Пока не растает лёд

Breaking Benjamin — Dance With The Devil

             Кэйа знает, что однажды за ним придут.       Кто-то другой назвал бы это драмой; Кэйа предпочитает «интрига». Плохое и хорошее, обидное и радостное, — все эти дихотомии теряют смысл, когда ещё один удар сердца — непозволительная роскошь, взятая у судьбы взаймы под мошеннически высокий процент. Если с самого детства за тобой гонятся по пятам, если нельзя доверять даже себе самому (о, себе Кэйа доверял бы в последнюю очередь), когда вся жизнь — бег по тонкому льду над тёмной бездной, невольно учишься наслаждаться каждым моментом.       И Кэйа наслаждается.              Дилюк спит чутко — Кэйа единственный, кто способен его перехитрить. Как в детстве, он снимает сапоги и портупеи в соседней комнате и в спальню Дилюка крадётся на цыпочках, а дверь за собой притворяет не дыша.       Фокус удаётся в одном случае из десяти, и сегодня счастливый десятый. Дилюк не просыпается. Он дышит тихо и ровно, тени листвы ажурной вуалью ложатся на его спокойное лицо. В лунном свете его кожа кажется ещё бледнее, острое плечо под роскошными складками шёлковой простыни будто высечено из мрамора.       Прикрыв за собой дверь, Кэйа стаскивает повязку.       Он не вытерпит долго, но попробовать стоит.       Лунного света достаточно, чтобы кристалл на месте правого глаза ожил и засиял. Стиснув зубы, Кэйа выдыхает — поначалу всегда больно, но потом…       О, что он видит потом.       Мир становится в тысячу раз ярче, словно каждая его частица — сияющий на солнце кристаллик льда. Каждая льдинка неповторима, Кэйа рано усвоил это на своей шкуре. Но боль от расползающейся по лицу изморози — ничто в сравнении с тем, как волшебно среди суетного движения частиц, из которых соткано сущее, выглядит Дилюк. Само пламя, облачённое в совершенную плоть, величественное и обманчиво неподвижное, готовое в любой миг обратиться губительным огненным штормом.       Кто-то сказал бы «смертельная опасность», но Кэйа предпочитает «волнующая близость стихии».       Пламя приходит в движение, и Кэйа вздрагивает — но это всего лишь дрогнувшие ресницы и складки простыни, сползающие по плечу, когда Дилюк приподнимается на локте.       — Ты опять? — хрипло со сна спрашивает он и смущённо зевает в ладонь. — Прости. Не услышал сразу.       Коротко усмехнувшись, Кэйа возвращает повязку на место. Несколько кристалликов льда падают на пол, и, несмотря на близость камина, не спешат таять.       — Испытание провалено, мастер Дилюк. Враг проник в ваши покои и овладел вашим беззащитным телом.       — Ещё не овладел, — пряча улыбку, отзывается Дилюк и перекатывается на спину. — Кстати, почему?       — Ставлю вас в известность, — Кэйа присаживается на край кровати, гладит его по груди, ниже сдвигая простыню, — вы слишком сладко спали.       Дилюк, по своему обыкновению, не отвечает. Прикосновение его горячей ладони говорит больше, чем слова, — сотни крошечных ледяных игл, впившихся в кожу, беспомощно обращаются паром. Кэйа знает, что на лице не останется ни царапины. Быть может, огонь не сильнее льда, но Дилюк сильнее Кэйи, и это единственный случай, когда Кэйа благодарен за чьё-то над собой превосходство.       Он тоже не говорит — только целует запястье, любуясь тающими под бледной кожей отблесками пламени. Он не такой уж болтливый, как все привыкли думать, Кэйа, рыцарь с очень тёмным прошлым.       — Я скучал, — ласково щурясь, говорит Дилюк и запускает пальцы ему в волосы. — Хорошо, что ты пришёл.       И, может быть, Кэйа в совершенстве освоил танцы на хрупком льду и искусство изящного предательства, но здесь, в лунных тенях, за считанные часы до того, как на смену ночи придёт пахнущая росой и розами заря, он в безопасности. Потому что, в отличие от него самого, Дилюку можно верить.       Боги всего лишь боги. Боги могут даровать тебе бессмертие или свободу и так же легко отнять; Кэйа не то чтобы в них верит — скорее, учитывает их существование на безграничной шахматной доске, где он сам то ли конь, то ли королева. В Дилюка он верит безоговорочно — потому что дать человеку дом может только другой человек.       Рядом с Дилюком Кэйа дома.              Дилюк верит в него не меньше. Быть может, однажды он загнал эту веру слишком глубоко и убедил себя, что избавился от неё вовсе, но Кэйа знает — она всегда жила там, в пылающем нутре его сердца, над которым не властен разум.       Поэтому Дилюк скалит зубы в страстной усмешке, пока его прижатые к постели запястья под ладонями Кэйи прорастают ледяными кристаллами, — и в его глазах нет и тени страха.       — Я скучал, — повторяет он в поцелуй, словно желает быть более убедительным, и его кожа кажется обжигающей, но только потому, что Кэйа умирает от желания им обладать. — Кэйа… Кэйа.       Из его уст имя Кэйи может звучать так по-разному, но за такой, полный жгучего желания тон Кэйа продал бы что угодно. Такое «Кэйа» — залог его преданности Мондштадту.       В танце зыбких лунных теней сердце Кэйи служит только одному королю.       — Кэйа, — повторяет Дилюк и с тихим вздохом выгибается под ним, кусая губы. Кэйа мучает его ещё немного, разрисовывая его грудь и рёбра узором из тающей изморози, — но когда спускается ниже и раздвигает Дилюку бёдра, его ладони снова тёплые, а губы горят от предвкушения.       — Кэйа! — негодует Дилюк, стискивая его коленями. Кэйа встречает его потемневший от возбуждения взгляд и с напускной покорностью опускает голову. Он берёт глубоко — так, что головка упирается в горло, и Дилюк поспешно толкается ещё глубже, изнывающий, нетерпеливый, искренний. Такой, каким его позволено знать только близким.       Само пламя.       — Кэйа, — звучит слаще небесной лиры, когда бёдра Дилюка начинают мелко дрожать, а на корне языка становится ещё горячее, — ещё…       Дилюк ненасытный, отзывчивый и мягкий, когда позволяет заключить себя в краткий плен ледяных астр, и между его стиснутых пальцев трепещут сполохи.       Кэйа глотает всё — нет, почти всё, — и медленно, чтобы Дилюк успел насладиться зрелищем, выпускает его член изо рта, с удовольствием вылизывает ствол. Часто дыша, Дилюк смотрит на него затуманенными глазами, — и его доверие сексуальнее, чем всё, что Кэйа мог бы получить от любого другого.       Пока Дилюк в него верит, для Кэйи не существует других.              Та часть ночи, где сам Кэйа лежит, распятый на белоснежных простынях огненными жгутами, — его любимая. Дилюк становится таким сосредоточенным, пока опускается на его член. Выученная экономность в движениях ему не на руку в постели. Всегда получается слишком резко — к его смущению и восторгу Кэйи.       — Опять, — ворчит он, заливаясь румянцем, и ложится Кэйе на грудь, накрывает его ладони своими. Кэйа смотрит в его волшебные глаза — и перестаёт понимать, где его тела касаются ласковые пальцы, а где — прирученное пламя. — Как у тебя получается быть таким терпеливым?       — У меня ледышка вместо сердца, — усмехается Кэйа, и это шутка только наполовину, потому что вместе с силой он принял и проклятие, и кристалл под повязкой тому свидетельство. — Как насчёт её растопить?       Ледяная игла, на которую сердце нанизано, как бабочка, — не самая приятная на свете штука, но Кэйа привык. Он много к чему привык, и только свобода в тот момент, когда Дилюк позволяет ему впитать свою стихию, всегда ощущается новой. Почти как полёт, только вместо планера драконьи крылья, и жар, наполняющий изнутри, становится своим.       — Кэйа, — стонет Дилюк ему в губы, пока они оба плывут в рыжем мареве, — Кэйа, я…       С поцелуем он выдыхает Кэйе в рот своё пламя, и оно нежнее летнего ветерка и искрится на языке, как молодое вино.       Кэйа никогда не просил о любви; бывали времена, когда он и её считал наказанием свыше. Но утром он, прилежный и смиренный, положит к ногам крылатой статуи спелые до трещин на боках яблоки и благодарно преклонит колено.              Алые и непокорно торчащие в стороны, волосы Дилюка без всякой магии похожи на пламя. Кэйа приглаживает их, но, стоит убрать ладонь, они завиваются снова.       — Останься, — просит Дилюк, засыпая. Его голова на плече тяжёлая, и Кэйа упивается этой тяжестью.       — Останусь, — обещает он, касаясь губами шелковистых прядок на виске, — сколько захочешь.       Дилюк спит, но уголок его губ вздрагивает в улыбке.              Кэйа знает, что за ним придут. Танцуя над бездной, он делает всё, чтобы их пришло как можно больше, — тех, о ком он знает, и тех, о ком может только догадываться. Будут и нежданные гости, и те, кто хотел казаться друзьями. Выйти из битвы победителем не так уж много шансов; Кэйа подсчитывает их с присущей ему беспристрастностью. В день, когда он снимет повязку и позволит кристаллу в правой глазнице проморозить себя до самого сердца, покрыв ледяным панцирем, вместе с бесчисленными врагами бездна, вероятно, поглотит и его.       Пусть, — думает он, глядя, как бледные перья рассвета ложатся на лицо безмятежно спящего Дилюка, — невелика потеря.       Судьба подарила ему много больше, чем он стал бы просить; пока под ногами не истает последняя льдинка, отделяющая его от пасти равнодушной вечности, Кэйа сделает всё, чтобы пришли только за ним.       

13-14.01.2021