Теплота свечи.

В Облачных Глубинах после девяти тихо практически всегда — правилами предписана эта необходимая (невыносимая) тишина. Замирают, засыпают годами воспитанные люди, а вместе с ними кажется, что замолкает весь мир. В Облачных Глубинах — тихо, и только звезды песней гуциня под чужими пальцами тихо плачут в тени громадных деревьев, скользя мелодией меж сплетенных ветвей. В окнах цзинши — теплота света от догорающей свечи. Неясная скользящая тень. Лань Чжань не может уснуть, хоть ночь тиха, и теплота родного тела рядом успокаивает стучащее заполошно сердце, но в голове — бардак, кажется, впервые, и хаотичность летящих куда-то мыслей. Лунный свет освещает цзинши — совсем немного, но путается серебром в чужих длинных волосах; и поцелуями нежными скользит по теплому свету свечи. Если свеча — тепло, как его Вэй Ин, то сам он — холод, хоть Вэй Ин и рассмеялся на такое сравнение, скользящий лунными касаниями к родному человеку. Вэй Ин спит. Спит смешно — завернувшись в кучу одеял с головой, обнимая чужую подушку, и что-то бормочет во сне — ласково. Спокойно. У Лань Чжаня на кончиках пальцев горит огонь, ласковыми прикосновениями к чужой коже. По черным волосам, и ниже, к приоткрытым губам и шепоту, что оседает на коже. Лань Чжань не спит — тенью идет к столу и берет кисть — она невесомо скользит по бумаге просто для того, чтобы хоть чем-то себя занять. Глупость все это. Убожество. Не его воспоминания. И в каждом новом мире их всегда называли по-разному. Он не помнит всех имен — душа хоть и вечна, но слишком слаба и невыносимо связана болью, будто птица, что умирает в клетке; но все же помнит каждое прикосновение его родной Души. Ведь в первый раз они встретились слишком поздно. Потому что были друг для друга всего лишь атомами одной уже давно умирающей звезды, что через пару секунд должна была взорваться Сверхновой. Потянулись друг к другу ярким, влюбленным светом; синими, тонкими нитями переплели свои души — и разлетелись на сотни ненужных осколков, потеряв друг друга в бесконечности черного Космоса. Так, случайностью, нелепостью даже, когда было уже слишком поздно для жизни, через все Вселенные началась их история. Вэй Ин беспокойно крутится на кровати, скидывает одеяло на пол. Ветер ласково касается незащищенной спины — Вэй Ин дрожит. Меньше минуты без тепла — он распахивает сонные глаза. Трет их замершими пальцами, осоловело смотрит в сторону свечи. Поздно. Уже давно за двенадцать. — Лань Чжань, — голос хриплый, — иди ко мне. Обратно. Мне холодно без тебя. И тянет руки. Беззащитно и бесконечно доверчиво. Что-то разрывает грудную клетку — теплое, совсем-совсем солнечное. Вечно его. Тени дрожат по стенам. Второй раз они встретились в лесу. Стоявшие по разные стороны двух враждующих сторон — лишь нервно пущенная стрела, пока сердце жалобно пропустило удар, а в глазах вспыхнуло узнавание. Что-то знакомое. Он упал замертво рядом с елью. Величественное дерево возвышалось над ними, укором дождя умывало разводы крови с теплой земли. И объятья, что стали посмертными для обоих. И та же стрела, что застряла меж ребер уже в другом теле. — Что-то случилось? — голос звучит беспокойно. И глаза — такие теплые и родные скользят по напряженному телу, замечая малейшие неправильные детали, что могут подсказать. Прошло столько лет — кошмары перестали приходить слишком часто. Перестали прятаться по углам и смотреть из темноты. Это не страшно, совсем нет, если только потом, после этого — родной не умирал на его руках. И вроде по-другому — но совсем также как тогда. Лань Чжань беззвучно качает головой. Потом они сумели встретиться только на костре. Рядом. По венам синим цветом текли те самые давно забытые осколки когда-то умершей звезды. Их сжигали. Связанные, обвиненные в колдовстве, они смогли лишь мелькнуть в глазах друг друга пониманием. Сжатыми, побелевшими губами. Потянувшимся нутром. Возможно, они и умели колдовать. Но колдовать лишь нежностью только друг для друга. Любовью и ярким цветом темных глаз. Они дотронулись друг до друга уже на последнем вздохе — когда веревки лопнули от огня и бесформенной массой упало к ногам то, что раньше было телом. Упали рядом, хотя и были так далеко друг от друга. Люди шептались потом долго — боялись. И лишь ветер, не дрогнув, унес оставшийся от них пепел, что потом утонул в бескрайнем потоке моря их расставанием. Лань Чжаню не спится. Он садится рядом и протягивает руку, кончиками пальцев касаясь мягкой щеки. Вэй Ин льнет к ней ближе, трется о грубую кожу, замечая только чужую нежность. Лань Чжань улыбается — немного, только уголком губ, только вот глаза — все также поддернуты пленкой. В четвертый раз они встретились, когда над миром властвовала Черная смерть. Так ее называли. Распростертый хаос, что вальяжно шагал по целому миру. Где-то на пересечении сотней Вселенных, в городе на окраине света, где соленый ветер холодит кристаллами льда впалые щеки. Вспышками темных губ по бледной коже, что в предсмертной агонии бьётся. Тремор рук перед глазами, затуханием алого цвета где-то в голове — попытками спасти умирающего. Какого-то родного. Потому что сердце стучит в груди слишком сильно. Цепкие пальцы отсчитывают пульс на запястье — удар, тишина, удар. Лишь мельком мутный взгляд — куда-то вглубь глаз, туда, кто никогда почему-то не смел посмотреть, хотя он уже т а к долго бродит по свету. Последними словами с губ: — Это ты. И тишина между мечущихся в агонии сотней тел. Мрак в голове. Пустота. Он все не может расцепить холодные пальцы с чужого запястья. Сбросить оцепенение и шум в ушах от тихого, сколотого голоса, такого родного, что в солнечном сплетении вьется клубком из невысказанных слов. И слез тоже. Тишина в грудной клетке, где только что металось, билось усталое сердце. Возможно, когда-то оно будет биться у него под ухом, в теплых объятиях сна. Возможно, когда-то он узнает, какие на вкус бледные губы напротив. Вишневым соком по подбородку течет темная кровь. Но сейчас, через сотни дней в его голове, но лишь через пару секунд наяву — он отпускает чужую, хрупкую ладонь. В этот раз — погребальный костер горит слишком ярко даже для него, что привык к свету. Что привык к огню. Как-будто они случайно сжигают само солнце. И утро не приносит облегчения. А ветер, глупый ветер, толкает в спину — толкает в объятия восходящего солнца. В голове отрывистые картинки не его жизни. Только человек на периферии влюбленного зрачка — все тот же е г о Вэй Ин, что сейчас ближе льнет к напряженному телу. Целует отрывисто в уголок губ и садится ближе, спиной ощущая чужое сердцебиение. Лань Чжань прикасается невесомо к чужому запястью — считает поцелуями пульс, что заполошно бьется теплом в его губы. Невесомо скользит по ладони — касается центра, целует едва видимую венку на безымянном. Потом — ниже — тонкая, тёплая кожа предплечья, под губами — лишь её мягкость. Ощущение незащищенности. Открытости. Целует переплетение вен на сгибе локтя. Скользит выше. Покрывает поцелуями плечо, ближе, ещё ближе к беззащитно открытой шее. Резкий рваный вздох с чужих губ. Тяжёлая голова на его плече. Он целует рядом с шеей, её практически не касаясь. В руках — самый родной человек — что сейчас дрожит от переполняющих чувств. С губ — только тихие вздохи. Поцелуями по шее, мягкое касание зубов — сжав на секунду чуть сильнее, так мягко, так резко, так сразу, что родной в ы г и б а е т с я в его руках, вскидывает наверх бедра. Сейчас хочется — собрать губами чужое рваное дыхание, поцеловать веки, что трепещут: быстро, едва-едва. Но на шее пульс, что чувствуется сухими губами — невозможно оторваться — живой, он живой, отзывчивый, мягкий, совсем, совсем его; он сжимает руки чуть сильнее, чувствует — чужое сердце бьётся — так правильно бьётся в его ладонь. В следующий раз их встреча — горела огнем над городом Варфоломеевской ночи. Сердце терзалось сотней сомнений и страхом; прятаться в темноте получалось плохо. Везде — огонь, кровь, затхлый запах смерти. Совсем как тогда. Блики от крови освещали укрытых под стенами людей. Ненависть бушевала на открытых улицах, хозяйничала в людских домах. Играла с новорожденным ребенком. Он прятался — шел тихо, боялся отблеска факелов, что несли за собой кровавые ножи. В их сердца клинок вошел одновременно. Тонкий, острый. Они не дошли друг до друга буквально — несколько метров. Сердце смогло лишь ударить по ребрам еще один раз, прежде чем опять замереть на года. Взглядом потянулись друг к другу — упавшими телами рядом. До кончиков пальцев — лишь миллиметр расстояния. Но он был таким далеким сейчас. Прикусить мочку уха, не отвлекаясь на картинки перед глазами, это не его, точно, ведь он дождался — чуть сильнее, чем тот ожидал, поймать слухом еле слышный всхлип, пустить по телу сотнями мурашек мягкое касание пальцев у ключиц. По нежной коже скользят мягкие пальцы с грубыми шрамами от гуциня. Усмехнуться в ухо — поймать недовольный взгляд, поцеловать мягкую щеку нахально, чуть дразняще, совсем влюбленно, скользнуть рукой на открытую шею. Пальцами услышать чужой пульс. Такой родной и н е о б х о д и м ы й. Удар, тишина, удар. Они встречались слишком поздно бесконечное множество раз. Так много, что уже и не могли вспомнить. Но помнил в сердце — осколок синих нитей, что тянется друг к другу через непроглядную тьму Космоса. Он помнил все. И предрешал тоже все. Толкал с завидной регулярностью, соединял потоками песни, потоками вод и небом над головой. Зеленой травой под ногами. Чистым воздухом. Любовью, что в сердце нервной ласточкой бьётся. Пытается дотянуться. Один раз — беспризорный мальчишка с ангелом, что охраняет дороги. Совсем в другой Вселенной. Может быть даже во сне. Он заснул, засыпанный снегом, в тишине январской ночи на перепутье нескольких дорог. Тот ангел лишь проводил его домой, он ведь был родным-родным, — поцеловал на прощание в горячий лоб. Зацепился за руку крепко, немного больно — и вновь отпустил — хотя так не хотелось расцеплять худые пальцы. Соленые щеки уже не мерзли на ветру. Один раз — на отвесной скале, где под ногами билось неспокойное море. Лишь секундный полет, что когда-то испытал Икар. И вода, что сомкнулась над головой. Он не успел зацепится за предплечье. Мазнул кончиками пальцев по одежде. И вновь отпустил. А тот не смог дождаться. Вздрогнуть, едва-едва и тут же поймать обеспокоенный взгляд. Мотнуть головой и отвлечь поцелуем в прикрытое веко. Немного дрогнут губы и что-то с тихим треском сломается, но чуть крепче сжать в объятиях родного, свою собственную Душу — вдохнуть и принять. Пальцем очертить кадык — и припасть губами к другим, приоткрытым. Чуть сжать руку, поймать стон. Язык — мягкий, податливый, вкусный. Напоминает спелую локву, что оседает сладостью на кончике языка. В другую секунду — упругий, сильный, сопротивляющийся. Любимый, играющий. Дрожь по телу оседает тяжестью в низу живота. Оторваться невозможно — слишком ярко, сильно, вкусно и правильно, но тихий вздох — поцелуи по линии челюсти, рука заставляет запрокинуть голову выше, на плечо. Прикусить немного, даже слишком нежно, скользнуть языком по шее — и опуститься чуть ниже. Один раз — на ритуальном камне. Жертвой, что он не смог спасти. Опять. Один раз — на глубине моря, и песней сирены, что топит людские корабли. Когда теперь не спасли уже его. Один раз — свободой и ветром, снегом и заточенностью на высоте гор. Они столько раз встречались слишком поздно, что однажды. Что однажды все же смогли встретиться чуть раньше. Наперекор Вселенной. Вэй Ин стонет так ярко и привычно, прикусывает нижнюю губу — она цветет красным и пахнет вишней. Вэй Ин судорожно вскидывает бедра: — Лань Чжань, Лань Чжань, — шепчет в привычно покалывающее краснотой ухо. Лань Ванцзи сжимает крепче его в объятиях, целует оголенную клюцичу и шепчет новое: — Душа моя. Чуть раньше, чтобы стать друг для друга целым миром, всем светом. Той любовью, что скользит по воздуху их переплетенным дыханием. Той нежностью прикосновений к голой коже. Тем сердцем, что срослось и теперь билось в одном ритме. Теми искрящимися нитями, что соединяли их вопреки всему. И наконец-то сердце билось в ровном ритме в темноте их комнаты под его ухом. А дома было так мягко, так нежно, и объятия согревали лучше всяких одеял. Губы, что горчат полынью — самые сладкие. И счастье, счастье тихом клубком в животе расцветало яркими, пышными цветами и ласкало внутри сердце. И после стольких раз, когда они встречались слишком поздно, они были счастливы. Но все разрушили сомнения. Громкие крики, битая посуда. Через несколько минут никто бы даже не вспомнил — но они не смотрели друг другу в глаза. Громко хлопнула дверь. Пошатнулся мир — яркая пыль разрушенной звезды. — Ты не имеешь права! — Рискни мне подсказать. Он разбился на мотоцикле через несколько часов после. Еще через пару, после звонка, что разбудил, и хриплый голос в ответ, а потом лишь крик — в их ванной противно запахло кровью. Картинки мелькают перед глазами, но он не обращает на них внимание. Вэй Ин смотрит — глаза вспыхивают чем-то новым. На периферии зрачка — немного от боли и сквозящих между ними воспоминаний. Лань Чжань целует. Целует так правильно, что сейчас его беспокойная, его любимая Душа дрожит под его руками, что скользят по гладкой коже прикосновениями. Остатки одежды отброшены в сторону — завязанная на другом запястье лента от ветра скользит по нежной коже, успокаивая. Кажется, с тех пор, в каждой последующей Вселенной, они продолжали встречаться слишком друг для друга поздно. И больше уже никогда не любили. Но Лань Чжань сейчас — любит. Любит так сильно, целует так правильно и ярко, ловит стоны, что срываются с чужих губ. Смотрит на родного, что лежит под ним с доверчивыми глазами, руками, что нежно скользят по спине, очерчивая уже давно знакомые и привычные шрамы. Вэй Ин любит их целовать. Особенно — когда расчесывает волосы, отодвигая чуть в сторону, — целует в шею, чуть прикусывая и скользит поцелуями ниже — мягко-мягко, будто боится причинить боль. — Люблю тебя, я так сильно тебя люблю, — шепчет Вэй Ин и задыхается. Лань Чжань скользит в нем нежно, мягко, целует чужую кожу, прикусывает легко беззащитную шею. Вэй Ин стонет, выгибается, трется и шепчетшепчетшепчет в покрасневшее ухо. Они столько лет вместе, столько всего вместе пережили, но: — Люблю тебя, мой супруг. Оседает теплом меж ребер. Они любят — любят т а к сильно, что кажется ломают все устои Вселенной, наплевав на правила, становятся счастливыми. Взрывается звезда между ними. Одно на двоих дыхание. Сердцебиение. Вэй Ин усталый целует Лань Чжаня в сердце и сворачивается мягким теплом у его бока. Тот целует макушку, окутывает ароматом сандала, своими руками и, кажется, влюбляется в него еще больше. Наперекор всей Вселенной, они засыпают. Вместе.