахар. Оливия снова кивает. Глаза привыкают к темноте полностью, и Альма замечает, как Оливия смахивает со щеки слезу. — Мне жаль, — в этот раз Альма говорит правду. Оливия молчит, и Альма не рассчитывает получить от нее еще хоть какой-то ответ, но Оливия вдруг произносит едва слышно: — Спасибо. Они сидят в пустой ванной в середине ночи, совсем не подруги, даже не товарищи, только вынужденные сожители под землей, но Альма давно не испытывает такой легкости молчать с кем-то. Она знает, что это лишь временно. Эта тишина, и это единение. Оливии тоже нужно с кем-то молчать, они просто помогают друг другу. Когда Оливия кладет остатки свертка в банку, они синхронно поднимаются с места, Альма разминает затекшие ноги, и они обе, не обронив ни слова, расходятся в разные стороны. Оливия в свой коридор, Альма в свой. Мысли блокируются от такой странной ночной встречи, и Альме удается уснуть на неполные несколько часов. Утром она просыпается даже почти бодрая, получает расписание и решает полноценно позавтракать в привычной компании, но страшные моменты всплывают в ее памяти с каждой минутой все сильнее. Чем ближе она подходит к столовой, тем сильнее обостряется ее чувство тревожности. Мыслей слишком много, но особенно ярких только три. Вайлет, которую она безумно сильно обидела. Сейн, чувства которого она отвергла. И Дулио Джекенсен, который совсем скоро убьет Альму Грей у всех на глазах, выдав закрытому миру Тринадцатого дистрикта лик Люси Грей. Руки непроизвольно дрожат, когда она берет свой поднос с завтраком и направляется в сторону привычного стола. Альма озирается по сторонам. В последний раз она так боялась в тот момент, когда они стояли в ангаре Двенадцатого, и Кориолан Сноу был в шаге от того, чтобы лишиться жизни от пули Билли Бурого. Она видит, что ее стол оживлен. Ребята уже собрались, что-то активно обсуждают, Альма подходит ближе и непроизвольно останавливается, сжимая поднос так, что белеют костяшки пальцев. На ее месте рядом с Сейном сидит Бекки, о чем-то с энтузиазмом рассказывая, а единственное свободное место осталось на краю рядом с Линдой, девушкой Люпина. Там, где полгода подряд сидела Бекки. Альма вздергивает подбородок и делает вид, что это никак ее не задевает, хотя это бьет ее в самое сердце, и она поверить не может, что Сейн действительно так с ней поступает. Это совсем на него не похоже. Она уже собирается сесть рядом с Линдой, потому что против нее ничего не имеет, но Громила просит ребят сдвинуться в сторону, чтобы Альма села с ним. Она не говорит вслух слова благодарности, Громила видит это в ее глазах. Едва она кладет перед собой поднос и поднимает взгляд, чтобы посмотреть на Сейна, как вдруг видит его. Внутри все холодеет. Дулио Джекенсен несколько месяцев подряд сидит прямо за ее спиной, а теперь, когда она в первый раз пересаживается на лавку напротив, Альма видит его перед собой. Он с жестоким огнем в глазах смотрит на нее в ответ, и при свете дня его шрамы горят на коже ярче солнца. Страшная волна воспоминаний окатывает Альму Грей с головы до ног. Ее звали Рут. Рут Доэрти. В Седьмом Дистрикте стоит страшная жара в шестое лето ее жизни. Именно в это лето Рут теряет отца. Незакрепленные должным образом бревна погребают его под собой, и к тому моменту, как завал разгребают, тело ее отца уже остывает. Рут помнит, как маме было тяжело первые два месяца, как тяжело она переживает смерть любимого. Несмотря на все случившееся, она старается не забывать о дочери. Работы подходящей не подворачивается, деньги заканчиваются, мама устает видеть в глазах жителей Седьмого жалость. Недолго думая, она собирает небольшой узелок, берет Рут за руку и они направляются на вокзал, чтобы уехать на товарном поезде на юг, намереваясь попасть в Дистрикт повыше. Всего через восемь часов виднеется вывеска границы Шестого Дистрикта. Мама почти сразу жалеет о том, что они направились на юг, а не север. Хватает всего нескольких дней, чтобы понять: работу здесь отыскать еще сложнее. Если для обработки древесины ей не хватает сил, то для добычи руды и создания транспорта — опыта и навыков. Рут слышит, как мама плачет по ночам их съемной крошечной комнаты над местным пабом, в котором им предоставляют ночлег за то, что мама все моет после закрытия. Рут хочет помочь маме хоть чем-то, но у нее нет совершенно никаких идей. Ей всего шесть, но чувствует она себя старше. Она только слушается маму, беспрекословно выполняет все, что она просит, старается быть примерной дочерью и продолжает петь маме на ночь, как они всегда делали. Еды не хватает. К седьмому году жизни Рут выглядит болезненно тощей. Злая кухарка паба ругается на маму за плохо вымытую рвоту миротворца в туалете и грозится выгнать их обеих отсюда. Муж кухарки молча наблюдает за всей этой ситуацией, все время глядя на маму. Рут впервые решается сказать свое слово, но, предугадав реакцию женщины, идет мирным путем. Так в семь лет Рут получает работу на кухне, моет тарелки, стирая детские ладошки день ото дня, но завоевывает уважение кухарки, которая прекращает донимать маму и даже иногда дает им остывшие остатки ужина из жалости. Они с мамой всегда находятся вместе: спят вместе, едят, плачут, тихо поют и поддерживают друг друга. Мама обещает Рут, что та вырастет очень сильной девушкой, и она лично об этом позаботиться; своими глазами все увидит. Мама говорит, что Рут получит образование, а о деньгах просит не беспокоиться. Со временем Рут все чаще ложится спать одна, все чаще моет паб за маму, поет сама себе перед сном и работает вдвое больше. К девяти годам Рут получает в руки свой первый учебник, чтобы научиться писать, читать и считать в местной школе для неблагополучных семей. Мама выкладывает на кассу смятые купюры из карманов и горсть мелочи, оплачивая целый год обучения. Рут не спрашивает, откуда мама берет деньги, не спрашивает, почему почти год мама не ночует дома, и почему она выглядит старше своих лет. Рут просто гладит маму по слегка морщинистой тыльной стороне ладони, обнимает ее и говорит, как сильно любит. Через полгода Рут читает маме перед сном детскую книжку даже слишком хорошо за такой краткий период обучения, вырывается вперед по успеваемости во всем классе, и мама говорит ей, как сильно гордится ею, поглаживая ее по волосам. Следующие месяцы идут плавно, без особых приключений, Рут учится усердно, чтобы выжать из года обучения всё, что возможно, моет посуду на кухне вторую половину дня и замечает, что мама выглядит с каждым днем все хуже. Однажды ночью Рут просыпается от того, что кто-то кричит утробно и глухо в кулак, вскакивает на ноги и видит маму, свернувшуюся в комок в углу и поджавшую к себе ноги. — Рут, милая, — едва находит в себе силы мама, протягивая руку. — Помоги мне встать. Рут выполняет просьбу незамедлительно и видит, как мама морщится от боли. Ее хлопковое светлое платье в полутьме сзади кажется темным, а в воздухе пахнет металлом и солью, напоминая о том, как несколько лет назад она упала с дерева и рассекла губу. — Помоги мне дойти до реки, милая, — просит мама. Ноги мамы дрожат, руки мокрые и липкие, запах соли и металла очень сильный. Рут берет с собой второе платье мамы и их единственное полотенце. До реки они идут дольше обычного. Рут молча помогает маме войти в воду, чтобы помыться, а сама берет пучки травы и садится возле камней, начиная оттирать платье. Запах соли смешивается с ароматом зелени, на алой ткани остаются зеленые разводы. Рут понимает, что делает только хуже. Она прикусывает губу, на глаза наворачиваются слезы. Зелень не оттирается, Рут понимает, что испортила второе мамино любимое платье. От досады болит в груди и она усерднее трет материал, хоть и знает, что ничего не поможет. Слезы застилают глаза, она почти ничего не видит, поэтому вздрагивает, когда мама опускает ей руку на плечо. — Мамочка, прости, — плачет она, — прости меня! Рут показывает испорченный подол, но мама тут же садится рядом с дочерью, обнимает ее, прижимая к груди, и говорит, что это все сущие пустяки. Она бросает платье в воду, и течение медленно уносит его в темноту на север. Мама покачивается, обнимая Рут, до тех пор, пока та не успокаивается. Мама знает, что ее дочери скоро будет одиннадцать, поэтому решает рассказать, что произошло, и к чему ей самой нужно быть готовой. Так Рут узнает о том, что происходит, когда ты становишься девушкой, узнает о душистой руте, о ее не рожденном брате или сестре, а также о том, откуда мама взяла деньги на ее обучение, и почему почти год пропадала по ночам из дома. Мама просит Рут быть осторожной, и дочь соглашается, а взамен предлагает не уходить больше по ночам, а снова начать петь. Мама соглашается, и впервые за долгое время они забываются спокойным сном. Рут заканчивает год обучения, получает навыки чтения, умеет теперь считать и писать. Маме она говорит, что этого достаточно, чтобы выжить, второй год они не оплачивают и стараются не думать о том, что все равно бы его не потянули. Первое время им с мамой совсем не везет. Им отказывают в нескольких заведениях, на площади выступать не позволяют, объясняя нарушением порядка, и на мгновение у них опускаются руки. Последней надеждой остается паб, в котором они живут. Злая кухарка отказывается предоставлять им зал для выступлений, но ее муж внезапно гаркает, что паб принадлежит ему, и один шанс он дает. Муж кухарки смотрит в тот момент на маму, и та опускает взгляд, а ночью Рут снова ночует одна. Через два дня, как муж кухарки и пообещал, им позволяют выступить вечером. Мама надевает свое любимое пышное платье с фонариками, Рут надевает свое единственное хлопковое платье. Они обе находятся в предвкушении. В пабе тогда находится всего четыре человека, двое из них лениво поглядывают на выступающих, и Рут слышит, как у мамы дрожит голос. Кухарка фыркает и уходит на кухню, ее суровый муж стоит со скрещенными на груди руками. Рут принимает решение резко: сбегает со сцены и открывает дверь паба, впуская летний вечерний воздух. Набрав в грудь побольше воздуха, она подхватывает песню мамы и вытягивает ее от всего своего чистого детского сердца. Немногочисленные посетители поднимают взгляды, за пару минут на голос стекаются люди с улиц. Под конец вечера Рут и мама почти не чувствуют голосов, паб взрывается аплодисментами, а злая кухарка перестает быть таковой, потому что выручки за вечер получает в тройном размере. Так они получают дополнительную возможность заработка, и Рут радуется, что мама почти перестает уходить куда-то по ночам. Она всё же куда-то уходит, но редко, всего раз в неделю, а иногда два. Жизнь налаживается, за следующие полгода они неплохо зарабатывают и Рут предлагает маме снять комнату получше. Мама обещает, что она поговорит с кухаркой, но спустя неделю ничего не меняется. Рут впервые идет наперекор маме и поднимает вопрос о переезде сама, не думая о возможных последствиях. Кухарка, почему-то, совсем не злится, а принимает предложение Рут, потому что в их комнату хочет поселить свою престарелую мать, но вот муж кухарки злится так сильно, что Рут впервые сильно его боится. Вечером Рут пугается еще сильнее, потому что мама на нее кричит. Она никогда не повышает на нее голос, но в этот раз ругает ее серьезно. Рут не понимает, что сделала не так, почему мама не хочет убраться отсюда, почему решила осесть в этой ужасной комнате. Мама долго молчит, а после говорит дочери правду о том, что несколько лет любит мужа кухарки. Рут никогда не осуждает маму, но в этот раз ничего не смогла с собой поделать. Губы девочки кривятся. — Рут, милая, так бывает… — Мама, он же старый! Старый и толстый! — Сердцу не прикажешь, родная. Глаза мамы слишком уставшие, руки ее снова дрожат, под глазами залегают темные круги, но Рут злится. Рут так злится на маму, что уходит из паба посреди ночи, чтобы прогуляться и подумать над всем этим. Она не хочет осуждать маму, хочет только убраться из этой отвратительной комнаты. Жить с ней дальше, петь по вечерам, смеяться, заводить новые знакомства. Только бы вместе. Через несколько часов Рут успокаивается и смотрит на ситуацию здраво, поэтому решается вернуться домой и все обсудить с мамой. Поднявшись наверх, Рут открывает скрипучую дверь и входит в их крошечную комнату. — Мам, — привычно говорит она, закрывая за собой дверь и тянется к выключателю, — я все обдумала и… Рут замирает, глядя на постель, а затем беззвучно кричит, прикрывая рот ладонями. Ее милая мама лежит на постели, смотрит пустыми, стеклянными глазами в потолок, ее рот приоткрыт, там виднеется распухающий язык. — Мамочка, — бросается на колени Рут, приподнимая маму за голову. Волнистый водопад огненных волос так непривычно холоден. Рут замечает на шее мамы отметины от пальцев, но отказывается принимать случившееся. Она обнимает маму, осторожно прижимая к себе. Словно одно ее неверное движение может усугубить то, что уже случилось. — Мама, — зовет она, тихо глотая слезы, — мам, мам!.. Рут плачет, слезы застилают глаза, она гладит маму по волосам и покачивается из стороны в сторону, прижимая ее к себе. — Мама, пожалуйста. В воздухе пахнет металлом и солью. Пахнет грязью и смертью. Рут целует маму в лоб, укладывая на постель, шепчет бесконечным потоком просьбы о прощении и укрывает ее одеялом. Она хватает мешок, кладет туда мамино платье с фонариками, желтый свитер, нижнее белье, пару мелких вещей, после чего закидывает его на плечо и открывает окно. Задержавшись на мгновение, Рут впервые чувствует, как щеки стягивает от застывших слез, после чего возвращается к постели, целует маму в последний и раз и опускает ей веки. — Я тебя люблю, — шепчет она. — И я выживу, клянусь тебе. Выпрыгнув из окна, Рут идет по темноте вдоль границы Дистрикта в сторону вокзала и, дождавшись утреннего товарного поезда, запрыгивает в вагон. Два часа пути из возможных четырех Рут не может перестать плакать, скорбь разрывает ее, боль кромсает ее на куски. Она знает, что ее маму убил муж кухарки, не намереваясь так просто ее от себя отпускать, но несмотря на все это, винит в смерти мамы себя. Если бы она не заговорила о переезде, ничего бы этого не случилось. Мама была бы жива. Эта гиря посмертно вешается на сердце одиннадцатилетней девочки. Она прибывает в Пятый Дистрикт к восьми утра, выскакивает из вагона и тихой поступью кошки пробирается из вокзала в город, не привлекая к себе ненужного внимания. Рут сразу идет к окраинам, чтобы не вызывать подозрений, и пытается отыскать себе любую работу. Всю скорбь она хоронит в себе, потому что обещала маме выжить. Работы не подворачивается ни в первый день, ни во второй. Она заглядывает во все заведения общественного питания, но ее шугают оттуда чуть ли не метлами, потому что она грязная и неопрятная. Одна женщина даже говорит, что нужно все тут помыть, потому что «не иначе, как у этой девчонки вши!» Рут голодает, спит на улице, мерзнет и понимает, что ее жизнь действительно кончилась. Она не сдерживает обещание, данное матери, и от этого становится так больно, что слезы сами текут по щекам. — Кто здесь? — открывается дверь одного из крохотных частных домов. Рут закрывает рот ладонью и поджимает ноги, прячась в тени угла дома. — Чего ты вылез на улицу в середине ночи? — слышит Рут второй мужской голос. — Да я услышал, что тут скулит кто-то. — Брось, — цокает собеседник. — Собака какая-нибудь… — Дай фонарик. — Дулио… По голосу становится слышно, как вся эта затея в середине ночи раздражает второго парня. Рут все еще держит ладони на губах и надеется, что они оба уберутся обратно в дом, но через пару мгновений появляется свет от фонарика, и у Рут холодеют от испуга конечности, когда луч останавливается на ней. — Говорил же, — хмыкает первый. — Вот это чуйка у тебя, — присвистывает второй. — Паршивая, нет? Рут часто моргает, глаза слезятся от яркого света, лиц парней она не видит. Второй собеседник какое-то время молчит. Рут только чувствует, как луч фонарика бродит по ее телу. — Отмоется, — наконец отвечает он. — Тощая, несовершеннолетняя, спрос большой. Заноси. — Я? — Не я же! — шикает на него тот, кого назвали «Дулио». — Билли, не беси меня. Сразу в ванную ее, потом накорми, я спать. Свет гаснет, когда Дулио уходит в дом. Перед глазами Рут пляшут зайчики, а прямо возле нее стоит второй парень. Он присаживается перед ней на корточки. — Привет. Его голос такой мягкий и добрый, что всенепременно хочется услышать, что он скажет дальше. — Меня зовут Билли. Я помогу тебе, хорошо? Доверься мне. Он протягивает вперед руку. Рут так сильно хочется верить, голос Билли располагает к доверию, к тому же, выхода у нее сейчас просто нет, поэтому она вкладывает свою руку в ладонь Билли и позволяет тому привести себя в дом. Ей позволяют помыться, Билли кормит ее и отправляет спать. Говорит, что расскажет все утром. Рут не называет ему своего имени, не произносит при нем ни слова, но верит ему. Утром она рассчитывает снова увидеть Билли, но видит лицо незнакомое. — Встань. Рут не может не повиноваться. — Как тебя зовут? — Я… — Забудь свое имя, здесь у тебя будет другое. Будешь Саванна. Родители есть? Родственники? Друзья? Ищет кто-нибудь? Рут на все мотает головой из стороны в сторону. Она впервые видит, как Дулио улыбается. Хищно и жестоко. — Значит, и проблемы нет. Лет сколько? — Одиннадцать. — Мужчины были? Дулио задает вопрос резко и прямо в лицо, Рут заливается краской и снова мотает головой из стороны в сторону. — За первый раз платят втрое больше, — снова оголяет он зубы в оскале. — К вечеру будь готова, Роуз тебя будет курировать. Рут ничего не понимает, но Дулио уже уходит, оставляя ее в комнате одну. К ней приходит та самая Роуз — приятная женщина средних лет — и проводит с ней целый день так, будто они сто лет знакомы. Рассказывает что-то, помогает ей подготовиться, моет волосы, расчесывает их, хвалит насыщенный цвет. Рут быстро проникается к Роуз симпатией, не представляя, к чему именно она ее готовит. Вечером Роуз ее не кормит, только ставит перед ней стакан. — Что это? — не понимает Рут. — Выпей до дна сразу и все будет хорошо, я обещаю. Рут верит Роуз и разом выпивает стакан. Она закашливается, в глотке жжет, в глазах выступают слезы, весь пищевод, а затем и сам желудок горит, после чего бешеное тепло расползается по всему телу. Затем она будет пить этот самогон почти каждый день, а иногда и не по разу, но пока она об этом не знает. Когда сознание затуманивается, и весь мир начинает слегка кружиться, Билли берет ее под руку и ведет по темным улицам в другой район Дистрикта. Они заходят в какой-то дом, и там так тепло, что мир начинает кружиться сильнее. — Одиннадцать? — Верно. — Ни разу? — Ни единого. — Тогда все по сделке. Сначала половина. Рут слышит, как шелестят купюры, и Билли сует что-то в карман, после чего подталкивает ее в спину, и она почти падает в руки полного мужчины, от которого сильно пахнет сигарами. — Как зовут? — вопрос он задает точно не Рут. — Саванна. У вас есть час. По регламенту я остаюсь в доме, но не вхожу в комнату. Мы заботимся о безопасности девочек. — Конечно-конечно, — скрипит старик. — Все понимаю. Тот вечер Рут не помнит. Возможно, дело в самогоне, но Рут кажется, что дело все в том, что она сама блокирует это воспоминание, чтобы не сойти с ума. Она помнит только, как горько плачет уже в доме на плече у Роуз, и как та моет внутренние стороны ее бедер, которые сильно саднит. Три дня после этого ее никуда из дома не увозят, она только спит, позволяет Роуз гладить себя по волосам и почти не вливается в реальность. На четвертый день Дулио больше не внимает просьбам Роуз и говорит, что слишком большая очередь на Саванну, и больше терять времени нельзя. Тем вечером Рут пьет дважды и бывает в двух домах. Затем такие вылазки становятся чаще, и в неделю она может выходить около пяти дней, иногда на три адреса сразу. Билли всегда бережно ведет ее под руки после «сеансов» и не говорит ни слова, а однажды тихо произносит, что ему жаль, но тут же прикусывает язык и больше этой темы не поднимает. Слезы высыхают на второй месяц, Рут черствеет, но не показывает слабости. Она все еще жива, а не так давно ей начинают за активную работу выдавать деньги, и ей удается их откладывать на тот момент, когда она будет готова сбежать. Так проходит почти целый год, Роуз все так же ее готовит к вечерам, Дулио по-прежнему ее продает, а Билли защищает. Он правда защищает ее, Билли много раз бил потенциальных клиентов, если они делали ей больно. Несмотря на то, что затем он получал выговор от Дулио, Билли не прекращал защищать ее. Проблема в этом бизнесе появляется в тот момент, когда формы Рут становятся более женственными, грудь становится больше, и в какой-то момент Роуз говорит Дулио, что пять дней Саванна работать не будет. Дулио чертыхается, но машет рукой, выражая согласие, и переключается на других жительниц дома, хоть сам прекрасно понимает, что наибольшую выручку его грязному бизнесу приносит именно Саванна. Роуз рассказывает ей, что необходимо теперь быть осторожнее и отслеживать все, потому что это важно. Она дает ей календарь, который есть у всех других девушек, и просит внимательно помечать все дни. Рут действительно старается это делать, но за всем не уследишь. Через полгода, буквально спустя неделю после тринадцатого дня рождения Рут, о котором, разумеется, никто не знает, она берет случайно календарь и затем в ужасе бежит к Роуз. Та успокаивает ее, но говорит, что придется избавиться от ребенка, и выбора у нее нет. В тот день Рут впервые чувствует душный и пряный запах навара из душистой руты, а ночью рыдает в голос, сжимая зубами подушку, когда боль кромсает низ ее живота так сильно, что лучшим выходом кажется смерть. Той ночью Рут впервые видит, как Роуз плачет. Видимо, она привязывается к девочке сильнее остальных, и эта привязанность выходит ей боком. Когда все заканчивается, Рут лежит в поту и слезах, прерывисто дыша, а Роуз в последний раз давит ей на живот, после чего помогает ей переодеться, моет ее и укладывает в чистую постель. Рут не может уснуть все равно, только беззвучно плачет и не может пошевелиться. Через пару часов дверь ее комнаты открывается, и Рут готовится уже ко всему, потому что Дулио и сам к ней заходил не раз за этот год, но знакомый запах оказывается безопасным. Она открывает глаза и видит, как перед ней на корточки присаживается Билли. — Мне так жаль, Саванна, — шепчет он. — Мне жаль, что тебе пришлось это пережить. Тогда Билли целует ее, не предупреждая, не давая шанса возразить — просто целует ее. Клиенты не целовали ее в губы, это было негласное правило Дулио, и до сегодняшнего дня она никогда не целовалась с парнем. Этот поцелуй получается неловкий, прерывистый и немного жадный, но помогает Рут получить ключ от двери, о которой она даже не знает. Билли влюблен в Саванну довольно долго, а теперь скрывать это перестает. Чтобы выжить, она говорит, что тоже любит его. Саванна говорит. Не Рут. Билли обещает ей в тот момент, что через несколько дней они вместе сбегут. Билли сдерживает свое слово. Она выполняет свой последний заказ, чтобы получить деньги на первое время жизни, и, не думая о других девочках, не думая о Роуз, рассчитывая только на собственное выживание, Рут сбегает с Билли той же ночью, снова усевшись в товарный поезд на юг. Они попадают в Дистрикт Четыре и впервые за долгое время Рут чувствует себя живой. Она так и не рассказывает Билли свое настоящее имя, продолжая быть Саванной, впервые вливается в дела местных жителей и находит отдачу во всех начинаниях. Она учится рыбачить и зарабатывает на этом вместе с Билли, а вскоре они случайно сталкиваются с ансамблем. Группа из нескольких человек поет вечерами на открытой сцене, украшенной фонариками ручной работы. Рут раз просит Билли задержаться и послушать, а затем второй и третий. Билли ненароком упоминает, что умеет играть на гармони, и Рут признается ему, что умеет петь. В один из вечеров Рут поднимает руку и просит спеть с ними. Они воспринимают предложение и шутку, но немного скептически, а после соглашаются и приглашают Рут на сцену. Рут поет песню, которую сочинила с мамой, и зал замирает вместе с ансамблем и Билли. Когда она заканчивает, все аплодируют, даже сам ансамбль, а после выступления они подходят к ней и предлагают стать частью ансамбля, только если она готова кочевать по Дистриктам. Рут сразу соглашается и просит также принять ее парня Билли, который в тот же момент демонстрирует свои навыки игры на музыкальном инструменте. Ансамбль рассказывает, что они могут выбрать себе новые имена, Билли решает поменять только фамилию и выбирает ассоциацию с цветом куртки, которую никогда не снимает. Так он становится Билли Бурым. Рут, в свою очередь, спрашивает, откуда ансамбль услышал песню о девочке, заплутавшей в непогоде и не оставляющие следы. — Это реальная история о девочке по имени Люси, которая вышла из дома и потерялась в пурге. Она стала призраком, — объясняет Барб Лазурь. Рут никогда еще не ощущала себя настолько похожей на девочку из баллады. Она такая же, как эта Люси. Потерявшаяся, призрачная, не оставляющая за собой следов. — Тогда меня зовут Люси, — улыбается она, замечая за спиной Барб Лазурь маленькое зеркало, в котором видит отражение своих серых глаз. — Люси Грей. Почти два года их ансамбль кочует по Дистриктам. За это время их состав обновляется, появляется крошка Мод Беж — любимица всех, а Люси Грей понимает, что действительно живет, а не существует. Она поет, танцует, выпивает и по-настоящему влюбляется в Билли Бурого. И как Рут, и как Саванна, и как Люси Грей. Судьба заносит их в Дистрикт Двенадцать, и именно в тот момент все в жизни Люси начинает идти под откос. Идеальная жизнь, которую она кропотливым трудом строила, на глазах разрушается. Она хотела выйти за Билли замуж, а вместо этого они скандально расстаются, когда он влюбляется в дочку мэра и бегает к ней каждую ночь. Ребята принимают единогласное решение выгнать Билли из ансамбля, но и это решение выходит ей боком. Так она попадает на Голодные Игры. Так жизнь сталкивает ее лицом к лицу с Кориоланом Сноу. После Игр и возвращения и в Двенадцатый особой радости от имеющейся жизни Люси первое время не испытывает, потому что Билли находит ее почти сразу после того, как она сходит с поезда и, не слушая о том, что она не хочет его видеть, говорит ей о том, что Дулио Джекенсен объявился в Двенадцатом. Неизвестно, как бы все повернулось, если бы Кориолана, который был в качестве ее личной охраны, не было постоянно рядом. Люси не понимает, как он добрался до них, но Билли, пригласив ее поговорить на луговину, рассказал, что Дулио хочет возродить бизнес в Двенадцатом и снова просит его стать партнером, а заодно спрашивает, как поживает Саванна. Билли отказывается от грязной работы, говорит ему, что ее имя теперь Люси Грей Бэйрд, и Дулио клянется ему, что тот пожалеет. После того разговора Дулио он больше не видит, и Люси до сих пор не может поверить, что он дошел до Тринадцатого Дистрикта и обосновался там, словно ждал и знал, что она будет там. Дулио Джекенсен не из тех, кто предполагает. Он был уверен, что застанет Люси здесь. Поэтому сейчас сидит в двадцати метрах от нее под землей, словно ядовитая змея, приготовившаяся к прыжку. И Рут, и Саванне, и Люси, и Альме Грей страшно. Все ее прошлое разом взрывается в сознании, потому что Дулио Джекенсен был замешан во всех ее жизнях, преследуя ее призраков своими собственными. Альма Грей знает, что он готов ждать столько, сколько потребуется, только бы подобрать самый подходящий момент, чтобы разрушить ее жизнь снова. — Альма, что такое? Она вздрагивает, забывая, что находится в столовой с целой кучей людей. Взгляд постепенно привыкает к свету, она снова слышит звуки. Сердце бешено бьется в глотке. Громила обеспокоенно смотрит на нее, стараясь понять причину беспокойства. — Проводишь меня до Иви? — просит она. Просит, потому что боится теперь ходить в одиночестве. — Конечно, — тут же соглашается он и чуть улыбается. Альма замечает, как он смотрит на Сейна, тот смотрит на него, мгновение на Альму и снова возвращается к разговору с Бекки. Альме настолько плевать, что не передать словами. Ее мысли сейчас заняты другим, потому что только она решает, что в безопасности, как снова оказывается в эпицентре опасности. Громила не задает вопросов, когда ведет ее к блоку медпункта. Только останавливается, когда они подходят к дверям. — Если тебе нужно поговорить, только скажи мне об этом, хорошо? — произносит он. Альма поднимает взгляд. — Я твой друг и я рядом. Помни об этом. Альма какое-то время смотрит на него, а затем прерывисто и немного неловко обнимает, на мгновение прижав к себе. Громила теплый и большой, Альме едва удается сцепить руки у него за спиной. Она не знает, что ищет в этих объятиях. Защиту или утешение. Возможно, все сразу. — Спасибо, — выпускает она его из объятий. — Правда спасибо. Альма не оборачивается, когда уходит, вставляет карточку и заходит к Иви. Медсестра сидит в своем привычном кресле с чашкой чая в руках. Альма замечает, что Иви все меньше ходит, но не заговаривает с ней об этом. Она и без того знает, что медсестру мучает боль в коленях. — Доброе утро, Иви. — Альма Грей, — улыбается она и не без усилий поднимается на ноги. Для этого требуется время, и Альма его не теряет, подходит к медсестре и берет ее за руки, помогая подняться. Иви с благодарностью смотрит на нее. — Как я и говорила, — идет она к компьютеру, — я отдам тебе результаты, когда проработаю все сочетания. Женщина нажимает кнопку печати. — Я проработала все, — кивает она, — но обратить внимание прошу тебя только на первый пункт. Это все, что важно. Принтер заканчивает работу и Иви протягивает лист Альме. Та принимает его и сразу смотрит на первый пункт. Внутри все сжимается. Альма поднимает взгляд, но Иви только одобрительно кивает, словно знала все с самого начала. Альма благодарит Иви и кладет результат в папку, забирая ее с собой. Она пока не знает, как все это обрисовать, не знает, как преподнести и стоит ли это делать вообще. Альма решает сосредоточить свое внимание на более насущных вещах. За пару часов она готовится к долгожданному собранию девушек фокус-группы. Собираются они точно в срок, трех девушек Альма видела лишь мельком, но она радуется, отмечая, что они не являются частыми гостьями нарядов кухни. Вайлет взгляд на нее не поднимает, и от этого становится еще больнее. Альма снова думает о том, что Вайлет ее никогда не простит. Альма рассказывает девушкам вещи насущные, не относящиеся к общему собранию и полноценной информации. Просит держать в тайне от других, что у них скоро начнутся критические дни, рассказывает по полочкам, как это происходит, и что нужно делать. Альма впервые в жизни видит, чтобы кто-то так этому радовался. Когда через три дня период наступает у нее, она совсем не радуется, но впервые за полгода пребывания здесь использует шкаф в ванной по назначению. Единственное, что она отмечает: ее программа работает. Третья неделя декабря подходит к концу, Альма все также оборачивается всякий раз, не может спокойно спать, не разговаривает с Сейном, просит Громилу всюду ходить с ней и думает над двумя вещами: как полноценно провести собрание всей фокус-группы, которое должно быть сегодня, и как сказать обо всем ее партнеру. О последнем она вообще старается не думать, потому что решения найти не может. Альма выдвигает стул во в главе стола и садится на место, опуская перед собой папку. Напротив нее сидит Элдер Койн. По правую руку рассажены четыре девушки. По левую — четыре юноши. Люди, которые в следующем году принесут в Дистрикт Тринадцать первое потомство. — Добрый день, — приветствует их девушка. — Меня зовут Альма Грей, и я сразу хочу предупредить, что ваше нахождение в этом зале на данный момент конфиденциально. Она оглядывает сидящих в помещении взглядом. — Я возглавляю демографический процесс Дистрикта Тринадцать, — кладет она перед собой руки в замок, — и вы здесь неслучайно. Вы были отобраны в качестве первой потенциальной группы, которая принесет Дистрикту Тринадцать потомство. Сидящее начинают ерзать, но непонятно, то ли от осуждения, то ли от того, что не верят в то, что происходит. Элдер Койн кашляет, и все резко замолкают. — Ваши данные были обработаны научным путем, — произносит он, — ваши сочетания принесут максимально здоровое потомство, учитывая наше положение под землей. Требую отнестись с пониманием. Альма ерзает на стуле. — Да, прошу отнестись с пониманием, — с особо интонацией произносит она. — Вам предоставляется большая честь и ответственность, ваши дети будут первой новой веткой жизни Дистрикта Тринадцать. На лицах сидящих появляются улыбки, и теперь Альма понимает, что воспринимают они новость с энтузиазмом. Не улыбается только Вайлет и прячет взгляд. Рокот не сводит с нее глаз. — Думаю, вам интересно узнать, кто кому предназначен, — открывает она папку. — Прошу отнестись к этому серьезно, пожалуйста. Это очень важно, — в этот раз она смотрит на каждого, и все кивают. Даже Вайлет поднимает взгляд, и от ее тоски Альму всю скручивает. — Хорошо, — кладет она палец на бумагу. — Хейзел и Дани. Молодые люди кивают друг другу с улыбками. — Энн и Лука. Ребята следуют примеру первой пары. — Сэмми и Финн. Третья пара настроена также дружелюбно. Альма сжимается вся, когда готовится озвучит четвертую пару, хотя они и без того осознают, что остались только их имена, и уже поднимают головы. Альма переводит взгляд с подруги на главу Блока «Техники». — Вайлет и Рокот. В глазах подруги Альма видит целую бурю эмоций, одна сменяет другую так быстро, что она не успевает ничего понимать. Она видит смятение, недоверие, страх, облегчение и спокойствие. Порядок проявления эмоций она так и не запоминает. Рокот смотрит на Вайлет с безмерной теплотой. Также, как в тот момент, когда говорил Альме о роботе, который она подарила ему много лет назад. — Кто пятая пара? Внезапная фраза Элдера Койна заставляет всех подскочить. Альма снова скрещивает перед собой руки в замок. — Хочу сказать, что всего будет пять пар в первой группе претендентов, — начинает она. — В этом зале сидят все пять девушек, — продолжает Альма и замечает немой вопрос в глазах всех, кроме Элдера и Вайлет. Только они знают. — Я буду пятой, — заканчивает она мысль. — Буду с вами все это время. Буду помогать, давать советы, отвечать на возникающие вопросы, — она делает небольшую паузу. — Буду частью всего этого. Они еще какое-то время остаются на собрании, ребята задают вопросы, Альма на них отвечает. Отмалчиваются трое: Элдер, Вайлет и Рокот. Их молчание пугает Альму сильнее всего. Радости, конечно, больше. Умная машина не ошиблась ни в чем, три пары тянутся друг к другу, как магниты, и это бесконечно радует. Когда собрание заканчивается, Альма дает понять, что в расписании девушки увидят совсем скоро еще одно собрание, а все остальные также будут собраны повторно. Ребята покидают зал собрания непроизвольно по парам, первые три тут же выходят и благодарят Альму, на что она не может не улыбнуться. Элдер Койн остается в зале, сразу вливаясь в анализ другой работы, Альма не может заставить себя остаться, поэтому тоже выходит. Она понимает, что Вайлет и Рокот отстают, поэтому оборачивается и замечает, как они о чем-то негромко разговаривают. Альма останавливается за поворотом и ловит себя на мысли, что следит за лучшей подругой. Рокот чуть склоняется, потому что он слишком высокий, и что-то негромко объясняет стоящей рядом Вайлет, глаза которой опущены, после чего тянется в карман и вытаскивает оттуда ту самую вязаную игрушку робота. Альма замечает, как Вайлет поднимает голову, и глаза ее начинают светиться. Она сама кладет свою ладонь поверх руки Рокота, и на душе у Альмы становится на несколько гирь меньше. Теперь она знает, что Вайлет в хороших руках. Она, как никто другой, заслуживает быть счастливой, и Рокот может это сделать. До нового года остается всего две недели, у четырех из пяти девушек начинаются критические дни, вот-вот настанет момент, когда ей придется провести общее собрание повторно, и ей придется озвучить свой выбор, как бы сильно ей ни было страшно. Дулио Джекенсен снова затаился. Она почти не видит его нигде, но продолжает не без опаски ходить по блокам, Громиле не в тягость сопровождать ее, хоть она и не говорит ему, почему просит от этом постоянно, потому что он не спрашивает. С того разговора на охоте они с Сейном так и не разговаривают, охотится она также с Громилой, Сейн все делает теперь в одиночку. Альма совершенствует свои навыки владения ножом и впервые соглашается на предложение Громилы. — Согласна, учи. Громила опускает ружье и с недоверием смотрит на девушку. — Шутишь? — не верит он своим ушам. — Я серьезно, — утирает она нос и сильнее завязывает на шее шарф, чтобы было не так холодно. — Показывай, как это делать. Громила встает с колен и подходит к Альме, протягивая ей ружье. Оно увесистое, довольно тяжелое, но жизнь всегда учит ее тому, что нужно быть готовой ко всему: каждый навык однажды может пригодиться. Она берет ружье в обе руки, Громила встает сзади. — Левой рукой держишь ствол, — начинает он, поправляя ее руки, — правая на ручке, палец на курке, — помогает он, склоняясь чуть ниже. Альма делает все, как он рассказывает. — Смотреть вот сюда, — стучит он пальцем по прицелу, — оба глаза открыты. Прицеливаешься и стреляешь. Только держи ствол крепче, и не склоняйся слишком низко, иначе будет отдача, и тебе вышибет глаз. — Спасибо, что предупредил, — машинально отвечает она. Альма держит оба глаза открытыми, дышит размеренно, наблюдая за оленем на прицеле, и думает о маме, о папе, о тех, кого она убила, о тех, кто убил ее. Думает о единственной сойке-говоруне, из-за которой она выстрелила в Сейна, о кролике, которого она задушила. Думает о том, что этот олень в прицеле обязан умереть. Боль жжет за ребрами, стараясь вырваться наружу, но Альма заглушает ее снова, хоронит в себе в сотый или тысячный раз, присыпая землей, и возвращается в реальность. Она снова вдыхает через нос и выдыхает через рот, а после сжимает руками ружье и стреляет. Выстрел эхом пробегается по округе. Громила в два шага подходит к Альме. — Проклятье, — снимает он капюшон и поправляет шапку. — Ты попала! Громила бежит по сугробам в лес и исчезает из виду. Альма ждет его, обнимая руками ружье. Надвигается вечер, постепенно темнеет, снегопад усиливается. — Альма, иди сюда скорее! Альма идет на его голос и останавливается в тот момент, когда видит, как Громила связывает копыта оленя, белый снег вокруг которого окрасился алым. Альма завороженно смотрит на багровый холм и борется с желанием к нему прикоснуться. — Ты просто невероятна, — качает головой Громила. — Просто невероятна! Я за полгода всего семь оленей подстрелил, а ты с первого раза такую машину завалила. Я потрясен! Альма просит Громилу сказать всем, что оленя подстрелил он, на что от отвечает отказом, но Альма уговаривает пойти ей навстречу. Громила соглашается и снова не задает вопросов. Альма не хочет теперь привлекать к себе внимание. Всякое привлечение для нее чревато. На следующий день в расписании Альма видит ожидаемое собрание во второй половине дня. Она усердно собирает все данные по земледелию, сельскому хозяйству и демографии и понимает, что дальше откладывать нельзя. Она не сможет подготовиться к этому разговору. Ей придется просто сказать, предугадать реакцию Элдера Койна она никогда не может. Альма видит его почти каждый день, через день находится с ним на собраниях, старается к нему не прикасаться, а по ночам не может спать. Не может, потому что его слишком много в ее мыслях, и потому что он совсем не похож ни на одного из всех тех представителей мужского пола, кто попадался ей за всю жизнь. Получив утром свое расписание, Альма считает до собрания часы. Когда время подходит, она берет необходимые папки и лист результата анализа, который отдает ей Иви. Само собрание словно проходит мимо нее, она слушает, но не особо слышит. Единственное, на что она правда обращает внимание, так это на тот факт, что Рокот сегодня разговорчивее и счастливее обычного. Вайлет на шитье сегодня упоминает о том, что они теперь видятся в свободное время, и эта новость не может не радовать Альму. Дождавшись, пока Энтони последним выйдет из зала и закроет за собой дверь, Альма поднимает взгляд, все еще сидя на своем месте. Она знает, что Элдер отключается от реальности в тот момент, когда заканчивается собрание. Она смотрит на него и не понимает, как же ей справиться с собственной задачей. Смотрит на его профиль лица, сосредоточенно сведенные брови, на замок рук за спиной и чуть вздернутый подбородок. Она так привыкла видеть его таким сильным и, в исключительных случаях с ней, слабым. Элдер Койн оборачивается. Альма ожидает этого, поэтому сразу ловит его взгляд. Элдер смотрит в ответ, но они оба молчат. Альма привыкла с ним молчать. — Прекрасный отчет, Альма Грей, — первый нарушает он тишину. — Ты очень смышлена и способна для… своих лет. Альма не замечает паузу в его словах, не хочет замечать. Она только продолжает смотреть на него, а слов правильных найти так и не может. — У меня прекрасный наставник, — наконец произносит она, — который не просто прикрывает спину. С таким хочется идти рука об руку. Альма сжимает губы. Все равно не то. Это все не то. Нужно встать и уйти, но она больше не может откладывать. Как же начать? Она всегда умела начинать, что же сейчас случилось? Элдер отходит от доски, делая шаг к Альме. — Альма Грей, ответь мне, — он делает паузу, — нашла ли ты для себя кандидата? Этот вопрос я не задал еще на общем собрании фокус-группы. Альма замечает, что вопрос этот и для Элдера оказывается тяжелым. Значит, не она одна в такой ситуации. Однако она благодарна Элдеру, что он начинает разговор, ради которого она сюда пришла. Девушка поднимается с места и вынимает снизу папку, сжимая ее в руках. Она делает два шага вперед и подходит к Элдеру, опуская документ на стол перед ним. — Нашла, — наконец отвечает она. Руки начинают дрожать, сердце громко колотится в груди. Элдер Койн тянется к бумагам, и Альма делает это быстрее, чем думает: она накрывает его руку своей. Элдер замирает, глядя на их руки, и не поднимает взгляд. — Элдер, — набирается она смелости, — скажи, как ты ко мне относишься? Она замечает, как его желваки слегка дергаются, но он не поднимает взгляд. — С уважением, — кивая, начинает он, — ты многое делаешь для… — Нет. Она мотает головой, сжимая губы, и обхватывает пальцами его подбородок, заставляя повернуться к себе и посмотреть в глаза. Альма чувствует пальцами тепло его гладко выбритой кожи. — Я спросила, как ты относишься ко мне, а не как глава Дистрикта Тринадцать ко мне относится. Элдер Койн сглатывает, но молчит. Бегает лихорадочно сухими глазами по лицу Альмы, словно старается запомнить каждую черту лица, каждую мелочь и крапинку в серых радужках. Он хочет сказать слишком много, но он не умеет говорить. Альма кивает, несколько раз кивает, опуская взгляд и поднимая ладонь с его руки. Зря она подумала, что все это взаимно. Зря приняла это решение. Какая же она глупая! Досада тут же начинает жечь под веками, Альма порывается забрать папку, но Элдер ее опережает, и она сдается, намереваясь уйти из зала и больше не входить в него. Снова убежать. Снова стать призраком. Как Рут, как Саванна, как Люси. И как Альма. Альма уже идет к дверям, но Элдеру достаточно шести секунд, чтобы открыть папку, прочесть заветную строчку, все осознать, в два шага подлететь к ней и сомкнуть пальцы на запястье, вынуждая остановиться. Досада жжет у Альмы под веками. Она не хочет, чтобы Элдер видел ее слабость. Ее слабость перед ним. Элдер Койн разворачивает ее к себе, приподнимает пальцами подбородок и осторожно берет ее лицо в свои ладони. Он стирает подушечками больших пальцев ее слезы. Альма Грей такая красивая, такая умная и сильная. В ее прекрасных глазах не должно быть слез. В глазах человека, которого он любит, слез печали быть не должно. — Позволь мне? — чуть склонившись к ней, спрашивает он. Альма замирает, глядя так близко ему в глаза. В эти взрослые, рассудительные глаза. Ее поражает то, что она слышит. Элдер Койн спрашивает ее о поцелуе. Никто никогда не спрашивал. С одиннадцати лет никто не спрашивал. Он спросил. Первый. Альма знает, что ответить не сможет, иначе разрыдается пуще прежнего, поэтому просто кивает и опускает веки. Элдер Койн склоняет голову вправо и мягко накрывает ее губы своими. Так трепетно и нежно, словно он боится ее напугать, обидеть или поранить. Поцелуй получается долгим, нежным и теплым. Альма обхватывает его запястья пальцами, чтобы чувствовать его бешеный пульс, и целует сама во второй раз, чувствуя тепло его тела. По всему организму бежит бешеный импульс, поцелуй оказывается со вкусом соли от ее слез. На столе лежит открытая папка, где напротив имени Альмы Грей значится имя ее партнера — Элдера Койна.