Fam

— Сынмин, вот ты где, — воспитатель вошла в комнату, которую делили четыре ребенка в качестве спальни. В дальнем углу, за шкафом, сидел подросток тринадцати лет, прислонившись спиной к стене. Он держал на коленках скетчбук и простой карандаш, сидел и молча рисовал. Как и на протяжении многих лет пребывания в детском доме в пригородном районе Сеула. — Снова щеночки? — женщина улыбнулась и присела рядом с ним. — Ах, да, и детальные эскизы холодного оружия, конечно, — она с серьезностью кивнула подростку, показывая, что воспринимает его труд на высоком уровне. Не ругает, как другие воспитатели, не говорит, что это ненормально. Не грозится психиатром Чжаном, к которому его уже и так водили, но ничего не изменилось. — Да. Оружие, — равнодушно произнес парень, переводя взгляд на давно знакомую тётушку Ли. — Тоже будете ругать? — За что? У тебя огромный талант — так детально рисовать лучше художников, поверь. И пускай это милые щеночки или виды оружия, — она так тепло относилась к своему воспитаннику, что Сынмин мог доверять ей немного больше, нежели остальным взрослым здесь, которые присматривали за ними. Настолько, что кроме слов «да» и «нет» он говорил ей еще что-то другое. Госпожа Ли в душе гордилась этим. — Подаришь мне один на память? Тебя заберет самая лучшая семья с самыми любящими родителями, а я не успею попросить у тебя ни единого рисунка, чтобы всегда помнить тебя. — Я… — Сынмин перевел взгляд от своего холста на воспитателя, моргая, — правда? Или Вы отнесете это психиатру Чжану? — Ни в коем случае, Минни, я ведь твой друг, — госпожа Ли улыбнулась и протянула руку, чтобы помочь подняться. — Пора на занятия, тебя заждались уже. Сынмин колебался не долго, несколько секунд и он протянул руку взрослому, поднимаясь в большей части сам, чтобы не заставлять себя тащить, ведь он тяжелый для такой хрупкой тётушки. Она улыбнулась и направилась к двери, следя, чтобы он шел за ней. — Я до завтра нарисую лучший, — обещает Сынмин и проходит мимо воспитателя, чтобы пойти в класс на занятия. Их восемь. Чонин — самый маленький. Ему двенадцать. Возле него вечно куча детей и подростков, которые его любят всей душой. Часто он притворяется дурачком, чем раздражает воспитателей, но за него вступают тут же старшие, не боясь быть наказанными. Родителей своих он никогда не знал, ему о них никто и не рассказывал. Сынмин — младшие дети не любят его, он не любит их, все довольны. Однако его горячо приветствуют в той самой группке восьмерых парней, которые не считают его странным за его молчаливость или пугающие рисунки. Быть может потому, что он не молчалив с ними? Рисунки им, кстати, нравятся. В детстве закрывал в туалете не нравящихся ему ровесников, приговаривая, что они заслужили. Ему тринадцать. Феликс — веснушчатое чудо, которое пользуется своей милотой как у взрослых, так и у воспитанников. Родители попали в автокатастрофу, когда ему было пять. Детское кресло его спасло. Тяжело пережил горе, больше года плакал по ночам и кричал, ни психиатр, ни психолог как-то и в этом случае не помогли. Зато самый старший хён заботился о нем, как о родном, пригревал в объятиях и читал вместе книги. После Ликси влился в коллектив и стал любимчиком. Ровесник Сынмина. Джисон — обзывали и обзывают хомяком или белкой, кому как нравится. Не любит кушать вместе с другими, потому что те обращают внимание на то, как он пихает еду за щеки перед тем, как прожевать. Часто истерил по этому поводу и отсиживался в комнате, но Минхо-хён тащил его после обеда в столовую, когда все расходились, и просил его покушать вместе с ним, потому что ему было грустно, поэтому парень ждал Джисона и не ел. А еще Джисон вместо сказок читает с самого детства научную литературу, что позже сменил на учебники по информационной технологии, которые клянчит у преподавателей. Как-то удалось отключить основной компьютер от всех в кабинете информатики, но Чан-хён взял вину на себя. Он на день старше Ликса. Хенджин — самый непослушный с малых лет. Дети часто жаловались, что если они не притворятся, что Хенджин их убил с помощью своего игрушечного пистолета, то он догонит и побьет их им же. У него большие губы, из-за чего другие дети дразнили его, говоря, что Хенджина отдали в детский дом из-за них. Доедает бобовые с тарелки Чонина, ведь тот их терпеть не может. А еще у него вечно покусанные пальцы — привычка. Вот-вот исполнится четырнадцать лет. Чанбин — ребенок, который не признает светлую одежду. Другие дети не с их компашки жаловались, что он зачитывает придуманный рэп и не отпускает их, пока они не выслушают до конца, иначе он будет драться. На самом деле друзья знают, что он очень добрый и ранимый, часто плачет, но никого, кроме Чан-хёна не подпускает к себе в такие моменты. Быстрее всех становится голодным и несносным в такие моменты. Кричит «хочу жрать» в столовой, если на минуту задержат обед. Часто помогает убирать в комнате другим воспитанникам, ведь те, по его скромному мнению, слишком криво это делают. Ему четырнадцать. Минхо — тот подросток, который больше дарк, чем сам Чанбин, который стремится им быть. От его взгляда страшно даже воспитателям. На их замечание не делать так ответил, что он родился с таким лицом, что ему, выброситься из окна? Часто заступается за Хана. Несколько раз дрался с другими воспитанниками дома, когда те доводили младшего до слез. На пару с Сынмином рисует возле каждой собачки кошечку. По ночам рассказывает страшилки, от чего Чонин в детстве плакал. Но свои считают его классным. Чан. Чан тот, кто горой за них. Никто не помнит, когда он взялся следить за своей кучкой детворы, словно настоящий воспитатель, но ему не жалко себя никогда, когда касается дело кого-нибудь из остальных семи. Он помнит своих родителей, помнит их развод, помнит, как умерла мама, а отец отказался, и в восемь лет попал в детский дом. Чан тот, который за мир во всем мире даже после того, что с ним случилось. Чан тот, кто лечит лучше, чем любой специалист из их дома. Чан тот, в чьих объятиях успокаиваешься быстрее всего, у его груди тепло и спокойно. Чан тот человек, которого все семеро называют своим братом, своей семьёй. — Ты не понял вопрос, Чонин, — цокнул психолог после того, как получил все ответы детей и прочитал ответ Нини. — Вопрос звучал: «Какой ты видишь свою будущую семью?», а не- — Это Вы не поняли, господин. Вы довольно взрослый, но не поняли меня. Моя будущая семья там, где будут все они. Каждый из них. Они уже моя семья. И я больше ничего не могу добавить в свою семью. — А как же то представление о семье, которое имеет общество? Мама, папа… — Когда я был у них, они меня оставили одного. Но Чан-хён забрал под своё крыло меня и всех тех, кто не имел к нему никакого отношения. Так скажите мне, господин Пак, кто мне ближе в мире? Однако для восьмерых подростков наступили времена изменений. Однажды после обеда Чану сообщили, что его усыновляют. — Хён, ты уходишь? Тебя забирают? — в глазах Джисона не скрывалась паника и страх, а маленькие ручонки цеплялись на плечи, дергая на себя. Чану было все равно, что его усыновили… Нет той радости, которая присуща всем детям из детских домов, когда им объявляют эту радостную весть. Единственное, что он чувствует — его отрывают от близких ему людей. — Могу я поговорить с тем, кто меня усыновляет? — спокойно обращается он к воспитателю. Бан пользовался некой любовью и уважением у всех старших и руководящих благодаря своему возрасту, характеру и послушанию. Поэтому спустя десять минут он оказался в кабинете один на один с усыновителем. Войдя внутрь, Чан увидел молодого мужчину, одетого столь элегантно и богато, что, если бы не его азиатская внешность, парень подумал бы, что перед ним англичанин Викторианской эпохи, о которых он знал буквально из нескольких фильмов, которые они все вместе смотрели. Окей, а где же усыновитель? — Привет, Чан, — мужчина немного улыбнулся. На вид ему было около тридцати пяти лет, что вгоняло в ступор подростка. — Здравствуйте, а Вы… Не знаете, где люди, которые меня усыновляют? — поинтересовался тот. Мужчина показал рукой на одно из кресел и сел напротив. — Это я. Удивлен? — Если честно, то да, — признался Чан и не спеша занял предложенное место. — Мне сказали, что ты хочешь меня увидеть прежде, нежели я подпишу документы. Это так? — мужчина был симпатичным, высоким, крепко сложенным, держал ровно спину. А еще на нем очень дорогая одежда и аксессуары. Казалось бы, вау, круто, Чан, это то, что хочется всем детям здесь. Но это далеко не так. — Я… Дело в том, что, — Чан растерялся при виде… будущего отца? Что? Парень неловко прокашлялся и продолжил более собрано, — у меня есть просьба-условие. — Хм, интересно, что же это? — Я сделаю всё возможное, чтобы убежать, если Вы не позволите мне видеться с моими ребятами. Они для меня настоящая семья. Мужчина осмотрел парня, отмечая, что не зря о нем говорили как о серьезном и разумном подростке. Его мать, которой осталась компания мужа, умерла около полугода назад, оставив не официальное завещание своему единственному сыну — спонсировать детский дом и удочерить или усыновить ребенка. Благодаря его финансам обновили учебные кабинеты. Благодаря его финансам заменили в спальнях кровати с новыми матрасами. И еще некоторые вещи, с чем помогал молодой господин, но теперь, посоветовавшись с женой, пришло время взять ребенка. И почему этим ребенком стал семнадцатилетний Бан Чан — сам подросток не знает. Быть может, потом скажут. — Без проблем. Ты сможешь навещать их столько, сколько понадобится. — Серьезно? Мы будем о них заботиться? Они мне очень важны, — настаивал на своём Чан. — После того, как они выпустятся, если их никто не заберет, конечно, ты сможешь продолжать быть их братишкой хоть всю жизнь. Братишкой… И он будет. Он сделает всё, чтобы их семья никогда не рассталась. Совсем вскоре забирают Чонина. Его тётушка, прилетевшая из Канады, первым делом после покупки квартиры в родном Сеуле начала сбор документов для усыновления, суд в пользу родственницы, и их большая семья из восьми человек превратилась в семью с шестью. Чан действительно с завидной регулярностью посещал их и привозил что-то вкусное. Рассказывал несколько часов истории о том, где он теперь находится, какая у него семья, куда он может ходить и что делать. И обещал, что они всегда будут вместе. Еще через два года Чан рассказал, что его отец похлопотал и теперь он может учиться в юридической академии, ему и самому очень это нравится. « Так я всегда смогу вас защищать». *Настоящее время* Звонок с последней пары прозвенел, и Чонин, будучи подгоняемым друзьями, поторопился собирать вещи. Он изучал экономику и бизнес в одном из сеульских университетов. Вскоре он открыл в себе жажду посещать уроки вокала, чему тётушка была невероятно рада. Нашла лучшего учителя, оплачивала его занятия, а дома с удовлетворением слушала пение своего малыша Нини. Который, к слову, уже вот вымахал выше самого Чан-хёна, который, стоит сказать, уже несколько лет работает адвокатом под крылом компании своего отца. Чанбин-хён и Минхо-хён еще в детском доме решили, что их призвание — внутренние органы, дубинка и решетка, за которой сидят пойманные ими преступники. И их мечта сбылась не без гигантских усилий, конечно же. Джисона не покинула страсть к технологиям. Такой человек был нужен что ментам, что адвокатам, что всему миру. Хан к своим двадцати трем годам дошел до того уровня, что с любой техникой он был на ты, вычислял за 48 секунд местоположение человека или объекта, помогая органам в важных делах. Минхо не мог не гордиться, что ему достался такой парень. Да. Парень. Они свою любовь и чувства путали с желанием защищать собрата, но после совершеннолетия, когда все из них покинули детский дом, они вместе заселились в квартирку, живя вместе до того момента, пока не поняли, что зря они не пошли куда-нибудь на био-химиков, ведь хер поймешь, что за химия между ними. А вот Чан благословил их сразу. Собственно, и после осознания они тоже продолжали жить вместе, только теперь еще и спать. Хенджин и Феликс изъявили твердое решение пойти в военку, где вместе за чрезвычайно короткое время стали лучшими снайперами, которых тут же забрали с руками и ногами Чанбин с Минхо. Но самым поразительным оставался Сынмин. Он всё также не сильно любил болтать, но очень любил животных. Ему нигде никак не грело душу до тех пор, пока он случайно не попал на поле, где тренировали бойцовских собак. Он пришел к Чанбин-хёну, но так и не дошел, застряв на добрые два часа рядом с собаками. И вот его предназначение дало о себе знать. Собаки любили его настолько, что впитывали буквально каждый жест, не то, что команду. Он с маленьких щеночков воспитал уже не одну собаку, выдрессировал, подготовил к различным операциям по поимке преступников. — Охереть, — присвистнул Минхо, когда увидел, насколько круто выглядит Сынмин, держа в руках две цепи, на конце которых сидели две огромные бойцовские овчарки черного окраса. Они с Чанбином стояли возле поля, наблюдая, как проходят подготовки четвероногих. Один жест Сынмина и они срываются с цепи, нападая на защищенного подушками человека, сбивая с ног в ту же секунду. — Даа, вот тебе и щеночки на рисунках, кто знал, Минхо, кто знал… — отвечает Чанбин. — Чан знал, отвечаю, он, блин, всё знает, — смеется Ли. *** Джисон валит на кровать Минхо, устраиваясь между его ног. Старший обвивает руками чужую талию и настырно тянет к себе, наконец наслаждаясь своим выходным и, конечно же, своим парнем. Им не терпится. Хо тянет заправленную футболку младшего, вытаскивая её из штанов, пока Хан остервенело вылизывал его шею и оставлял множество поцелуев и укусов. Одежда разлеталась в разные стороны, пока торопливые и приловчившиеся пальцы Минхо расправлялись с шнуровкой и пуговицами друг друга. Джисон навалился сверху, вжимаясь пахом в чужой, бесстыдно трясь, тихо постанывая в рот Минхо. Тот немного выгибается навстречу и крепко обнимает одной рукой за плечи, а другой за тонкую талию. Сколько бы Джисон не тренировался и не пытался нарастить себе массу — он оставался худым и хрупким. Оба органа терлись друг об друга, и в момент, когда с помощью трения оттягивалась кожица, головку обдавало воздухом, от чего оба шумно выдыхали. Минхо просунул руку между их телами и ласкал оба члена, плотно прижимая друг к другу. — Господи, какой ты горячий, — стонет Минхо, чувствуя буквально, как ему жарко от тела Хана. Или может это от того, как забурлила кровь при всех этих действиях и ласках, которыми удавалось заняться не так часто? — Ты таешь от меня, как конфетка, да? — язвительно улыбается Хан и смотрит на лицо. Он коротко охнул, когда большой палец парня надавил на влажную головку чуть сильнее, заставляя дернуться. — Вот почему ты такой сладкий. — Ммм, а знаешь, что еще у меня сладкое? — шепчет Минхо и пошло облизывает губы. Джисон не ведется на эту провокацию, припадая к темным соскам Минхо, вылизывая и втягивая в рот каждый. — Бляя, Джисон, — старший стонет особо громко, ведь его парень — засранец, знает все точки и умело пользуется беспомощным телом Минхо в такие моменты. Соски — именно та эрогенная зона, а Джисону так нравится сжимать и мять упругую, накачанную грудь своего парня, пока бессовестно присасывается к горошинам, что Минхо н-е-х-о-р-о-ш-о. Или слишком хорошо. Хо оставил возбуждение без ласк, уцепившись в чужое плечо и волосы. Его тело не слушалось и выгибалось в пояснице, тыкаясь пахом в бок Джисона, а тот и не собирался прекращать дразниться. — Хочу тебе отсосать, хён, — шепчет Хан, вспоминая о совсем недавнем вопросе Минхо. Тот лишь стонет от такого невозможного младшего и закатывает глаза, когда чувствует, как влажный и горячий рот вбирает головку. Внезапно раздается мелодия звонка Джисона. — Блять, — ругается Минхо, совместив свою реакцию и на то, что Джисон насадился ртом на член старшего, и на то, что им мешают. Особенно Минхо! У него тут крышесносный минет!!! Джисон недовольно отстраняется, понимая, что может быть что-то важное, и голым щеголяет к своему столу с кучей техники на нем. — Да, Чан-хён, — поднимает он трубку, смотря на тяжело дышащего Минхо на их кровати. — Привет. Быстро пробей Чонина, — сразу говорит тот. Джисон тут же поворачивается к экранам, прижимает телефон плечом к уху и быстро щелкает своими худыми пальцами по клавишам и мышке. — Минхо дома? — попутно спрашивает Чан. Слышится копошение и возня по ту сторону трубки. — Да, собирался получить оргазм, а теперь лежит и сверлит мою спину тяжелым взглядом. — Джисон, черт тебя дери! — ворчит Хо и приподнимается на локтях. — Тётушка Ян сказала, что его нет после вокала уже как полтора часа, звонила к его учителю, но та сказала, что Чонин ушел домой сразу после занятия. — Трасса Н-170, — выдает Хан, пялясь в быстро движущуюся красную точку на одном из его экранов. — С кем он? Найди и пробей машину, — быстро говорит старший. Минхо в то время поднимается и берет джисонов телефон, чтобы он ему не мешал работать. Наваливается на спинку кресла и наблюдает, как Хан работает и получает доступ ко всем камерам, которые ведут постепенно от музыкальной школы Чонина, просматривает историю передвижения Яна и обнаруживает кое-что. Хо ставит на громкую связь вызов и ждет. — Его вырубили… Запихнули в черную ауди, номер… 26 1126. Она не сеульская, вообще не зарегана, — отвечает Джисон, бегая глазами с экрана на экран, где показываются записи, куда попадала машина. — Минхо, — громко говорит Чан, его голос звучит на всю комнату, — быстро поднимай всех наших и предупреди об подкреплении на трассе Н-170. — Есть! — привычно отвечает Минхо и мигом бросается одеваться. « Блядь, Джисон, это мои трусы! — слышится в телефон Чана, когда тот еще не успел выключить. — Да какая разница, времени нет, ты задолбал, жлобяра?!» — Дебилы, — цокает Чан и бросает трубку. *** Чонин очнулся в салоне, не припоминая, чтобы у кого-то из его хёнов была похожая. В голове немного кружится, а затылок ноет, но он приподнимается в сидячее положение. — Очнулся, — констатирует впереди сидящий мужик в черной маске и кепке. — Какого хера? Почему ты ему глаза не завязал? — возмущенно спрашивает водитель, оглянувшись через плечо. Машина движется быстро среди надвигающейся темноты. Гладкая трасса ведет за пределы Сеула, подальше от населенного пункта. После они выедут к порту, где передадут Чонина на судно и вывезут из Кореи. Навстречу им временами мелькают машины, не подозревая ни о чем, просто движутся дальше. Проехав очередной перекресток, двое похитителей не в состоянии увидеть, как за ними оперативно перекрывается дорога с светодиодными знаками двумя тёмными силуэтами. — Да я спокойно посижу, — усмехается Чонин, протягивая свои затёкшие ноги. Руки сзади завязаны, жалко, а ведь в плечах отдаёт тупой болью от того, что он залежал его. — Ишь какой, всегда бы таких спокойных, — хмыкает человек на пассажирском сидении, жмурясь при виде улыбающегося паренька позади. — Он больной, его не возьмут. — С чего ты взял? — ворчит водитель, отрывая взгляд от дороги, чтобы рассмотреть Чонина в водительское зеркало. — Он улыбается, как придурок. Какого хера? — Ла-ла-лала, — Чонин смотрит далеко впереди, где едва виднеется силуэт чего-то прямо посреди дороги. Он тянет незатейливую мелодию своим вокальным голосом, которую они любили петь в далеком детстве в детском доме. Тогда он всегда заводил её, а после все его хёны подключались и пели на всё крыло, выбешивая воспитателей. — Ты что, поешь, твою мать? — водитель нервно дергается и всё время поворачивается назад, едва успевая следить за дорогой. — Я не пою, — мальчишка ухмыляется, всё еще смотря далеко вперед. Он знает почему. Он знает, почему ему спокойно даже в лапах похитителей. — Я подпеваю. — Блять, выруби его снова, он меня нервирует, — рявкает злой мужик, но внезапно машину сильно дергает, заставляя Чонина врезаться в переднее сидение. Колеса моментально спускают воздух, будучи пробитыми все вместе в многих местах, машину дергает, водитель пытается удержать руль и затормозить. Автомобиль останавливается прямо посреди шоссе. — Что за мужик? Ник, у нас проблемы, разберись, — говорит нервный преступник, тоже открывая дверь со своей стороны. Второй шустро выпрыгивает, направляясь к незнакомцу. Водитель вспоминает, что нельзя бросать жертву, поэтому решает не выходить. Но его планы тут же летят к чертям, когда не больно уж высокий чувак, преградивший им путь, швыряет его напарника на капот, продолжая приближаться. — Мужик, какого хера? — вопит водитель и покидает тачку, собираясь разобраться с ним. — Чан, — улыбается Чонин. Преступники или слишком испугались проблем, или немного тупые, оставив его здесь одного. Нужно как-то открыть дверь. Чонин поворачивается, чтобы дотянутся связанными руками к ручки, но тут она сама открывается. — Чанбин-хён, — пищит младший и спешит выбраться. — Тшш, — советует полицейский, и вытаскивает парня, освобождая от веревок. В это время, Чана уже окружили с двух сторон. Хищные оскалы похитителей совсем не повлияли на настрой Бана. Настрой, когда хочется разорвать того, кто посмел тронуть члена твоей семьи. Уничтожить. Отправить в ад на растерзание чертям после того, как знатно потрепаешь его сам. Мужик, который вышел первым из машины, тянет руку за спину и достает небольшой складной нож, сверкая им в свете фар. — Страшно, — безэмоционально говорит Чан и принимает атаку нападающего вооруженного, совершенно не представляя никакой опасности для человека, который прошел годы боевой подготовки, не смотря на то, что он адвокат. Всё пригодится в жизни. Отклонившись в бок, чтобы ножичек не впился в тело, Чан резко бьет из-под низа по мышцам на локте, что заставит пройтись внезапным разрядом тока по всей руки. Но мужчина не выронил нож. Слева наносится первый удар от водителя, который не остался стоять столбом, пока его напарник размахивает оружием. «Жабокол», — думает Чан про то оружие. Удар выводит из состояния на какую-то секунду, и Чан уворачивается от следующего, заламывая руку первого преступника. Тот кричит от боли, роняя нож на асфальт, и Чан тут же пинает его ногой в траву подальше от дороги. Его пытаются повалить на землю, к счастью похитителей, это получается. Чан ударяется головой, на некоторое время теряясь и жмурясь от резкой болевой вспышки. Но вдруг рук больше не ощущается на себе и он видит, как нависающий над ним мужик бросается бежать. Рядом появляется Чанбин в форме, что, наверное, заставило их испугаться. Чан с помощью друга поднимается и смотрит в след убегающим преступникам. — Ну как, достаточно отбежали? — ухмыляется Чанбин, а старший поднимает руку вверх. — Ну. Еще немного, во, пора, — сердито смотрит Бан и резко опускает руку вниз. Мимо них проносятся вихрем из темной гущи ночи две громадины, которых спустил Сынмин, стоя позади всё это время и ожидая приказа. Его милые песеля, которые лижут ему лицо в обычное время, сейчас в две секунды настигают бегущих правонарушителей и валят на асфальт, уцепившись острыми зубами в предплечье, каждый в свою цель. Доносится жуткий крик боли и испуга. Чан, Чанбин и Сынмин направляются к ним совершенно прогулочным шагом. В глазах Сынмина — гордость за своих послушных малышей. В глазах Чанбина — удовольствие, как у полицейского, который поймал опасных преступников. Не без помощи, конечно, но в его смену! В глазах Чана — молнии и искры и садистское удовольствие, которое он стал замечать за собой, когда наказывал тех, кто трогает его близких. — Я не советую рыпаться, — говорит Чан. Сынмин зовет овчарок к себе и те тут же бросают мужчин, позволяя им сделать рывок, чтобы встать. На их телах тут же появляются красные точки снайперских прицелов откуда-то из травы, останавливаясь четко в районе груди. — Вы под прицелом. А еще я сделаю всё возможное, чтобы засадить вас навечно за ваши неоднократные преступления, — с особым удовольствием выплевывает каждое слово. О да, он это сделает. Он уверен, что этот случай далеко не единичный на их счету. Вдалеке послышалась сирена полицейской машины, которая, судя по звуку, приближалась с молниеносной скоростью. Снайперы в виде Хенджина и Феликса все время контролировали любое движение задержанных, будучи готовыми открыть огонь на поражение. Сынмин гладил своих собачек по густой шерсти, в голос хваля их за работу, от чего оба мужчины кривились от того, что им пришлось своим плечом ощутить хватку этих «песелей». В следующее мгновение возле людей остановились две полицейских машины, из одной тут же выбежали сотрудники, сверкая наручниками, от чего у пойманных вся жизнь пронеслась перед глазами. Всегда всё проходило прекрасно, в других городах они похищали людей быстро и тихо, наводя шум и скрываясь без следа. В этот раз они работали по той же схеме, но всё пошло через одно славно-известное место. — Чанбин, мать твою, когда ты себе новое сидение купишь? — возмущенно канючит Минхо, вылезая из не своей патрульной машины. Кто ему доктор, что взял чужую? — Ах вы мрази, вы знаете чего я лишился из-за вас? — Ли подходит к задержанным и пинает носком ботинка в колено. Когда на преступников были надеты наручники, сзади подошел к ним Чонин и показательно обнял Чана за плечи, показываясь его похитителям. — Ла-ла-лала, — снова начинает он, от чего могильный холодок пробежался по хребту мужчин, которые уже слышали эти ужасающие слова. — Ла-ла-лалала. — Ла-ла-ла-лалала! — подхватывают все семь человек (без Джисона) свой вечно-легендарный мотив. Снайперы показались на виду, убрав оружие. Низкий голос Феликса придал грубой и даже агрессивной нотки их незамысловатой мелодии, которая провожала задержанных в полицейские машины каждого отдельно. И оба они клянутся, что эта адская песня будет снится им в холодных камерах тюрьмы. Они так и не получили ответа на свой вопрос: в чем была их ошибка? На свое горе, они были не здешними. Ведь если бы они жили в Сеуле, то знали, если тронуть хоть кого-то из этих ребят, то адвокат Бан Чан засадит надолго за решетку, откопав самое сокрытое дерьмо из жизни. Ни у одного защитника никогда не будет шанса, если за это дело взялся адвокат Бан, ни одно дело не останется не выигранным, если Бан Чан это делает. Особенно, если это касается его семьи. У каждого из них — маячок отслеживания, вживленный в пломбу зуба, а еще у них Джисон, который достанет что угодно и кого угодно из-под земли, и Сынмин, который спускает своих послушных овчарок на непослушных людей. И для кого-то, как для этих только что задержанных ребят, их известная заводная мелодийка станет знаком последних минут свободы на далекие-далекие годы вперед.