Все золото мира

Они дарили ему изумрудные украшения и сверкающие доспехи. Шелка, витражи, драконьи чешуйки и редкие травы — все, чтобы усмирить ледяное пламя в груди когда-то великого Инквизитора. Когда-то прекрасного и юного, теперь — почившего на груде золота и гниющих объедков. Холодные ветры вились вокруг крепости, тропинки зарастали, а некогда широкие мощеные дороги спали под покровом ледяной пыли. Приносившие дары приходили и уходили незамеченными, не оставляя следов. Пусть весь мир думает, что Скайхолд опустел и обветшал, и только призраки да зимняя тьма сидят на каменных балконах. Пусть не вспоминают, как бурлила жизнь в главном зале, а смех и танцы звенели в таверне, несмотря на войну, страх и боль. Пусть забудут каждого, приходившего за помощью или предлагавшего ее; воинов, магов, храмовников и наемников, собранных под одной крышей ради общего дела. Пусть из памяти сотрётся Инквизитор, храбрый и порывистый, который громко смеётся и справедливо судит, который возглавляет почти каждую вылазку и первым бросается в гущу врагов. Его нет и не было никогда — сказки да песни, придуманные Варриком да легковерными селянами. Пусть и людей, что были его друзьями, забудут. Взбалмошную эльфийку с острыми стрелами и языком, смешливого предводителя наемников, гнома с тяжелой цепью на груди и лёгкими словами, мага, который… Нет, о маге пусть помнят. *** Сначала все шло донельзя гладко. Метка на ладони Инквизитора искрила, горела зеленым огнем, но споро закрывала разрывы в Завесе и усмиряла порождений Тьмы. Эльф после каждого сражения баюкал свою руку и стискивал зубы от боли, но жаловаться не спешил. За это его и уважали: принявший бремя долга без ропота и возражений, он гордо нес свою миссию и всегда пытался поступать правильно. Такого невозможно было не любить — Дориан принял это как главную истину и любил Инквизитора, как мог. Месяцы шли своим чередом. Они побеждали и хоронили погибших, запивали вином каждый бой и — в перерывах — охотились на драконов. Инквизитор улыбался и призывал всех быть сильными. Он был в ужасе. Понятия не имел, что делать дальше и как победить Корифея. Все рассчитывали на него, и это давило, жгло внутри сильнее метки. Будь он старше, мудрее — никогда бы и не помыслил о таком, но Инквизитор был молодым и напуганным, груз ответственности мешал спать, превращался ночью в кошмары. Лавеллан знал многое о демонах, но не достаточно, чтобы не иметь с ними дела. *** Демон запросил малую цену. — Смотри, — сказал он, — как много вокруг тебя преданных людей. Они любят, восхищаются тобой. Даже оступись ты — они поймают, поддержат. Ты выковал себе прочный доспех, Инквизитор… Поэтому цена моя — сущий пустяк. Возможно, я глуп, подумаешь ты, или тут есть какой-то подвох, но я не демон лжи — мне не пристало обманывать смертных. Мне скучно, только и всего. Твое одиночество — скромная плата, учитывая, что ты никогда теперь не бываешь один. И они скрепили сделку: демон помогает в борьбе с Корифеем и отходит в тень, покуда Инквизитор не останется в одиночестве, брошенный всеми. — После того, как я останусь совершенно один, мое тело — твое, как и сердце, — послушно повторил Инквизитор слова клятвы, и демон довольно щёлкнул зубами. Конечно, они победили. Цена была огромной, но победа горела на устах песнями, улыбками и сладким вином. *** Время текло широкой, размеренной рекой. Ветер событий подхватил их снова спустя пару лет, растрепал и утих. Инквизиция распалась, и Скайхолд медленно опустел. Для наёмников не осталось работы — они первыми ушли в поисках новых контактов. Поварам не нужно было кормить армию, менестрелям — развлекать толпу. И они тоже покинули замок. Неисчислимые комнаты пустели одна за другой, очаги гасли, пыль пряталась по углам. Это произошло не сразу, нет. Первый год они, напуганные словами Соласа, часто собирались в таверне Скайхолда, играли в порочную добродетель, шутили и строили планы. Кто-то рассказывал о странствиях, другие — об интригах, управлении городом, борьбе со старой властью, тайнах и сплетнях. Лавеллан чаще молчал. Если приезжал Дориан, эльф украдкой смотрел на него, поглаживал смуглые пальцы, загривок, отмечал про себя каждую деталь, что поменялась в Дориане и каждую, что осталась прежней. Он ловил все слова, улыбки и слезы друзей, прятал внутри и грелся этим огнем, когда ворота закрывались за ними, и замок пустел. Спустя несколько лет в Скайхолде осталось несколько слуг, парочка старых солдатов, которым некуда было идти, и Лавеллан, все ещё юный и бесконечно уставший. Он частенько сам ездил за провизией в крошечный городок неподалеку, охотился — насколько позволяла одна рука, перечитал все книги в библиотеке. Одиночество его сверкало ярче драконьих доспехов, и демон медленно просыпался. Он довольно скалился, когда Иберис теребил амулет, подаренный Дорианом, взывал в пустоту и не слышал ответа долгие дни; урчал и ворочался, когда Лавеллан говорил сам с собой на эльфийском — чтобы не забыть. И шептал, шептал в промозглой тьме огромного замка: «Хочешь поехать в Кирквол? Давай, ведь с момента последнего приглашения Варрика прошло всего лишь четыре года. Планируешь наведаться к Дориану? Он, конечно, будет очень рад. Вспомни, сколько раз ты предлагал ему помощь, а он отказывался. От калеки будет много толку. Подумываешь стать одним из Быков? Да, это ты хорошо придумал. Пусть Железному Быку будет за тебя стыдно. Послушай, ещё не поздно найти клан долийцев, который закроет глаза и примет тебя… таким». *** Зима пятого года после распада Инквизиции выдалась долгой. Вороны Лелианы несколько месяцев не приносили никаких вестей из Скайхолда, кристалл Дориана оставался холодным и тусклым. Маг переживал за любовника, но в Тевинтере только все начало налаживаться — бросить это на произвол он не мог. Он послал нескольких людей с письмом и извинениями, но никто не вернулся. «Снег в тех краях непроходимый, — говорили путешественники, — до весны нужно ждать». А весной Дориана встретил уже не Инквизитор, не Лавеллан, не его возлюбленный. Маг прибыл вместе с Сэрой: у Рыжей Дженни были дела в Тевинтере, но эльфийке так понравилось спать на шелковых простынях и шпионить для Дориана, что она осталась на несколько недель, которые перетекли в месяцы. Сэра ехала рядом и тихо хихикала, представляя, как расскажет Лавеллану, какой Дориан важный и напыщенный индюк на своей родине. «Командует в Магистериуме — аж усы трясутся». Улыбку ее смыло слякотью, тишиной и запустением, окружившими Скайхолд. Ветры свистели между высокими башнями, в темных углах лежал почерневший снег. Маг с лучницей переходили из комнаты в комнату, пока не добрались до главного зала через боковую дверь. Прекрасные витражи были разбиты, гобелены валялись на полу, а на троне, закутанный в доспехи и старые шкуры, восседал Лавеллан. Лицо его пряталось за копной спутанных волос. — Добро пожаловать в мое скромное жилище! — крикнул эльф, и ветер разнес его звонкий голос по всему залу. *** Они бежали из замка, и хохот — жуткий, нечеловеческий — вторил их шагам. Лицо у Сэры было напуганным, у Дориана — яростным. Только что он пытал своего любовника магией и железом, чтобы узнать правду, но не добился ничего. Демон в теле эльфа шипел и скалился, повторяя: «У нас честная сделка, человечишка, тебе не по силам ее расторгнуть». И был прав. Дориан привлек лучших магов, Кассандра — всю мудрость Искателей, Блэкволл — знания Серых Стражей, но изгнать демона, не навредив Инквизитору было невозможно. Годы текли, словно густая смола — медленно, невыносимо. Маги окружили Скайхолд барьером, чтобы ни одно живое существо не забрело случайно в проклятые земли, и время внутри границ перестало существовать. Грязь, мрак и запустение прочно обосновались за каменными стенами; флаги выгорели и превратились в серые тряпки, даже трава и деревья в некогда прекрасном саду зачахли. Лелиана приложила немало усилий, чтобы о замке забыли как можно быстрее. Города полнились слухами о неведомом доселе зле далеко в горах, но герои терялись на тропах, а менестрели прекращали петь об Инквизиции. Память людская коротка. Но были те, кто хотели бы забыть обо всем, но не могли. Они никогда не приходили вместе. Каждый справлялся со своей печалью в одиночестве. Железный Бык оставлял выпивку: пиво, вино и свое невозможное пойло. Варрик — книги и золото, которое так любил демон. Сэра — разные безделушки, которые могли бы понравиться Лавеллану в далёкой, прошлой жизни. Все они приходили сюда не из-за любви, больше нет, но из чувства долга. У них были свои жизни — семья, работа, мелкие радости. Место надежды в их сердцах заняла жалость, затем — отвращение и смятение. Демон глядел в их печальные лица и хохотал:  — Жозефина, не хочешь рассказать мне о своих горестях? Или ты, Кассандра?.. Сыграем в порочную добродетель? Разве я больше не ваш друг, разве я не надежда человечества? Они уходили, один за другим, в слезах и смятении, чтобы вернуться через месяц, год, или же прощались навсегда. В конце остался только один человек, мучить которого демону приносило наибольшее удовольствие. Дориан приходил, год за годом, хотя вера его давно ослабела. — Принеси мне самый синий шелк во всем Тевинтере, украшенный золотой нитью и жемчугом. Тогда, так и быть, я скажу тебе, жив твой любовничек или нет, — насмехался демон. У него было лицо Ибериса, его полные губы и высокие скулы, но больше — ничего. Волосы запутанной медной копной вились вокруг трона, под глазами залегли болезненные тени, лицо раздулось от еды и побелело от нехватки солнца. Во взгляде не было ничего, кроме насмешливой злобы. Нет, Дориан давно уже не верил, что Лавеллан жив, но проходило пару месяцев, он приносил синие шелка, с золотыми лилиями и жемчужной росой, бросал их под ноги демону и ждал, ждал, а демон только смеялся. Маг искал способы изгнать его, расторгнуть сделку, не убив Ибериса, но годы шли, а разгадка была не ближе, чем в первый день. Дориан не замечал, как демон, захвативший тело Лавеланна, медленно затягивал в свои путы и его. Имя тому демону было Отчаянье. *** Боль копилась в Дориане вместе с невыплаканными слезами, яростью и злобой. И сила, рожденная из отчаянья, росла. Со временем, он отошел от дел Магистериума, сбросил дорогие одежды, спрятал насмешливую улыбку — далеко, надежно, даже от самого себя. Вся любовь, что когда-то горела в нем, угасла и покрылась толстой коркой — только попробуй отодрать, и кровь хлынет, черная и холодная. В последний раз демон запросил десять слитков золота, усеянные рубинами доспехи и гребень из кости дракона. «Ты же убьешь для меня чудище, любовь моя?» — скалился, и на миг маска опадала, на Дориана смотрел не эльф: острые длинные зубы, безумные глаза, черный провал вечно голодного рта. Дориан вернулся через несколько месяцев, но руки его были пусты: для убийства чудища дары не нужны. Демон ярился:  — Где мои сокровища? Чего стоит мне переломить эту хрупкую шею, вспороть когтями живот? Вы… вы все бросили меня здесь, умирать в одиночестве! И ты, любовь моя, моя радость — самый главный предатель! Маг не слушал. Он укрылся тишиной и болью, как щитом. Все посетители оставляли оружие за дверями — таким было требование демона, но Дориану больше не нужен был посох. Заклинание легко слетело с его кончиков пальцев, закружилось в холодном воздухе и опутало тело Инквизитора сотней серебряных лент. — Всего золота мира не хватит, чтобы вернуть тебя ко мне, — прошептал Дориан. Парализованный, погруженный в поверхностный сон, Иберис выглядел таким же юным, как двадцать лет назад, и бесконечно уставшим. В полутьме просторного зала, некогда освещённого сотней огней, волосы эльфа тускло блестели, веки дрожали, словно шелковые занавески на ветру. Дориан на мгновение закрыл глаза. Это было глупостью — демон мог в любой момент сбросить оковы чар и разодрать на куски этими безвольными, дряхлыми руками. Но маг не боялся. Сила горела в нем тысячей костров — ее хватит на несколько демонов. Дориан попытался вызвать в памяти образ эльфа в их первую встречу, или вспомнить танец на балу, или… но не мог. Долгие годы вымыли все — так вода вымывает песок и обтачивает камни, медленно и неумолимо. Вина, что грызла тевинтерца все время, набухла и окрепла, заполнила собой все ество. В Скайхолде будто не осталось ни одной живой души — только демон да вина, огромная и ужасная. — Мы не передавали тебя, никто из нас. Я не предавал. Ты никогда не был один, но что толку от слов, аматус, если вот ты… — Дориан осекся. Демон зашевелился под невидимыми путами, воздух вокруг сгустился и задрожал. Последний проблеск солнца вспыхнул на обломке некогда прекрасного витража, золотой нитью скользнул на волосы эльфа — и угас. Дориан направил всю свою энергию и прошептал: — Я подарю тебе быструю смерть.