Пустышка

Декабрь 2014 К вечеру пошел снег. Сначала как-то неуверенно, а через час повалил хлопьями. Сине-фиолетовые сумерки, будто испугавшись его свежей белизны, отодвинулись от панорамного окна. Стив, поправив подушку, снова перевел взгляд на огонь в камине, отпил глинтвейна и, улыбнувшись, погладил по волосам спящего рядом Баки. По телевизору, висящему над камином, шла какая-то рождественская комедия, звук был убавлен на минимум, дрова уютно потрескивали, горячее вино со специями отлично согревало, большие ели за окном на заднем дворе покрылись снегом, а в голову полезли дурацкие мысли. Так случалось каждый раз, стоило жизни замедлить сумасшедший темп и оставить Стиву несколько минут только для себя. В тишине. Без беготни, суеты, неотложных проблем и прочих действий, требующих моральных сил и времени. Стив не любил относительно спокойные периоды именно за это: стоило оглядеться по сторонам, как неизбывная тоска подкрадывалась, будто караулила его, зная, что дождется. Баки был с ним, рядом. Спал, беззвучно выдыхая и обхватив поперек живота теплой тяжелой рукой. Его половина, когда-то оторванная с кровью, по живому, сколько же пришлось пережить им обоим, чтобы иметь возможность просто лежать рядом в теплой спальне большого дома! Меньше года назад у Стива было другое Рождество, другой дом и другой человек рядом. Беспокойный, как пламя в камине, такой жаркий, переменчивый и вместе с тем — уютный. Вторая половина, часть самого Стива, такая же нужная и важная, как мирно спящий рядом Баки. Тоже отрезанная по живому. Опять показалось, что что-то можно было исправить, разобраться, увидеть, удержать на самом краю. Да он бы рушащийся Трискелион удержал бы, если понадобится, лишь бы иметь возможность еще раз поговорить. — Ты больно думаешь, — сонно сказал Баки и перевернулся на спину. Взглянул в окно и, отобрав термокружку у Стива, сделал несколько больших глотков. — Сожрешь себя изнутри. — Прости. — Э, нет, — Баки отдал кружку и снова улегся рядом, посмотрел снизу вверх и вдруг потрогал губы Стива, мягко провел подушечками по нижней, щекотно очертил верхнюю и спросил: — Тебе было с ним хорошо? Это был жестокий вопрос, и они оба об этом знали, но Стив никогда не врал Баки и не собирался начинать теперь. — Да. Да, было. *** 2011... Стив ничего не чувствовал. Вообще. С того самого момента, как Баки… С зимы сорок пятого. Эмоции, которые всегда делились пополам, будто покрылись патиной, замерли внутри, атрофировались за ненадобностью. Так было легче. Он спал, ел, колотил груши, знакомился с новыми людьми — функционировал. Его ничего не раздражало, не волновало, не радовало. Боль в костяшках правой руки Стив даже не сразу заметил, думал, что неудачно ударил. Но когда резануло снова, размотал бинты и осмотрел. Кожа была чуть покрасневшей, но не сбитой, а потому он пожал плечами и забыл об этом. О нем почти заботились. Баки бы, конечно, сказал, что это подозрительно, что Стив нужен им всем, новому правительству, ЩИТу и прочим, но Баки рядом не было, а остальное Стив знал и так. Чувство голода и усталости нарастало медленно, постепенно и не основывалось ни на чем конкретном: в новом сытом времени у Стива было вдоволь еды и с избытком свободного времени, а поэтому симптомы казались странными, но врачи ничего не находили. Одна из них, молодая женщина, имя которой Стив при желании мог бы вытащить из идеальной памяти, но не очень-то хотел, попыталась задать вопрос о соул-связи, но ее быстро увели, и Стиву не пришлось вслух произносить "мой соулмейт мертв". Да и не чувствовали они с Баки ни голод, ни боль друг друга. Может, Стив бы тогда умер вместе с ним? Дом в лесу Стиву не нравился. Он очень пожалел, что позволил привезти себя в эту глушь и посадить за забор из лазерной сетки. Интерьер, конечно, был призван всячески замаскировать вибраниумные стены и все эти новые штучки вроде миникамер и прочего, но Стиву было тесно в нем, как в комфортабельной клетке. Пусть и с двориком для выгула. Да, у него был доступ в сеть, к архивам, в спортзал, на кухне полно еды, а в ванной никогда не заканчивалась горячая вода, к нему приезжают специалисты по социальной и психологической адаптации, но уйти в любой момент он не может. Агент Крайберг, привезший его сюда, обещал, что так Стиву будет спокойнее, что пиар-отделу нужно время для того, чтобы вернуть нации героя, а самому герою — для спокойной адаптации. "Книги по истории, журналы, газеты. Вы многое пропустили, Капитан". Стив был с ним согласен. Но не был уверен в том, что мир, за который они с Баки когда-то отдали жизни, стоит того, чтобы присмотреться к нему поближе. Это Баки всегда был любопытным, а Стив будто брал у него взаймы. Всего понемногу: пытливости, жизнелюбия, жажды жизни, нежности, абсолютного безусловного желания быть вместе, не оглядываясь на тех, кто считал соул-связь мужчины с мужчиной ошибкой природы. Они были друг у друга, а остальные могли засунуть свое мнение куда угодно. Хотя Баки бы сказал "в задницу". И вот теперь в нее же летела вся жизнь Стива. Остатки. После смерти Баки это были остатки былой роскоши. Безусловной, взаимной любви, на которую было нанизано их существование. *** Возбуждение пришло из ниоткуда: накатило внезапно, заставив перевернуться на живот и приподнять ягодицы. Стиву удалось уснуть, и он сначала даже не понял, что происходит. Тянулся к Баки и загребал ладонями пустоту. Подняв голову с подушки, Стив обвел взглядом спальню, пытаясь определить, где он и как тут оказался, до последнего подсознательно оттягивая момент, когда воспоминания о том, что Баки нет, обрушатся на него девятым валом. Возбуждение не проходило. Тело будто сошло с ума, наслаждаясь отдельно от чувств, и Стив не мог припомнить ни одного случая, когда он испытывал настолько сильное желание заняться сексом. Именно им, так, чтобы ощущалась только голая потребность спариваться с себе подобным, а не желание еще и таким способом любить Баки, проявить свою к нему любовь, находиться ближе некуда. Это ощущение было чужим. Стив никогда никого не подпускал к себе, кроме Баки, просто не возникало нужды даже в самоудовлетворении, но теперь происходящее стало самой настоящей пыткой удовольствием, которого Стив не хотел и не искал. Телу на желания Стива было плевать. Поймав себя на том, что трется членом о простыню, сжимая бедра, он перевернулся на спину. Соски ныли так, что хотелось их выкрутить до боли, хотя обычно они не были особо чувствительными, член упруго подпрыгивал, оставляя на животе прозрачную вязкую каплю, к щекам прилила кровь, и Стив примерно представлял себе, как выглядит сейчас. Так, будто уже занимается любовью. Сексом. Любовь ощущалась совсем иначе. Стив точно знал. Это было невыносимо. Как под напряжением, когда хочется только одного — чтобы все закончилось. И оно закончилось минут через двадцать: остро, ярко и опустошительно. Вслед за разрядкой пришла вина пополам с горечью. Вытеревшись, Стив перевернулся на бок и прикрыл глаза. Хотелось есть, но как-то фоном, неявно. А еще отмыться. И никогда больше не ощущать этого — без Баки. *** В Трискелионе, куда Фьюри привел его на экскурсию и заодно — в архив, Стиву понравилось. Его полностью восстановили в правах, выдали новые документы, присвоили очередное воинское звание, открыли счет, куда перечислили наградные и всю ренту, накопившуюся за все годы за каждую из наград, выписали какие-то дотации, компенсации пайковых и прочее, и теперь он получил относительную свободу передвижения с запретом — как утверждали, временным — покидать пределы страны. Якобы не был готов паспорт. Стив никуда не собирался — в этом мире не осталось никого, кто знал бы его по-настоящему. Не из статей и многочисленных постановочных кинохроник, за многие из которых было стыдно до сих пор, а по разговорам у костра и совместным вылазкам и выходкам. Он один. Зачем выжил — оставалось загадкой. Впрочем, если уж так случилось, можно было попытаться принести пользу. А еще он хотел найти того врача — доктора Доулсон, — которая говорила что-то о соул-связи. Потому что теперь Стив был уверен — далеко не все ощущения принадлежали ему самому. Это казалось какой-то ошибкой. Баки был мертв — Стив это знал, как никто, потому что все еще носил холод в груди, там, где когда-то горячо билось сердце. База ЩИТа была огромной, и разбор архива конца войны, личных дел Ревущих занял Стива до самого вечера. Он отвлекся всего несколько раз: отлучившись в туалет и кафетерий. Большой картонный стакан с кофе уже занял место справа от стопки еще не просмотренных бумаг, как бедро обожгло болью, да так, что Стив, инстинктивно схватившись за край стола, едва не перевернул кофе. Зря он откладывал поход к доктору. Так бы точно было ясно, что происходит, хотя шансы на то, что все происходящее — случайность, стремились к нулю. Ощупав ногу и убедившись, что лишних отверстий от пуль на ней по-прежнему нет, Стив аккуратно сложил бумаги в выделенный ему бокс, закрыл кодовый замок и, прихватив кофе, похромал к выходу. В голове будто сами собой всплывали планы этажей Трискелиона. Медблок занимал весь третий этаж, а архив располагался на минус пятом. Боже, благослови создателя скоростных лифтов — нога болела все сильнее, фантомную рану горячо дергало — наверняка пуля прошла навылет, не зацепив кость. За семь десятков лет медицина шагнула достаточно далеко, чтобы предположить: кто бы ни получил огнестрельное ранение в бедро, скоро ему помогут. Хоть обезболить-то должны? О том, что раненым может оказаться заложник террористов или, например, какой-нибудь прохожий где-нибудь в Африке, которым помогут нескоро, если вообще удастся стянуть края раны и не дать истечь кровью, думать не хотелось. Мысль о том, что лучше бы этот неизвестный человек умер, вернув Стиву привычную пустоту вокруг, появилась и пропала — никто не заслуживал смерти. К тому же у самого Стива не было уверенности, что он сможет пережить разрыв связи, пусть и не установленной до конца, во второй раз. Боль начала стихать, стоило дверям лифта открыться на медэтаже. Стив дохромал до стойки администратора, предъявил удостоверение, пропуск и спросил о докторе Доулсон. — Она примет вас у себя, — ответила миловидная девушка, куда-то позвонив, и улыбнулась. — По коридору направо, кабинет с ее именем, не пропустите. — Стив, рада вас видеть, — доктор поднялась ему навстречу и протянула руку. Пегги тоже делала так, и в те времена это было очень прогрессивно и даже местами возмутительно. Сейчас возмутительным считалось не принять пожатие руки от женщины, но Стиву никогда не было дела до пустых предрассудков. — Взаимно, мэм, — руку Стив пожал и осторожно опустился в указанное кресло. — Вас что-то беспокоит? — доктор, конечно, заметила скованность его движений и нахмурилась. — Не меня. Вы что-то начали тогда говорить о соул-связи. Повторите? Если нужно — не для протокола. — Мне сообщили... — начала доктор и остановилась, видимо, подбирая слова, — что вы пережили обрыв соул-связи. Прошу прощения за бестактность, наверное, в ваше время… — Даже в мое время соул-связь с мужчиной порицалась только номинально, — перебил ее Стив. — Так что оставим разговор о прошлом и перейдем к настоящему. Насколько высока вероятность… — Повторной установки связи? — помогла ему доктор Доулсон. — Такие случаи известны. И подробно описаны. Какой тип связи вы… предполагаете? — Сенсорный. Например, ощущения от огнестрельного в бедро я ни с чем не перепутаю. И... — Это только ощущения. С вашим бедром все в порядке, верно? Стив посмотрел на свою ногу. Крови не было. — Хотите взглянуть? — Если вы позволите. Бедро было абсолютно чистым. Ни синяка, ни тем более раны. — Болит? — Как под анестетиком. — Были другие проявления? Что-то кроме боли? Стив вспомнил острые приступы возбуждения по нескольку раз за ночь три-четыре раза в неделю и понадеялся, что не покраснел. — Возбуждение. Голод. Усталость. — Жару? Холод? — Не замечал. Но я вообще легко приспосабливаюсь к среде. Улучшенная терморегуляция. — Эмоции? — Нет. — Совсем ничего? Радость, удовле… — Нет. Поверьте, я… знаю, как ощущаются чужие эмоции. Все до единой. Все, от всепоглощающей любви, огромной, как мир, до ужаса, от которого разрывается сердце. Доктор Доулсон смотрела на него с таким пониманием, что Стиву стало не по себе. Личная территория, на которую он не привык пускать, теперь оказалась открыта всем ветрам. Хотя бы потому, что ее не с кем было делить. — Сенсорный тип. Повторная, — осторожно выговорила доктор и пошевелила этой штукой у компьютера. Мышкой. — Как полагаете, вы знакомы? — Ни к одному из встреченных мной людей — в этом веке встреченных — я не почувствовал ничего особенного. Но я и не знаю, должен ли был. — В прошлый… — Мы были знакомы с пяти лет. И далеко не сразу поняли, что чувствовать друг друга так — не норма даже между близкими друзьями. И когда это выяснилось… В общем, я не знаю, чувствуют ли люди второго носителя связи при встрече. — Бывает и так, и так, — доктор что-то записала, стуча по клавишам, и снова посмотрела на Стива. — После закрепления связи… — А если я не хочу ее закреплять? Доктор оставила в покое мышку и взглянула на него с неизъяснимым терпением. И сочувствием. Стив терпеть не мог, когда ему сочувствовали. — Стив, я понимаю… — У вас был обрыв соул-связи? — Нет, но... — Тогда не понимаете. И я знаю, что вы скажете, поверьте, я слышал это неоднократно. Все эти "жить дальше" и "он бы этого не хотел". Чушь это все собачья. Спасибо, что уделили время, я уже услышал все, что было хоть немного интересно. — Мистер Роджерс… Стив! Нога, конечно, побаливала, но как раз к этому Стиву было не привыкать. Он вернулся в архив, но работать уже не мог — ногу дергало, будто тот, другой, упрямо шел с таким ранением, глуша неприятные ощущения обезболивающими. Уже дома, лежа в постели, Стив почувствовал облегчение, будто рану наконец обработали как следует, зашили, а беспокойного хозяина ноги накачали снотворным. И теперь болело фоново, горячо и почти приятно, примерно так же ощущалась боль после интенсивной тренировки: густо замешанной на чувстве выполненного долга. Не успев додумать мысль, Стив уснул. *** Ровно неделю все было более-менее хорошо: нога почти не болела, наверняка рану обрабатывали и объяснили ее обладателю, чем опасны резкие движения и попытки вернуться к активному образу жизни раньше времени. Предаваться плотским утехам в больнице, видимо, тоже оказалось проблематичным, а потому и внезапные приступы чужого возбуждения Стива тоже не беспокоили. А потом он шел к Фьюри, ощущая, как дискомфорт в ноге усиливается, провоцируя хромоту, и чувствовал, что начинает злиться. На реабилитацию после огнестрела обычным людям давали от трех до шести недель — он узнавал. Надежда на спокойную жизнь и отсрочку неизбежного рухнула в одночасье: вот Стив идет вдоль светлого коридора, испытывая раздражение каждый раз, как наступает на "больную" ногу, и уже в следующий миг подхватывает под локоть оступившегося человека, чувствуя, как нога просто взрывается от боли, а от ладони вверх, к плечу, бежит теплая волна, бьет в сердце и стекает ниже, в пах. Возбуждение перебивается болью в ноге, а Стив как дурак смотрит на незнакомца, которого держит за плечо, лихорадочно пытаясь сообразить, видел ли он его раньше. Идеальная память не подводит: под веками, будто внутри головы, плывут сухие строчки досье, и одна из безликих фигур на огромной шахматной доске, в которую превратилась жизнь Стива в этом веке, обретает индивидуальные черты — темные волосы, на свету чуть красноватые, темные же глаза, скуластое лицо, незнакомое и вместе с тем в одночасье врезавшееся в память навсегда. — В медблок, — приказал Стив, слыша, как хрипло звучит его голос. — Немедленно. Если у вас разойдутся швы… — Я сказал ему то же самое, — высокий хмурый боец без имени попытался вклиниться между ними, оттеснив Стива, но не родился еще человек, способный оттеснить Стива, если он того не хочет. — Кэп? — Погоди, Джек. Не лезь. Голос у того, кому теперь принадлежит половина Стива, был низким, с приятными рычащими интонациями, и Стив только в этот момент понял, что просто физически не может разжать пальцы и отпустить его. Нога болела. Стив стоял посреди коридора, едва не обнявшись с кромешно незнакомым человеком, и не мог отодвинуться на хоть сколько-нибудь приличное расстояние. Его соул. Вот этот, которого он даже не запомнил при первой встрече. Один из десятков других, тех, которые на одно лицо. Замена его Баки. — Медблок, — повторил Стив. — Или я вас отнесу. — Руку не убирай, — приказным тоном заметил этот. Который НИКОГДА не заменит Стиву Баки. — Болит? — Да. — Идем. Подхватишь на руки — дам в глаз. Джек, свободен. После стрельб отзвонишься. Узнаю, что волоебите — убью нахрен. Понял? — Понял. Названный Джеком взглянул недобро, будто собирался отобрать своего товарища у Стива силой, но, кивнув, ушел. — Брок Рамлоу, первый номер "Альфы", — представился этот. — Я помню. — Да ну? — Я видел досье, и нас представляли друг другу. — Там было сто пятьдесят человек — пятнадцать отрядов. — Я помню всех. — Удобно. — И утомительно. Медблок на третьем этаже. — Да уж поверь, я в курсе. Нога перестала болеть, но Стив заметил это не сразу, еще какое-то время зеркалил чужую хромоту, а потом понял, что ничего не болит. Баки тоже умел так. Отрезать Стива от своих эмоций. Скрыть обиду или ревность. Ненадолго. Стоило ослабить контроль, и на Стива будто лавина обрушивалась. Баки и сам не мог потом объяснить, как делает это — словами у него не выходило, а на практике все заканчивалось любовью, такой всеобъемлющей, что все остальное отходило на задний план. — Как ты это делаешь? — все-таки спросил Стив. — Что? — поморщившись, Брок оперся спиной о стену и положил ладонь свободной руки Стиву на запястье. — Блокируешь боль. — У Джека с женой сенсорный тип связи. Говорит, роды были незабываемыми. Я поймал пулю по своей глупости. Ты тут ни при чем. Вот если бы ты в меня выстрелил — поверь, роды жены Джека показались бы тебе милой прогулкой в сад наслаждений. А так… сложно словами объяснить. Просто хочу, чтобы у тебя не болело. Совершенно чужой человек хотел, чтобы у Стива не болело. Ему было не все равно. — Вот вы где! — у лифта их встретила молодая женщина в нежно-розовом медицинском костюме. — Мистер Рамлоу! Доктор Дэвис велел вам… — Ой, Саманта, не причитай ты, — оборвал ее тираду Брок и послушно сел в инвалидное кресло. — Мне нужно было уйти — я ушел. — Если у вас разошлись швы… — В прошлый раз их на седьмой день сняли. — В прошлый раз ранение было касательным, — строго сказала Саманта. — А в этот раз сквозное, задеты сосуды, у вас три дня был жар! Стив продолжил держать Брока за плечо даже после того, как тот сел в кресло, и это было верно истолковано, потому что доктор обратилась к Стиву: — Спасибо, что вернули его, мистер… — Роджерс. Брови Саманты поползли вверх, но профессионализм победил. — Мистер Роджерс. А теперь — в процедурную. Вы можете пойти с нами. Рана была ужасна: с воспаленными краями и толстыми червями ниток, стягивающими их. Саманта, оказавшаяся старшей медсестрой, едва увидев это, тут же схватилась за телефон, и через пять минут в процедурную вошел доктор. — Так, — окинув взглядом всех присутствующих и мельком взглянув на рану, протянул он. — Если абсцесс, будем вскрывать. А потом натянул перчатки и сдавил края раны так, что Брок вцепился в запястье Стива, будто клещами сжал, но не проронил ни звука. — Абсцесса нет, — констатировал доктор. — Антибиотики и покой, обработайте антисептиком и наложите нетугую повязку. Неделю никаких прыжков и похождений. Вы его партнер? — спросил он у Стива, и прежде, чем тот успел ответить, Брок сказал "Да". Вот так просто. Нога так и не заболела, и Стив кивнул в ответ на вопросительный взгляд и добавил: — У нас соул-связь, так что сто раз подумайте, прежде чем проверять рану на наличие абсцесса, предварительно ее не обезболив. Это так — на будущее. — Сенсорика? Хорошо. Саманта, пометьте это в карте. Мистер Рамлоу, надеюсь, что теперь-то вы будете благоразумнее. Доктор ушел, а Брок выдохнул сквозь зубы. Он был бледен до синевы, и оставалось только гадать, как ему удавалось блокировать ощущения по связи. Пока медсестра обрабатывала рану, Брок притянул Стива к себе, уперся лбом в лоб и спросил: — Чувствуешь? — Нет. — Хорошо. Мне правда надо было выйти. Не знал о тебе. — Сейчас все обезболят, и… — Мы его забираем, — худенькая женщина, едва войдя в процедурную, принялась распоряжаться, как у себя дома. — Давайте, Рамлоу, к утру будете как новенький. Приказ руководства, — она скользнула взглядом по Стиву и сунула руки в карманы халата. — Вам повезло с соулмейтом. Обычно такой ерундой, как у вас, я не занимаюсь. — Что происходит? — спросил Стив. — Это доктор Чо, — ответил Брок. — Отдел инноваций. Говорят, ногу может заново вырастить, только такая роскошь не для простых смертных, — он криво усмехнулся и похлопал Стива по шее. — Я теперь, походу, тоже небожитель, а, доктор? — Мистер Роджерс слишком значимая фигура, чтобы причинять ему неудобства. Особенно если их источником служит чужая глупость. — Не знал, что выполнение поставленной руководством задачи — глупость, — заметил Брок. — Подобные мелочи меня не интересуют. Они вне моей компетенции. Перелягте на каталку, окажите любезность. Брок перебрался на поданные носилки, и те послушно поплыли вслед за доктором Чо. Стоило отпустить плечо Брока, как ощущение неправильности происходящего накрыло Стива с головой. Похоже, в новом веке у него появилась зависимость. Вряд ли полезная для здоровья, но тем не менее требующая удовлетворения. Несмотря на врожденное упрямство, Стив пошел следом — в ситуации следовало разобраться, пока все не зашло слишком далеко. Когда Броку сняли швы и начали ковырять уже и без того воспаленную рану, а Стив по-прежнему не чувствовал боли, стало понятно — уже поздно. Скорее всего, связь уже установлена. Ей хватило одной встречи, да что там, какая-то неведомая сила решила, что двум существам, даже не знакомым друг с другом, вместе будет лучше, чем врозь. И чем вместе с кем бы то ни было из ныне живущих. Это раздражало. Когда-то давно, с Баки, связь казалась лучшим, что с ними могло случиться, она была прочной и безусловной, она была частью их обоих, естественной, как дыхание. Здесь же Стиву будто влезли под кожу, добавив каких-то якобы полезных улучшений, "апгрейдов", как сейчас говорили, и рады этому все вокруг, кроме самого Стива. Он привык бы и так. Кое-как адаптировался к новому времени, научился жить с пустотой внутри, заботливо прикрыл бы панцирем пустую грудь, лишенную горячего, когда-то бившегося в ней сердца. Но тут Брок, поморщившись от очередной манипуляции, взглянул на него исподлобья, и Стив протянул ему руку, позволяя вцепиться в нее так, что кости захрустели. И забрал часть боли. Он не знал, как это вышло, но вдруг будто спроецировал неприятные ощущения на себя, и увидел, как Брок выдохнул, с облегчением прикрыв глаза. И прижался щекой к его руке. И когда над Броком развернули устрашающего вида установку, загудевшую, как электрический контур под напряжением, оказалось вполне естественным потребовать объяснений, вникнуть по мере сил в суть предстоящего процесса и получить заверения, что с его "драгоценным соулмейтом" ничего страшного не случится. Ситуация вокруг стремительно менялась, толкая его на зыбкую почву нежеланных отношений с чужим человеком, все вокруг будто поставили галочку напротив строки "Стив и Брок вместе навсегда" и воспринимали их как одно целое, медкарта и личное дело уже пестрели соответствующими пометками, а Стив замер посреди всего этого как олень в свете фар. Нужно было поговорить. Нужно было объяснить хотя бы Броку, как-то расставить точки над всеми нужными буквами, но не удавалось. Брок закрыл глаза, убаюканный снотворным, не выпустив, впрочем, руки Стива. Боль понемногу стихала, Стиву доставили удобное эргономическое кресло, в котором можно было лежать, не теряя из виду Брока. Доктор Чо проверила какие-то показания и вышла, а Стив остался. В эргономическом кресле, с рукой, зафиксированной чужой ладонью, и дырой в груди, которая никуда не делась — новое сердце не могло отрасти за два часа. Да Стив и не хотел новое. Брок будто подобрался с другой стороны, напал со спины, оттуда, откуда Стив не ждал, баюкая пустоту в груди, и тут же пронзил насквозь, нанизал на себя, как на вилы, и поднял вверх, лишив мерзлой, но привычной почвы под ногами. Нужно ему сказать. Броку. Что произошла ошибка и у них ничего не выйдет. Так бывало. Редко, но случалось, что соулмейты так никогда и не встречались, связь со временем слабела, пока не исчезала совсем. Или что враги, обнаружив связь друг с другом, так и оставались врагами, жили дальше, заводили другие отношения и жили. Не особо счастливо, не так полно, как могли бы, но жили. И Стив очень хотел жить. Один, раз уж нет в живых единственного человека, на которого он был согласен безо всяких условий. — Я рад, что ты нашелся, — хрипло произнес Брок, не открывая глаз. — И что ты — это... ну, ты. Понимаешь? Полжизни жду, иногда представлял себе, какой ты, а реальность, она, знаешь, все на свете превзошла. Ты охуенный. Лучшего я бы не выдумал при всем желании. Слова застряли в горле. Стив не привык бить тех, кто не может толком ответить, считал, что это делает его ничем не лучше тех, от кого он в свое время постоянно огребал в каждой подворотне. Брок был безоружен. Развернулся сразу изнанкой, розово-нежной и не прикрытой ничем особенным. Стив был у Брока первым, и виновных в этом не оказалось. — Как нога? — Ты знаешь, — Брок провел горячими пальцами по его запястью и ухмыльнулся в полутьме лаборатории. — Моя очередь спрашивать, как ты это сделал. Можно было спросить, уточнить что-то вроде "Сделал что?" или "О чем ты?", но чертова связь действовала, кидала от Стива к Броку все новые и новые нити, невидимые, но прочные, стягивая их в одно. А потому вопросы были не нужны — Стив знал, о чем говорит Брок. И Брок знал, что Стив знает. — Хотел, чтобы у тебя не болело, — ответил он. — Или болело меньше. — Сработало. Понимаешь, что это означает? — Что мы пара, хотя я вижу тебя второй раз в жизни, а так, чтобы действительно смотреть, а не скользнуть взглядом, сопоставляя лицо с фотографией из досье, — вообще в первый? — И это тоже, — Брок отпустил его руку и взглянул на Стива. В его глазах отражался голубоватый свет диодов установки, а потому их выражение можно было только угадать. — Но основной прикол в том, что ты реципиент. — Кто? — В твое время еще не было деления? Ты... получатель. Это объясняет, почему ты чувствовал меня, а я тебя нет. — Или, может, это потому, что я не ловил пули и не... — говорить этого не хотелось, и судя по ухмылке Брока, ставшей шире, и не надо было. — И не трахался. В свое оправдание могу сказать, что не подозревал о твоем существовании, пока ты меня не подхватил в коридоре. И меня будто током пробрало от макушки до пяток. "Пустышка". Вот как в прошлом веке называли таких, как Стив. С Баки это было незаметно. Тот был очень живым, подвижным, чувственным. В нем всего было будто через край: чувств, жажды жизни, любопытства, любвеобильности, жадности до удовольствий. И Стив брал от него все это, даже не осознавая, что оно не его. Баки не отделял его от себя, у них все было общим. И все это "общее" ушло вместе с Баки, пробив в груди брешь, и через нее выдуло те крохи чувств, которые там еще остались. На которых Стив, как на драгоценном топливе, жил до самой смерти. Как он думал — окончательной. — Пустышка, — вслух произнес Стив. — В наше время таких как я называли так. — Чушь, — фыркнул Брок. — В ваше время и соул-связь между двумя мужиками током "лечили". — В редких случаях, еще в нулевых-десятых. В двадцатых перестали, потому что бесполезно. — Откуда ты... — Я состоял в такой связи. Всю жизнь. С пяти лет и до... до зимы сорок пятого. Брок смотрел на него, будто не веря, а потом вцепился себе в волосы, так отчаянно блокируя ощущения, что они проступали на лице. — Вот как, — хрипло сказал он после неприлично долгой, мучительной для них обоих паузы. — Повторное установление редкость. Я гребаный счастливчик. — Скорее, я. — Какой тип? Ну, с ним. С первым. — Эмоциональный. — Пиздец, — Брок откинулся на подушку и закрыл локтем глаза. — Безусловная любовь. Ни единой тайны друг от друга. Будто голый, но не телом, а сердцем. — Отку... — Родители. Мать умерла на третий день после того, как погиб отец. Ей даже похоронку не надо было — она знала точно. До секунды. И что он о ней думал в последние мгновения — тоже. — Я тоже умер. Но меня достали и реанимировали. — Хреново, — Брок посмотрел на него снизу вверх и сложил руки на груди, как покойник. — Дождался я, ага? Сука, всю жизнь как обрезанный наполовину и... — Ни ты, ни я в этом не виноваты. — Я-то уж точно нет. Блядь, — он снова вцепился себе в волосы, но аппарат выбрал именно этот момент, чтобы, загудев, отключиться. Тут же в лабораторию вошла доктор Чо, зажгла яркий верхний свет, осмотрела абсолютно чистое бедро Брока, разве что кожа на месте раны была не тронутая загаром, и сказала: — Хорошо. Несколько тестов, и на сегодня свободны. Осмотр через три, десять и двадцать пять дней. Я внесу это в вашу медкарту. Капитан Роджерс, проследите. — Да, мэм. — Вам положен отпуск как партнерам с незакрепленной связью, так что временную частичную утрату работоспособности я в карте не отмечаю, за неделю должны полностью восстановиться. Тесты оказались простыми: приседания, проверка гибкости, МРТ с контрастом, чтобы проверить, как срослись сосуды, и через час они были свободны. — Ни разу еще мне не везло столько раз за один день, — заметил Брок, нажимая кнопку "Паркинг" на панели лифта. — Но и так по голове не давало тоже. — Послушай... — Нет, это ты послушай, — Брок, стоило закрыться дверям, оказался очень близко, ближе, чем любой другой человек в этом веке. — Поехали ко мне. Спокойно поговорим. Наедине, а не при камерах. Стив покосился на камеру под потолком и кивнул. Так действительно было лучше. Дом у Брока оказался большим и уютным — настоящая роскошь по меркам Стива, тем, из прошлого века, когда семья из пяти человек вполне могла ютиться в одной относительно небольшой комнате безо всяких удобств. А Брок жил один в доме на три спальни, с площадкой под барбекю и бассейном. — Располагайся, — куртки отправились на вешалку, и Брок, пройдя через просторную гостиную, открыл дверь на задний двор. — Там есть пледы. Стив не бывал в чужих домах в этом веке, только в квартире, которую ему так и не удалось почувствовать своей. У Брока было иначе. Стив понятия не имел, откуда у мужчины, не имеющего семьи, желание подбирать цвет пледов, натирать до блеска хромированные поверхности и покупать посуду, гармонирующую с интерьером. — Дизайнеры и приходящая прислуга, — прочел его мысли Брок. — Что-то сам делал, конечно, да и готовлю время от времени, но в остальном это комфортабельный гостиничный номер, бунгало с террасой, как в дорогом отеле Испании. Только без Испании. Он поставил перед Стивом кружку кофе, от которого терпко и пряно пахло специями, подвинул по стеклянной поверхности стола сахарницу и устроился напротив. — Я хочу с тобой всего, — сказал вдруг Брок. — Я выиграл миллион и согласен отдать половину "государству". Но вторую половину все равно хочу себе. Я понимаю, что целиком ты мне принадлежать не будешь, но что мое — то мое. Я костьми лягу. Стив его понимал, этого незнакомого человека, готового драться за свое со всеми на свете — Стив тоже когда-то был таким. Прошел пол-Европы, потому что Баки был жив, хотя в это никто не верил. Прислушивался внутри к тому ужасу, который тот излучал, и шел, упрямо шел на чертов завод ГИДРы, чтобы забрать то, что принадлежит ему. Ему одному. — Я… понимаю. — Уверен, что да. Но понимаешь не то. Тебе плохо, и мне плохо, но это разное "плохо". У тебя отняли, и ты знаешь, что с этим ничего нельзя сделать, а мне и не дали. И я стою как бездомный у окна кондитерской, в которую меня, может, и пустят, но скорее всего нет. А, Стив? — Я не готов, Брок. — Знаю. Но поставь себя на мое место. Я всю жизнь включен будто наполовину. Экран с битыми пикселями. С огромными темными участками, ощущающимися как бельмо на глазу. Я не стану делать вид, что вхожу в твое положение — я физически не способен жертвовать собой с уверенностью, что результата один хер не будет. — И ты согласен вот так? — отпив кофе, Стив посмотрел на Брока, пытаясь понять, что тот чувствует, подпитаться его жаждой, по привычке тянулся к чувствам, но тут было все наглухо от него заколочено. Сплошная стена. Ни единой эмоции. — Вот как? Скажи мне, согласен ли ты хоть на что-нибудь. Я не собираюсь набрасываться на тебя. Но я хочу взаимодействия. Мне оно нужно. Хоть какое-нибудь. Вместе сходить поесть. Провести совместные выходные, съездить куда-то. Хоть в Йеллоустон, хоть в Вегас. — И в результате? Чего ты от меня хочешь в итоге? Брок взглянул на него так тяжело, так голодно, что у Стива внутри похолодело, хотя себя-то он как раз считал устойчивым к таким вот проявлениям чужих эмоций. Его так задевали только недовольство или ревность Баки, и это как нельзя лучше говорило о том, что Брок — это серьезно. Это, скорее всего, навсегда. Надо было как-то приспособиться, принять новые правила игры, чтобы минимизировать ущерб, хотя бы для Брока, который не был ни в чем виноват. Но где найти на это моральные силы, Стив не знал. — В итоге, — с расстановкой ответил Брок, — я хочу отношений. Тебя в своей постели, в доме, в жизни. И себя в твоей. Но насильно тащить в койку, домогаться и насиловать не буду. — Меня сложно изнасиловать. — Морально тоже считается, знаешь? Могу сделать глаза кота из “Шрека”, прикинуться несчастным, надавить на жалость. Но это так же противно, как если бы я тебя облапал с головы до ног, как мне сейчас хочется. — Что за кот из “Шрека”? — чтобы хоть что-то сказать, спросил Стив. Разговор ему не нравился, но одновременно успокаивал, объяснял расстановку сил и намерения того, кто отчего-то считался теперь идеально Стиву подходящим. Брок фыркнул, разряжая обстановку, и подпер ладонью щеку, как-то почти весело рассматривая Стива. — Кот в сапогах, прекрасно владеющий шпагой, но при этом самое страшное его оружие — жалостливый взгляд. Знаешь, как напалм над джунглями — никто в итоге не выживает. Какие у тебя планы на вечер? У Стива не было планов. У него в этом веке никогда не было особых планов, кроме "прогуляться вечером, сходить в спортзал, вернуться в квартиру, принять душ, лечь спать". — У меня тренировка, — все-таки ответил он. — Пропустить можешь или с ума сойдешь, если завод не выработаешь? — Не сойду. — Хорошо. Тогда закажем пиццу и посмотрим “Шрека”. Тебе понравится — гарантирую. Стив уже открыл рот, чтобы отказаться, но понял, что просто хочет сбежать в спасительное одиночество, каждый вечер, каждую ночь разъедающее его изнутри, и промолчал. Брок, внимательно за ним наблюдавший, кивнул, верно расценив молчание, и достал телефон. — Я буду с морепродуктами и теплый салат. А ты? — Мне все равно, я не привередливый. Стоило, наверное, добавить, что ест он много, но отчего-то не хотелось. Баки не нужно было ничего объяснять, он все знал и так, а теперь Стив чувствовал себя солдатом, уже прошедшим минное поле, которого внезапно откинуло к началу. Заново. С Броком ему предстоит все это пройти заново. И не в детстве, когда все проще и каждый ребенок, не проявляющий агрессии, легко может стать твоим другом, и ты открыт миру, а мир тебе. А сейчас. В чужом времени. С чужим человеком. — Тогда каждой по одной, — решил Брок и набрал номер. Стив не успел его остановить. Или не захотел. Брок имел право делать свои собственные ошибки в своих первых отношениях. Этот процесс, наверное, может быть даже приятен, если отношения равнозначные и оба партнера в них заинтересованы. Шрек оказался мультяшным огром, по-своему интересным и харизматичным. Когда принцесса в результате не стала красавицей, а осталась прекрасной только для одного существа, Стив вдруг подумал, что, может, в этом и суть. Не обязательно становиться принцессой для принца, из кожи вон лезть, чтобы соответствовать. Можно просто найти равного. Может, отказавшись от чего-то и дав волю тому, что раньше было под запретом. И если Брок — его часть, то, возможно, он сам не совсем такой, каким привык себя считать. — У меня есть гостевая спальня, — зевнув, заметил Брок. На часах было девять вечера, Стив пригрелся в полумраке гостиной на огромном диване и, откровенно говоря, совершенно не хотел никуда ехать, но остаться означало дать надежду, заведомо согласиться на все, ничего не обдумав. Будто он перед вратами смерти, и Озирис может взвесить его сердце. Будто кто-то может сказать, как все будет и будет ли. — Я поеду домой. Спасибо за ужин. И за Шрека. — И за то, что не использую секретное оружие Кота? — И за это тоже, — Стив против воли улыбнулся, впервые за долгое-долгое время, но, поймав себя на этом, тут же посерьезнел. — Я тебя отвезу, — без вопросительной интонации сказал Брок и потянулся, не вставая с дивана, отчего футболка задралась, оголив красивый загорелый живот. — Вызову такси. Брок взглянул на него из-под ресниц, было видно, что ему хочется настоять на своем, но он сдерживается, потому что обещал не давить. — Вызывай. Ты и так терпел мое общество достаточно долгое время, не рискну настаивать. Минное поле оказалось подходящей аналогией, как ни крути. Лежа вечером в постели, Стив ловил едва ощутимые отголоски чужого возбуждения, которое Брок явно старался скрыть, и не мог понять, что чувствует. Прислушивался к себе, к Броку, пытаясь определить, один тот или нет, натыкаясь на слабую, будто стертую ревность, как на шип, проколовший защитные рукавицы, напоминал себе, что ревновать он не имеет права, но все равно не мог перестать. Все это шло будто фоном, стерто, и от того, что не было возможности хоть через ощущения заглянуть в спальню Брока, Стив крутился в постели, как на адской сковороде. Он бы дорого дал за то, чтобы этого всего не чувствовать. А потом вспоминал, как Брок специально занял противоположный угол огромного дивана, чтобы не оказаться в личной зоне, как комментировал мультфильм, ничуть не раздражающе, остроумно и в меру, как следил за тем, чтобы Стив ел сколько ему нужно, как подливал чай из большой прозрачной колбы, потому что от пива Стив отказался, и понимал, что так — лучше. Что в большом чужом мире есть один человек, для которого Стив ценен уже самим фактом своего существования. Поэтому он взял с тумбочки телефон и набрал номер Брока. — Если бы я остался, ты бы тоже это делал? — спросил, едва услышав хриплое "алло". — Особенности организма. Весь вечер смотреть на красивое — ни одна физиология не выдержит. Но мне показалось, я заблокировал. Как с болью. — Нет. — Нет? Ну, значит, я не особо хочу, чтобы у тебя "не болело". Наверное, это так и работает. — В обе стороны? — Воу-воу, хочешь… проверить? — В самый неподходящий для тебя момент. — М… у меня завтра стрельбы с десяти до половины двенадцатого, — Брок дышал ровно, но по ощущениям было понятно, что он… продолжает. Трогает себя. И что скорее всего это происходит в одиночестве. — Можешь мне отомстить. — Посмотрим. Такое общение выбивало из колеи. Стив барахтался в нем, как в воде, когда плавать не умеешь, но знаешь, что дно где-то в пределах досягаемости, и никак не можешь до него дотянуться. И раз за разом лицо оказывается под водой. Стив не мог провести границу, отделить Брока от себя, потому что чувствовал, как тот ласкает себя, думая при этом о нем, вдохновленный им, и держать дистанцию стало очень сложно. — Я раньше думал, — хрипло выдохнул Брок, — какой ты. Представлял тысячу раз. И в тысячу же раз ты оказался лучше. Стив не мог объяснить даже себе, почему не спешит класть трубку, почему позволяет этому всему засосать себя, утянуть на дно, где нет возможности ни трезво мыслить, ни сделать вид, что ничего не было. Что Броку удалось скрыть от него ощущения движущейся по члену руки, тепла, зарождающегося где-то в животе, прикосновений к чувствительным соскам. В момент, когда Брок кончил, выдохнув что-то неразборчиво-матерное, Стив нажал отбой, чувствуя, как дрожат руки. Сел на постели, пытаясь унять возбуждение. Сердце колотилось в груди как сумасшедшее, будто Стив подсмотрел что-то не предназначенное для его глаз, настолько интимное, что нет сил взглянуть в зеркало из-за гремучей смеси вины и возбуждения, наверняка отразившихся на лице. Он принял холодный душ, надеясь, что Брок в полной мере разделил с ним все оттенки ощущений, и наконец заснул. И в кои-то веки спал без кошмаров. *** Они стали видеться. Стив никогда не был в периоде отношений, когда все только начинается, впереди и первые прикосновения, и милые мелочи, и постепенное прорастание друг в друга. В их с Баки время было не принято проявлять чувства на людях, даже смотреть друг на друга прямо двум мужчинам, пусть и соулмейтам, было неприлично. Брок же не был обременен лишними представлениями о правилах приличия, а потому носил ему кофе, звал вечером где-то посидеть или в кино, тащил на тренировки, знакомил с ребятами из группы, но при этом не прикасался лишний раз, не лез в личную зону, не афишировал их связь. А еще — не закрывался. Стив знал, как колотится его сердце при кардионагрузках и как болят мышцы при работе с железом. Чувствовал каждый удар в спарринге и привыкал, привыкал, привыкал к этой раздвоенности. Не душевной, как с Баки, а к вот такой, телесной, когда общим ощущалось не восхищение длинными ногами певички из ближайшего кабаре, а утренняя эрекция. Брок был на периферии, все время рядом и в то же время — отдельно. Стив чувствовал его постоянно, днем и ночью, учась угадывать настроение по самочувствию. Не слышать эмоций было странно. Почти так же странно, как знать о чужом голоде или головной боли. Еще непривычнее было нести бутерброд или таблетку, чтобы облегчить страдания. В том числе и себе. Так знаки внимания вдруг стали обоюдным делом. Незаметно и будто исподволь Брок включал Стива в свою жизнь, втягивал в водоворот, в котором без устали крутился сам, тормошил, вытаскивал "в люди" и ждал, ждал, ждал чего-то, терпеливо и будто привычно. Как, похоже, прождал всю первую половину жизни. Стив ощущал себя бракованным пазлом, который планировался как угловой, с трех сторон гладкий и только с одной — с идеальной выемкой под ответную часть, составляющую с ним общую картинку. Теперь же в нем будто прорезали паз с другой стороны, всю жизнь казавшейся идеально гладкой. В груди все так же не было сердца, но тело полнилось желаниями, сначала будто чужими, навязанными извне, а теперь прижившимися внутри, пустившими корни. Брок будто заразил его любовью к вкусной еде, тяжелым тренировкам и чувственному удовольствию по вечерам. И все это, чужие ощущения, привычки легко прижились в нем, оправдывая реципиентный тип партнерства в паре. Он был пустышкой. Всегда. Но если с Баки это не имело значения, то с Броком его будто наполнили разом и до краев, и это ощущалось контрастно, ярко. Это зачастую было слишком. Это было навсегда. — Мы летим в Колорадо, — сообщил Брок как-то вечером, принеся кофе. Стив как раз нашел личное дело Пегги и обнаружил, что она жива. Он крутил эту мысль так и эдак, перебирал сухие факты ее биографии и не чувствовал ничего, кроме удивления, что вот с этой легендарной женщиной они когда-то были знакомы. Даже танцевали. Что именно она нашла простые слова, после того как Стив остался один, и дала ему силы довести дело до конца, прежде чем последовать за Баки. Стоило ли напоминать о себе? Стоило ли встречаться теперь, когда между ними семь десятков лет, прошедших для Стива как один миг? — Мы? — переспросил Стив, отпивая кофе. — Ты и я. Это так и называется, даже если не подразумевает под собой всякие там "долго и счастливо" и прочие стереотипы соул-связи. — Выглядишь уставшим, — Стив взглянул на Брока, на тени под глазами и чуть опущенные плечи. — И ощущаешься так же. — А ты ощущаешься как сплошная стена, — ответил вдруг Брок и, присев на край стола, прикрыл глаза. — Ни единой щели. Ни течи, ни сквозняка. Монолит. Не устаешь? — Устаю? Стив никогда не задавался вопросом, как ощущается сам. Баки знал его как облупленного, и ему не нужно было прислушиваться к эмоциям, чтобы понять, что происходит. Он говорил, что Стив как открытая книга, любой дурак поймет, что он чувствует, потому что он не дает себе труда это скрывать. С Броком… наверное, ему просто не было особо интересно, что чувствует Брок, находясь на том конце связи. — Держать в себе. — Я не закрываюсь специально, — ответил Стив, уверенный, что говорит правду. — Да ладно. То есть ты робот? Вообще ничего не чувствуешь? Ни усталости, ни боли, ни голода, ни удовольствия? — Я модификант, — подумав, ответил Стив. — Все вышеперечисленное не доставляет мне особых неудобств. Брок вдруг взял со стола флажок-булавку и всадил Стиву в тыльную сторону ладони. Можно было отследить его движение, помешать, перехватить руку, но не хотелось. Укол иглы был слабым, выступила капля крови, и прокол моментально затянулся. — Ну что? — с любопытством спросил Стив. — Глухо, — ответил Брок, рассматривая свою руку. — Вообще ничего. Как думаешь, это потому, что я тебе нахрен не сдался? Стиву вдруг стало больно. Внутри. Как не было давно. Казалось бы, какое ему дело до едва знакомого, чужого человека рядом? Но его переживания вдруг отдались внутри болезненным эхом, и с непривычки Стиву не сразу удалось разобрать, его это чувства или он опять зеркалит. — Брок. — С ума по тебе... — В Аспене открылся сезон, — перебил его Стив, пока они не сделали друг другу еще больнее. — Конец ноября, говорят, там уже вполне прилично. Снег. Брок взглянул на него пристально, глаза в глаза, а потом невесомо, едва ощутимо обвел пальцами скулу. — В Колорадо. У нас трое суток, а потом меня ушлют на несколько недель. — Куда? Фьюри мне не… — А должен был? Думаешь, он прямо все тебе выкладывает? — Нет, — Стив, поколебавшись, положил ладонь на колено Брока и чуть сжал его. — Но он знает, кто ты, и по закону… — По закону о секретных операциях никто второй половине сообщать не обязан. — Гражданской "второй половине" — нет. — Ты официально гражданский. И прежде чем бежать писать заявление о приеме в ЩИТ, подумай, не этого ли от тебя хотят. Стив взглянул на Брока иначе, без призмы ощущений, просто как на человека, способного трезво мыслить, а не только желать. — Колорадо, — напомнил Стив. — И "мы". Брок прищурился и достал из кармана пачку сигарет. — Ты трогаешь меня из любопытства, из любви к искусству или?.. — Или, — ответил Стив, не дождавшись новых вариантов. — Много разных других "или". Что это за марка? — “Даннеманн”. Брок показал ему коричневую пачку и выбил из нее сразу две тонких коричневых сигариллы. От них так одуряюще пахло, что Стив взял одну, провел ею под носом и вопросительно взглянул на Брока. Тот, хмыкнув, чиркнул зажигалкой. — В мое время они были без фильтра и считались предметом роскоши, — заметил Стив, затянувшись. Вспомнился вдруг Говард, перекатывавший сигариллу из одного угла рта в другой и одновременно что-то мастеривший. — А как сейчас? — А сейчас они роскошь не из-за высокой цены, а из-за космических штрафов за курение в неположенных местах. А не положено почти везде. Уверен, тут тоже есть датчик дыма. — Мне выделили этот кабинет, так что и штраф, если что, платить мне. — Архивные документы стоят еще дороже, — Брок, облизав два пальца, все-таки загасил его сигариллу и навис сверху, уперевшись в подлокотники кресла Стива. — Так что? Один номер или два? — Один. — Уверен? — Если я не уверен, то предпочту выждать и промолчать. Брок опустил голову и потянул носом у самой шеи, не касаясь, но находясь при этом так близко, что Стив ощущал жар его тела, его запах, видел, как бьется жилка на виске. — Хочу вцепиться в тебя зубами. Прямо в белую шею, в этот ебаный мрамор твоих сисек. И все время будто в грязных берцах по персидскому ковру. Я приземленное животное, а ты… — А я идеально тебе подхожу. Должен подходить. — Никому ты, нахрен, ничего не должен, слышишь? И не верь тем, кто скажет иначе. Вжать его лицом в шею оказалось просто. И к захлестнувшему с головой возбуждению Стив оказался почти готов. Почти, потому что на расстоянии, когда они с Броком не касались друг друга, оно ощущалось иначе. Приглушенно, смазанно и будто не всерьез. Словно можно было при желании сделать вид, что этого не было. Но теперь Брок горячо выдыхал в шею, Стив чувствовал жесткость его волос под ладонью и плавился изнутри. Ни разу в жизни он не ощущал такой гремучей смеси возбуждения, голода и ожидания. Он хотел, чтобы Брок коснулся его, и вместе с тем — чтобы как можно дольше этого не делал. На языке остался терпкий вкус табака, пахло им и Броком, горячей солью его тела, парфюмом, кожей тонко выделанной куртки, металлом и еще чем-то, не поддающимся описанию. После смерти Баки Стив будто ослеп. Большой и яркий мир ушел в глубокую тень его личной потери. Здесь же, рядом с Броком, он все еще был слеп, но оставшиеся чувства обострились до предела. Это не вернуло миру прежнюю яркость. Стив лишь перестал ощущать себя инвалидом. Он по-прежнему тянулся к эмоциям и по-прежнему натыкался на пустоту. Но он учился воспринимать действительность иначе. Медленно и без особого удовольствия, но шел вперед. На ощупь. Но теперь чувствуя в руке горячую ладонь Брока. У Брока горчили губы. Стив попытался представить, как он курил, обдумывая, что скажет, как пригласит и как отреагирует на вероятный — более чем вероятный — отказ провести уик-энд вместе, и оборвал эти мысли. Так быть не должно, но отчего-то иначе все не выходило. Брок со стонами вылизывал его рот, но Стив не мог замкнуться на нем одном, на их обоюдном возбуждении: в груди тянуло, не хватало эмпатии, чувств партнера, а не только ощущений. — Еще чуть-чуть, — Брок снова прижался губами к губам, почти рыча от попыток сдержаться. — Еще… Не здесь. "Здесь", конечно, не подходило, но Стив понятия не имел, как выбраться из засасывающей воронки своего и чужого желания получить все здесь и сейчас. Вот как оно работало. Они с Броком будто стали сообщающимися сосудами, обменивающимися жидким огнем, текущим по венам, и так легко было отдаться этому потоку, поддаться слабости. Брок прикусил сначала нижнюю губу, а потом шею, и у Стива свело все тело от желания выгнуться навстречу, стянуть мешающую одежду и почувствовать Брока. Провести ладонями по спине, убедиться, что кожа у него гладкая и теплая, что он живой, настоящий и — боже мой — принадлежит ему по закону более древнему, чем все действующие ныне. И пусть еще два месяца назад Стив представить себе не мог, что поддастся, но сейчас мысль о близости с Броком не вызывала отторжения. Может, чувство вины и сожаления настигнут его после, но сейчас хотелось удовольствия. Поэтому он, едва не скинув со стола ящик с документами, прижал Брока к себе и стянул с него куртку. Провел руками по предплечьям против роста волосков до самых рукавов футболки и вниз, продолжая отвечать на поцелуй, а потом просто приподнял Брока за ягодицы и усадил на себя сверху. Даже не подумав, что тот может не так это расценить. Баки никогда не делал трагедии из того, что Стив стал сильнее. Что он может вот так поднять тяжелого взрослого мужчину и усадить на колени, как сговорчивую официантку в кабаре. Брок же к такому был не готов, а потому напрягся, пытаясь поймать равновесие. Стив тут же убрал руки. — Прости. — Черт, — Брок уселся на нем удобнее и ухмыльнулся. — Неожиданно. — В этом… трудность. В том, что границы… — Их нет. Брок сказал это уверенно, и Стив, будто желая проверить, медленно вытянул его футболку из-под ремня и коснулся ладонью живота. Брок закрыл глаза, так крепко стиснув челюсти, что ощущение ноющих зубов передалось по связи, и Стив снова его поцеловал. Брок старался не давать волю рукам, только отвечал на поцелуи, а Стива захлестывало силой их обоюдного возбуждения. Наверное, нужно было перебраться в более удобное место, например, домой к одному из них, но у Стива не нашлось сил убрать руки, перестать касаться теплой кожи и пить чужое возбуждение, переплавляя его в свое, и, увеличив накал, возвращать Броку. — Можно, — разрешил он, заметив, что тот сжимает руками спинку кресла, стараясь не касаться его. — Мне казалось, это… Брок расстегнул на нем брюки, со стоном провел губами от плеча до уха, чуть царапая щетиной, и сжал член через белье, жарко, тяжело дыша в шею, а потом оттолкнул кресло от стола и сполз на пол. Под взглядом его жарких глаз было легко забыть о смущении, о том, что кроме Баки никто никогда не прикасался к Стиву так. Дверь закрыта, кабинет находится в тупике вдали от основных коридоров, а губы Брока такие мягкие, темные от прилившей крови, что отдаться ощущениям, своим и чужим, оказалось легко. У Стива не нашлось бы слов, чтобы описать то, что происходило между ними. Стоило Броку коснуться губами живота, провести языком над резинкой белья, как Стива выгнуло от желания, он инстинктивно шире расставил ноги и прислушался к себе, к Броку, к их общему возбуждению, и от этой общности, от того, что сумасшествие оказалось одним на двоих, его вело, как никогда. Когда прохладный воздух коснулся члена, Стив инстинктивно попытался свести колени, сжал ими Брока и тут же отпустил, провел рукой по его волосам, неприятно жестким от средств укладки, и тут же почувствовал прикосновение губ к члену. Господи, Стив ощущал себя как провод, с которого содрали изоляцию, и теперь его коротило от любого прикосновения, от малейшего воздействия. Брок просто дышал на головку, касался губами и языком, а Стив сжимал челюсти, чтобы не закричать в голос. Руки свело от усилий удержаться, не сделать больно, не надавить, а потому он убрал их, сжал спинку кресла и уткнулся лицом в плечо, глуша стоны. Брок медленно насадился горячим влажным ртом, пропустив член так глубоко, что, казалось, Стив чувствовал, как сжимается его горло там, изнутри. Хотелось двинуть бедрами, загоняя еще глубже, и крохи, оставшиеся от выдержки, ушли на то, чтобы все-таки от этого удержаться. Он горел. Они оба. Подаваясь навстречу жадным движениям Брока, Стив чувствовал, что слепнет и глохнет, а остальной мир гаснет, переставая даже фоново его интересовать, знал, что Брок ласкает себя, грубо и привычно, стараясь попадать в такт, и что их стоны наверняка слышны в коридоре, но не мог, не хотел остановиться. Наверное, если бы сейчас дверь открылась, впуская посторонних, они не смогли бы оторваться друг от друга, перестать. Ни разу в жизни физические ощущения от близости не захватывали Стива без остатка, не забивали собой остальные, не лишали способности соображать, но удовольствие было таким острым, таким абсолютным, концентрированным и полным, что оргазм ощущался как смерть. Как тотальное натяжение всех жил, всех внутренних струн, как оглушающий органный аккорд. Когда Стив наконец смог разжать руки, чудом не вырвав куски обивки кресла, Брок так и сидел на полу, прикрыв глаза и уложив голову ему на бедро. Нагота, еще минуту назад не мешавшая, а, наоборот, распалявшая, сейчас вызывала чувство на грани стыда. Хотелось прикрыться, не обсуждая произошедшее, как-то избежать неловкости. — Не напрягайся, — хрипло посоветовал Брок и поцеловал его в бедро, не открывая глаз. — Я сейчас соскребу себя с пола и повезу тебя обедать. Просто обедать, без кольца в шампанском и прочей мути. — Думаю, — Стив осторожно подтянул белье, стараясь не очень побеспокоить медленно приходящего в себя Брока, — что ехать нам никуда не нужно. Брок открыл глаза и взглянул на него снизу вверх, смешно собрав складками кожу на лбу. — Чего? — Ну, — Стив ухмыльнулся, как когда-то очень давно, когда еще мог показывать себя настоящего кому-то кроме Баки, — считаю, лететь за тысячу миль, чтобы заняться тем, чем мы, похоже, собираемся заниматься все выходные, — нецелесообразно. Брок облизал губы, безуспешно попытался согнать с лица удивление и осторожно спросил: — А мы собираемся? — Если ты продолжишь так сидеть, то да и, может быть, прямо сейчас. Брок снова поцеловал его в бедро, а потом потянулся вверх, к губам, и Стив поцеловал его — длинно, нежно и благодарно. Этот человек принадлежал ему. Черт его знает, как так случилось, зачем и как будет в итоге, но Брок был его. Не так, как Баки — как Баки никто и не смог бы, никогда, — пусть иначе, но они были связаны, сделаны из одного куска. И пусть в груди по-прежнему пусто, Брок в этом не виноват. — Отменяю бронь отеля, звоню в ресторан на углу. Брок еще раз лизнул Стива в губы и, приведя в порядок одежду, поднялся. Поправил волосы, и Стив бы подумал, что ему тоже неловко, если бы это был кто угодно другой. — Звучит как план, — Стив удержал потянувшегося к телефону Брока за запястье и попросил: — Не жди от меня всего и сразу, хорошо? Я буду стараться, но… — Не надо, — Брок снова его поцеловал и все-таки взял со стола телефон. — Не напрягайся. У нас связь. Это значит, что мы подходим друг другу лучше всех остальных. Со всеми щербинками, вмятинами и неровностями. Поэтому не надо ничего специально подгонять. Пусть идет как идет, главное, чтобы шло. Окей? — Окей, — повторил за ним Стив. — Я ем очень много, так что… — Ладно, — легко согласился Брок и, прижав голову Стива к своей груди, быстро набрал номер. — Алло, "Гриль Хауз"? Как у вас с местами? Прямо на сейчас. Окей. Брок, столик на двоих, где-нибудь подальше от входа и панорамных окон. Окей, едем. Минут пятнадцать. Добро. Поехали, поедим, а там решим, — сказал он уже Стиву. И было так спокойно слышать стук его сердца и ни о чем не думать. — Давай, потом отдохнешь от меня недельку, а может, и больше. — Меня проблематично загонять до усталости, — ответил Стив. — Заодно и проверим. Брок на мгновение крепко прижал его к себе и, кажется, даже коснулся губами волос, а потом отступил, заправил футболку и ухмыльнулся. После того, как сыворотка необратимо изменила его тело, Стив не любил есть при посторонних. Он вырос во времена, когда еда ценилась и тяжело работающим мужчинам (к которым Стив по состоянию здоровья не относился) полагались лучшие куски. Потом, в армии, когда о высоком метаболизме его нового тела стало известно, он получал дополнительный паек, но те две недели, когда на это еще не обратили внимание, он запомнил как самые голодные в своей жизни. С Броком оказалось просто. Стоило посмотреть на его губы, все еще немного припухшие от того, чем они занимались, и стало вдруг все равно, как будет выглядеть та гора еды, которую он заказал. Он подпустил к себе другого человека достаточно близко, чтобы спустить ему в рот, и отыграть уже не выйдет. Да и надо ли? — Теплый салат с морепродуктами тут отличный, — одобрил Брок, когда Стив закончил перечислять блюда заказа. — У тебя холодильник, наверное, просто гигантских размеров. — Нет, — Стив пригубил принесенное пиво и обдумал ответ. — Я не умею готовить то, что мне нравится. А то, что умею — не хочу есть. Не люблю ни бобы, ни суп с чечевицей. — Есть кулинарные каналы, там на пальцах показывают, что за чем. — Я очень… неприспособленный к таким вещам. Да и не люблю. Мне легче пробежать сто миль, чем соорудить на кухне что-то сложнее бутерброда. Ну или яичницы. — В этом времени есть доставка, которая зачастую обходится дешевле, чем личные эксперименты, особенно неудачные. — Мне предложили вернуться к полевой работе, — сказал вдруг Стив. Он не собирался это обсуждать, да ему и не с кем было. Похоже, до сегодняшнего дня. — Агентом? — Нет. Не совсем. В особый отряд, решающий глобальные проблемы. — Для особых парней? — Брок изогнул бровь и, завидев официанта, потер руки. — И много у Одноглазого таких, как ты? — Пока не знаю, все на стадии предварительного согласования. Но, возможно, скоро нам придется работать вместе. Директор Фьюри считает, что меня можно будет задействовать в некоторых миссиях ЩИТа, когда я немного… освоюсь. — А сам ты как считаешь? — по лицу Брока было не понять, как он относится к такой перспективе. — А сам я больше ничего не умею. Я осознанно выбрал это и, откровенно говоря, ни разу… почти ни разу не пожалел. Баки. Он потерял Баки. Потому что выбрал быть Капитаном Америкой и потащил его за собой. И даже уйти за ним не удалось. Теперь то же самое может произойти с Броком. При их роде занятий — легко. — Так куда тебя отсылают? — спросил Стив. — Да хрен знает, сказали на неделю, может, дней на десять. Глядишь, к Рождеству вернусь, — Брок ухмыльнулся, но глаза у него остались серьезными. — Так что ничего не планируй, будем пить глинтвейн и дарить подарки. — Посмотрю свое расписание, — в тон ему ответил Стив. — Но Рождество — это важно. — Семейный праздник. Семья. Брок теперь его семья. Как так вышло? — У тебя есть родные? Брок ответил не сразу. Поморщился, как от зубной боли, но Стив не жалел, что затронул неприятную для него тему. — Есть, но у нас все сложно. Они не одобряют мою профессию, а я — много чего другого, что они чудят. Про родителей ты знаешь. Да. Мать пережила отца на три дня. — У меня нет никого, — сказал Стив, глядя в дальнее окно. Погода портилась, кажется, собирался дождь. — И с этим уже ничего нельзя сделать. — Можно, — Брок, отложив приборы, опустил ладонь Стиву на колено и чуть сжал — жест вышел неприлично интимным, но, кажется, ни окружающих, ни самого Брока это не обеспокоило. — И я сделаю. Если ты мне позволишь. Стив с трудом перевел взгляд на него, снова ощущая себя слепым без возможности окунуться в чужие эмоции и понять во всех тонкостях и со всеми оттенками, что чувствует Брок. — Это неизбежно, — ответил он. — Соул-связь — не просто выдумка или что-то не доказанное. Это закон нашей реальности. Я верю, что теперь — ты лучшее для меня. Мой человек. И то, что я оказался сломан — не твоя вина, а наша общая проблема. Обещаю тебе, что со своей стороны сделаю все, чтобы ее решить. Никто не заслуживает, чтобы ожидание счастья закончилось так. Кем-то вроде меня. — Стив, — Брок редко называл его по имени, но всякий раз, когда это происходило, у Стива в животе возникало щекотное ощущение, как при прыжке с высоты. — Ты выжил. Может быть — ну вдруг? — именно для меня. Потому что я вот такой охуенный не сумел родиться раньше. Проебал начало. Позволил случиться тому, что с тобой случилось. С вами обоими. Но теперь у тебя есть я, и у нас будет охуенное Рождество, обещаю. Отодвинувшись, он достал телефон и совсем другим тоном спросил: — Как насчет большой железной дороги? Такой, знаешь, с вагонами, домиками и пультом. Как в рекламе. — Если хочешь, — ответил Стив. В голове теснилась тысяча мыслей разом, и о красных вагончиках из рекламы он думал в последнюю очередь. — Когда вернешься — обсудим. — В том, что я вернусь, даже не сомневайся, — Брок вернул салфетку на колени и отломил от порционного хлеба приличный такой кусок. — Ешь, теплый салат не зря так называют, холодным он гораздо хуже на вкус. О сложном они больше не говорили. Брок улыбался, открыто любовался им, шутил, рассказывал обо всякой ерунде, и тянул, тянул, тянул Стива на себя, к себе, к теплу. К жизни? — Ты закончил на сегодня? — спросил Брок за десертом. Ел он мало, особенно по сравнению со Стивом, но чизкейк явно смаковал — наверняка редко мог себе позволить такую роскошь. — У меня отгулы до понедельника, хочу успеть… Ну, знаешь, — он запустил пальцы в волосы и улыбнулся одними глазами, как показалось Стиву — чуть смущенно. — Успеть. Хоть что-нибудь. С тобой. Очень хочу. — Куда ты отправляешься? — откинувшись на спинку стула, снова спросил Стив. — Не могу сказать. Вот станешь моим начальством, будешь знать. — Я же все равно почувствую. — Это если будет что-то ну, знаешь… интересное. Такое, что я не смогу блокировать. — Я узнаю. — Давай о другом. О хорошем. Дерьма на работе хватает. Например, какую музыку любишь? — Джаз. — А из современного? Может, рок, не новый, семидесятые-восьмидесятые? — Еще не… Я еще не слушал. Не все. — Все и невозможно, поверь. Поищу для тебя на виниле. — На виниле? — Пластинки, — Брок улыбнулся и подмигнул. — Звучание — не сравнить. Он правда старался. Брок. Без навязчивости, не вызывая неловкости. Он просто использовал сомнительный шанс обрести счастье. Пытался. — Поехали к тебе, — Стив облизал ложку от крема и допил кофе. — Дашь… послушать то, что нравится тебе. — Или просто дам тебе. — Или я тебе. — Воу, — Брок растер ладонями лицо и рассмеялся. — Я не… — Что-то читал обо мне? И как? Соответствую? — Не-а. Нихрена общего. И это, знаешь… Это круто. — Круто, — повторил за ним Стив, доставая бумажник. — Думаю, время покажет, круто или нет. Будет трудно, Брок. Я трудный. Всегда был, и, думаю, сейчас это усугубилось. — Да я тоже, знаешь ли, далек от идеала терпения и покладистости. Но притягиваются, походу, не только противоположности, а? Он вложил в книжку счета свою долю и отправил в рот последний кусок чизкейка. Стив на мгновение замер, наблюдая, как розовый язык прошелся по губам, как потяжелел взгляд Брока, и почувствовал, как воздух вокруг накаляется, и он дышит, дышит им и разлитым в нем возбуждением. Как все повторяется. И будет повторяться, пока Брок рядом. Они вышли из ресторана под мелкие пока брызги нудного дождя, и Стив впервые со смерти Баки почувствовал, что погода не влияет на настроение, просто потому, что человек, идущий рядом, искупает если не все несовершенство мира, то его большую часть. Просто фактом своего существования. Что с ним рядом и дышится легче, и мир не ощущается банкой с пауками. — Ко мне, — без вопросительной интонации произнес Брок, садясь за руль, а потом погладил ногу Стива от колена до паха, чувственно и медленно, обещая все и сразу. — Погнали. Стив не запомнил, как они добрались, потому что, прикрыв глаза, прислушивался к Броку, к тому, как теплеет у него внизу живота, но в полноценное возбуждение пока не переходит, балансирует на грани. Он чувствовал, что Брок смотрит на него, но глаз не открывал — ему начинало нравиться это новое восприятие мира, будто на ощупь. Когда то, что не видишь глазами, можно дорисовать мысленно. Например, что за физическим желанием когда-нибудь найдется что-то большее. А пока пусть будет как есть. Спальня у Брока оказалась большой, угловой, с выходом на полукруглый балкон. Все это Стив отметил чисто автоматически, потому что был слишком занят попытками стянуть с Брока тесную футболку, не разорвав ее при этом по шву. Его тело в руках казалось экзотическим плодом — гладким, будто нагретым тропическим солнцем. Наверняка потрясающим на вкус. Брок целовал совсем иначе, и отчего-то от этого было легче: ни малейшей возможности забыть, где он и с кем. Даже с закрытыми глазами. Чужие ощущения били по нервам, Брок был словно наполненный огнем сосуд, который почти больно держать в руках, Стив чувствовал каждое биение его сердца, каждый виток возбуждения. Стиву казалось, что они резонируют, усиливая желание друг друга, а может, так и было. Сам он точно попал под чужую сенсорику, как под тяжелый грузовик, и его будто переехало, не смертельно, но размазало чужой чувственностью. Было так просто отключиться от остального мира и в то же время так сложно не объединить себя с другим, не рухнуть в него, как когда-то в Баки. Наверное, он сдался в тот момент, когда Брок целовал его шею. Нетерпеливо, горячо, обдавая влажным дыханием. И от того, какое слепое, жадное благоговение было написано на его лице, у Стива внутри вдруг пропал упор, на который он бессознательно становился, пытаясь любой ценой и способом сохранить хоть какую-то автономность. Он закрывался от Брока и, наверное, делал ему больно. А больно должно было быть только Стиву. Господи, это было так хорошо — отпустить поводья и выгнуться навстречу, крепче прижимая к себе того, кто, скорее всего, не станет смыслом жизни, но уж точно отвоюет себе добрую ее часть. И отдаст взамен равноценно — все, что имеет. Своему первому — своему Баки — Стив тоже отдал себя без остатка. Так это и работало — быть ради другого. Ставить его выше всего и выше всех. — Говори, — хрипло попросил Брок и прикусил Стиву шею, зализал укус и прихватил ставшую чувствительной кожу губами. — Если я слишком настаиваю. Может, ты хочешь… — Держаться за руки до самой свадьбы? — Стив, ухватив его за волосы, оттянул голову так, чтобы было удобнее целовать. — Ты что-то не то обо мне читал. — Мне насрать, что там написано. Важнее, чего ты хочешь теперь. Со мной. — Всего, — схватив за твердую ягодицу, Стив прижал Брока к себе, давая почувствовать возбуждение. — Я хочу всего. Надеюсь, у тебя есть… все необходимое, потому что я не разбираюсь в современных средствах. — Есть, — взгляд Брока поплыл, глаза, казалось, потемнели еще больше, он со стоном вжался бедрами сильнее, а потом стянул со Стива штаны, и так державшиеся на честном слове. — У меня теперь есть все, что нужно. Включая идеального партнера по прикладной… любви. Стив, усмехнувшись, ответил на поцелуй и, выступив из штанов, дал толкнуть себя на кровать. Под тяжелым жарким взглядом спешно раздевающегося любовника, с торчащим из белья членом, было неловко. И душно. И хорошо. Стив провел ладонью от шеи до живота, отгоняя воспоминания о прикосновениях совсем других рук, и подхватил опустившегося сверху Брока. — Пожелания? — спросил тот, потеревшись щетиной о шею. — Пока я еще соображаю. — Ты — меня, — ответил Стив. У них с Баки никогда не возникали такие вопросы просто потому, что им обоим реально было все равно, кто сверху — они проживали близость сердцем, резонировали эмоционально так, что при желании могли бы вообще друг к другу не прикасаться и получить удовольствие. Брок же перестраховывался, будто взял не свое, и это ощущалось неправильно, несправедливо по отношению к нему. — Я хочу этого, видишь? — Стив приложил его руку к паху, прижал ее так крепко, что под веками вспыхнули разноцветные искры. — Хочу этого с тобой. Ты мой. А я теперь принадлежу тебе. Такой, какой есть. Брок обрушился на него, как лавина. Стив захлебывался в его и своих ощущениях, почти перестав понимать, где чьи, просто завернулся в них с головы до ног, отодвинув весь остальной мир даже не на второй и не на третий план, а в тень, в никуда. Когда Брок, давясь стонами и прижимаясь к бедру горячими губами, растягивал его, Стиву казалось, он горит. Медленно, но неизбежно переходит в иное состояние, навсегда меняется для другого человека. Внутри все плавилось от жажды близости, от желания принадлежать, обрести точку опоры и если не смысл, то хотя бы подобие цели. И жить. Пусть с холодом в груди, но без соблазна лечь и больше не подниматься, пока бесконечная бессмысленная жизнь не прекратится сама по себе. Жить было не для кого. Наверное, дело было все-таки в этом. Проникновение ощущалось как слияние. Медленное перемешивание двух тугоплавких металлов для создания нового сплава. С них обоих будто содрали защитную оболочку, и та разрослась, превратившись в кокон, сжалась со всех сторон, прижимая их друг к другу. Правому запястью вдруг стало щекотно, но в это мгновение Брок застонал, вжавшись лицом в плечо Стива, входя глубже, и Стив рванулся ему навстречу, принимая. Чувствуя, что теперь это навсегда. Что бы ни случилось, как бы они ни ссорились, они всегда будут друг у друга. Брок простонал что-то совершенно неприличное, замер на нем, над ним, заполнил изнутри, и Стив почувствовал это: тысячи невидимых нитей, сшивающих их в одно. В груди стало тесно, по венам прокатился жар. Он сжал плечи Брока и нашел губами его губы. Удовольствие ощущалось как глоток воздуха, как новое рождение. Будто все-таки вынырнул с чудовищной глубины, когда легкие уже горели, и теперь дышишь, дышишь благословенным кислородом, раскинувшись на поверхности воды, подставляя лицо жаркому солнцу. И тот, кто так же тяжело дышит рядом, — тоже ты. — Если это не то самое, которое на букву "л", то я ничерта не понимаю в жизни, — хрипло сказал Брок. — И если это каждый раз так, то хорошо, что я не встретил тебя в двадцать, потому что все остальное пошло бы побоку. Это не отношения, не любовь даже. Это и есть жизнь. Стив провел ладонью по влажной спине Брока, все еще чувствуя его в себе, млея под его приятной тяжестью, и знал, что не сможет произнести ни слова. Он не умел о таком. — У тебя колено ноет, — вместо того, что от него ждали, сказал Стив. — А у тебя задница, — не смолчал Брок и навис над ним, приподнявшись на руках. — Ты открылся, знаешь? — Я читал... — начал Стив, но потом погладил его по шершавой от щетины скуле и закончил совсем не так, как собирался: — Какая, к черту, разница, как у других. В конце концов, телесный контакт при нашем виде связи решает многие проблемы. А человечество не придумало еще ничего более телесного, чем секс. Так что да, — он показал Броку тонкую белесую вязь на своем запястье, — это сработало. Брок осторожно вышел из него, не доставляя ни малейшего неудобства, и взял за руку. Проследил кончиками пальцев узор метки и взглянул непривычно серьезно. А потом потянулся к левой руке, но Стив отодвинул запястье, давая понять, что не хочет, чтобы его осматривали. Брок понял, погладил чувствительную кожу у "своей" метки и прижался губами, прикрыв глаза. — Считаю, нужно это отметить, — через секунду произнес он. — Душ за этой дверью. Освежись и спускайся. Если бы это было с Баки, Стив бы поклялся, что тот чувствует: нужно уйти, дав немного личного пространства. Но Брок не мог чувствовать так, а значит, просто догадался. Просто прислушивался к Стиву. Это было легко и сложно одновременно: обнимать со спины, зная, что имеешь на это право, и в то же время осознавать, что Баки уже никогда не повернет голову, чтобы неудобно, но с жаром ответить на поцелуй; есть не в одиночестве вкусную лазанью, вспоминая чечевицу и вареные куриные крылышки, до того синие, что, казалось, можно увидеть сквозь них; наслаждаться жизнью и теплом, каждую минуту зная, что Баки остался где-то там, на дне проклятого ущелья. И что вторую половину, все это "сложно" уже не изменить. Теперь было важно не потерять то, что по какой-то неведомой причине, не иначе как чудом, ему досталось. Утром понедельника Брок уехал, заботливо укрыв Стива одеялом и оставив записку на тумбочке у кровати. В записке были коды сигнализации. Ключи от дома лежали сверху. Завтрак обнаружился на кухонном столе, и все это до такой степени напомнило ему тот короткий, но счастливый период, когда они с Баки жили вместе, что Стив дал себе ровно тридцать секунд, а потом взял себя в руки и поднялся. Его ждала новая жизнь, и будет ли она не хуже старой, зависело только от него. *** Баки сердился. Стив чувствовал это всем существом, и от его ледяной ярости внутренности смерзались в неповоротливый ком. Он наступал на Стива, как богиня возмездия, а потом схватил за горло непривычно холодными, твердыми пальцами и сжал, приподняв так, что Стив едва мог нащупать пол носками ботинок. — Ты предал меня, — сказал Баки равнодушно, и Стив, прохрипев "прости", проснулся, хватая ртом воздух. Они никогда не снились друг другу, и часто, находясь в разлуке, завидовали тем, кто мог прийти к возлюбленным вот так, по изнанке. А потому сон был странным, и только спустив ноги на прохладный пол, Стив ощутил фантомную боль в глотке. Ощущения были не его. Что-то случилось с Броком, наложилось на чувство вины перед Баки и слепилось в кошмар, которых у Стива и не было-то никогда. Боль пропала, но теперь, после выходных, проведенных в одной постели, Стив знал, что Брок просто заблокировал ее. Не хотел, чтобы Стив зеркалил. Чтобы догадывался о происходящем. Наверное, можно было попытаться дотянуться до Брока, отчего-то казалось, что это вполне реально — проломить блок и окунуться в мешанину чужих ощущений, но Стив понимал, что Брок — не Баки. Если он закрылся, значит, не хотел, чтобы Стив участвовал, пусть и опосредованно, в том, что с ним происходит. Фоново ныло левое колено, привычно и нудно, и Стив, прихрамывая, потащился на кухню — заснуть теперь стало невыполнимой задачей — и взглянул на экран оставленного на столе телефона. В этом времени многие вещи стали проще. Приготовление еды, уборка, стирка и преодоление дистанции. Скоростной транспорт и телефоны. Он мог позвонить Броку прямо сейчас. Если он действительно занят, то телефон окажется отключен, но когда включится, Стиву придет СМС. Интересно, если бы он был на вылазке, где-нибудь на базе ГИДРы, он обрадовался бы такому проявлению беспокойства со стороны Брока? Решив, что нет, не обрадовался бы, Стив достал канистру молока и осушил одним махом четверть галлона. Миссис Барнс упала бы в обморок, если бы увидела, как он пьет прямо из горлышка, долго причитала бы, что теперь остальное скиснет, может, даже прокипятила бы остатки, но ее тут не было, а потому Стив отломил большой кусок от багета и, жуя, пошел обратно в спальню. Если Брок захочет рассказать ему — он это сделает. *** Брок не захотел. Вернулся с синяками на шее, по цвету догоняющими круги под глазами, прохрипел: — Прости, не могу об этом. Не лезь в это дерьмо, ладно? И отрубился на двое суток. Стив больше не спрашивал. *** Перед Рождеством их заслали к черту на рога. Это была третья миссия Стива и первая — с "Альфой" Брока. Ничего сложного не предполагалось: они должны были сопроводить особый груз, забрать документы и вернуться двадцать третьего вечером. Но, конечно, они застряли в небольшом городке на границе, потому что в документы закралась какая-то ошибка, к счастью вовремя обнаруженная, и вернулись в ночь на двадцать пятое, благополучно провоевав с бюрократией все время, обычно отводимое на подготовку к празднику. Они завалились после полуночи, уставшие, голодные и злые, но стоило остаться наедине в надежно вставшем на сигнализацию доме, как наличие елки, мишуры и праздничного ужина стало неважным. Стив просто бросил щит в прихожей дома Брока (который он считал своим в большей степени, чем все чаще пустовавшую квартиру) и обнял в ответ. — Ты первый в душ, — через минуту распорядился Брок. Он всегда будто заряжался от Стива, черпал у него силы. — Я быстро кину в духовку кое-что замороженное и присоединюсь. Это было не первое Рождество без елки и праздничного ужина в жизни Стива. Но первое за много лет, даже если не считать те, которых не было, когда он чувствовал себя почти счастливым. С Баки так случилось всего раз. Им было чуть больше двадцати, Стив слег с простудой, и миссис Барнс не стала настаивать на том, чтобы они встречали Рождество "с семьей". Баки остался с ним. Они ели прямо из переданных миссис Барнс кастрюлек, смотрели в окно и… просто были вместе. И вот теперь в другом веке с другим человеком это почти повторилось. С поправкой на большой теплый дом, запах чего-то совершенно невообразимого с кухни и… Теперь уже Стив не знал, сумел бы отказаться от Брока, если бы мифический Санта предложил обменять его на Баки. Брок любил Стива, упрямо, горячо и, как он, наверное, думал, безответно. Брок любил его по-своему. Каждый раз, когда сквозь сон Стив чувствовал прикосновения губ к плечу, он был благодарен судьбе за то, что не один. И даже недомолвки, постоянные отлучки, травмы, которые Брок пытался скрыть, почти ничего не меняли между ними: они принадлежали друг другу, а секреты были частью их работы. И хотя после первой близости Брок тоже мог чувствовать его, Стив все равно закрывался. Тоже выносил за скобки выходы из джета без парашюта, прыжки с четвертого этажа и удерживаемые на голом упрямстве горящие балки. Стив был суперсолдатом, но от боли сыворотка Эрскина его не избавила. А Брок — человек, которому в жизни хватало вывихов и ушибов. И глупостей — своих собственных. С Баки Стив бы, наверное, не смог. Ни сверять уровни допуска, прежде чем обсудить что-то за бокалом вина, ни упрямо идти, чувствуя боль в щиколотке, несколько миль, блокируя при этом связь, ни прикусывать себе язык каждый раз, как на теле любовника обнаруживались новые синяки. Брок был частью Стива. Как хвост. Который и отрубить больно, и в то же время он будто сам по себе. Красивый пушистый хвост восхитительного оттенка, который Стив контролировал лишь отчасти. — Ты веришь мне? — спросил как-то Брок ночью. Он курил, и красный огонек сигареты на мгновение осветил лицо. Показалось вдруг, что вместо глаз у Брока темные провалы. Тени причудливо обтекли высокие скулы, подчеркнули щетину, и Стив отогнал морок, неприятно поразившись сходству знакомого лица с черепом. Отобрав у него сигарету, Стив в одну затяжку докурил ее и раздавил в пепельнице то, что осталось. — Да, — ничуть не сомневаясь, ответил он. — Ты — часть меня. И если не верить самому себе — зачем тогда жить? Брок взглянул на него неожиданно серьезно, будто решаясь на что-то, и сказал: — Я всегда буду на твоей стороне. Как бы правдоподобно ни выглядело обратное. Верь мне, детка. Верь, что бы ни случилось. Обещай. И Стив пообещал тогда, целуя и с трудом удерживая в себе тысячи вопросов. А через неделю рухнул Трискелион. *** Декабрь 2014 — Больно думаешь, — повторил Баки, поставил термокружку на тумбочку и лег Стиву на грудь, как когда-то очень давно, когда койки делали такими узкими, что вдвоем на них было не уместиться. Его роскошные волосы заслонили обзор, свет камина окрасил их в красно-рыжий, Стив пропустил между пальцами тяжелые пряди, любя его до боли в заново ожившем сердце. Еще сильнее, чем прежде, хотя раньше казалось, что это невозможно. — Прости. — За что? За то, что мир оказался больше и интересней, чем мы когда-либо могли предположить? Баки был теплым. После того, как Стив умер вместе с Броком под обломками Трискелиона, он постоянно мерз, даже возле камина. Тело ныло от фантомной боли в перемолотых костях, стоило прикрыть глаза, и он задыхался, снова горел, понимая, что не успевает, что не может оставить беспамятного Баки, что Брок тоже чувствует каждый удар металлического кулака, каждую пулю, всаженную в живот. Он был уверен, что не выживет. Ему не для чего. Но перед тем, как рухнуть в покрытую пылающим топливом воду, он рванулся из последних сил по связи, к Баки и Броку, и вывернул себя перед ними наизнанку. Он знал, что они не почувствуют: Баки ощущался как ледяная стена, как оболочка когда-то любимого человека, начиненная бездушным механизмом, а Брок не услышит ничего, кроме его физической боли, и все равно звал их обоих. Кричал о том, о чем, наверное, никогда уже не скажет. Это отняло последние силы, он погружался все глубже, только вода в этот раз была не такой холодной. Она горела, и Стив горел вместе с ней. И с Броком. Он был в сознании, пока Брок дышал, и отключился, как только по телу разлился почти позабытый холод потери. Он слишком хорошо знал, что это означало. "Верь мне, что бы ни случилось. Обещай, детка". — За то, что тебе больно вместе со мной, — ответил Стив, и Баки поцеловал его: невесомо, нежно. И обхватил пальцами запястье с побледневшей меткой Брока, превратившейся в едва заметную вязь шрамов. Брок никогда не трогал метку Баки, зная, что Стиву это не нравится. Не просил снять повязку, поверх которой Стив носил часы. Прежняя связь была запретной темой, и Брок уважал желание Стива ее не поднимать. С Баки все всегда было иначе — он не признавал границ и плевать хотел на все запреты разом, а потому вопрос оказался ожидаемым. — Каким он был? Стив долго не отвечал, боясь, что откроет рот, но не сможет выдавить из себя ни звука, прислушивался к Баки, но не находил в нем ни ревности, ни ненависти, только любопытство. Господи, он снова чувствовал его, большой мир, прежде наполненный красками, но теперь он казался Стиву черно-белым, как пейзаж за окном. Красивая монохромная картинка, ни следа прежней яркой сочности. — Теплым. Смешливым. Заботливым. Легким и в то же время трудным, упрямым. Он был моим, но будто не до конца, с оговорками. Наверное, у тех, кто поздно встретился, так и бывает: поиски компромисса, притирка, привыкание. Как, знаешь… будто полжизни ездил на привычном минивэне, который изучил до винтика, и вдруг тебя заставили пересесть в роскошную, быструю, но кромешно непривычную гоночную машину. И тебе вроде и не нужна эта скорость, эти навороты, и вместе с тем — дух захватывает, стоит провернуть ключ в замке зажигания. Я не знал о его внедрении в ГИДРу. Он мне не говорил, я не спрашивал, и он остался один, когда понадобилась помощь. Чертов Фьюри и его долбаное сегментирование информации. Баки провел металлическими пальцами по лицу Стива и вздохнул. — Я знал его. Брока. Считал жестким до жестокости, но не садистом и не мудаком. Передо мной он не заваливался теплым пузом вверх. Ты будто о ком-то другом говоришь. — Так странно, — Стив растер бедро, стараясь не вспоминать всю ту боль, которую пришлось вытерпеть Броку перед смертью, — видел его и в поле, но все равно воспринимал иначе. Таким, каким он был со мной. — Ты удивишься, если услышишь, что обо мне говорят. Да и о тебе тоже. В этом смысл связи. В безусловном принятии. Так я принимаю себя, хоть мне и не все нравится в прошлом. Так ты принимаешь меня, хотя я до сих пор под надзором. Так я приму его. Как неизбежность. Как свою левую руку. Я бы хотел, чтобы она была живой, чтобы чувствовала тепло твоей кожи. И чтобы ты был только моим — тоже хотел бы. Но… — Бак. — Погоди. Послушай, — Баки склонился к нему и, почти касаясь губами уха, произнес: — Я знаю, что нужно делать. Надежда, безумная, ослепительная, вспыхнула так, что Стив не смог бы скрыть ее от Баки, даже если бы вдруг захотел. Он верил Баки, всегда, при любых условиях, в которые загоняла их жизнь. Баки не стал бы так шутить. Не давал бы ложных обещаний, зная, как больно они ударят, если ничего не выйдет. — Что нужно делать? — Знаешь, — Баки помялся, как в детстве, когда хотел предложить что-то не вполне одобряемое миссис Барнс. — Это будет сложно, но выполнимо. И, Стив? Тебе придется пережить его смерть еще раз. В последний. Я обещаю. — Он… будет жив? — Если все пойдет как надо, то да. Мы его вытащим… незадолго до. "Тела так и не нашли", — вот что успел подумать Стив, прежде чем сжал Баки в объятиях так, что даже его усиленные металлом кости жалобно затрещали. — Все будет хорошо, мелкий. Мы справимся еще до Рождества. Подарочек, конечно, будет не вполне… ох, задушишь… черт, Стив, ты ведь нарываешься, нарываешься, да? Баки щекотал его, а Стив смеялся, смеялся, не чувствуя, как по щекам текут слезы — впервые со смерти Брока. *** Установка неприятно напоминала зенитку времен Второй мировой. Баки стянул с нее брезент, взметнув невесомую пыль, и включил вытяжку. — Я знаю, о чем ты думаешь, — произнес Баки, открывая потрепанную папку, которую вытащил из ящика. — Но я считаю, что все эти вивисекторы одним миром мазаны. Не важно, на кого они работают, на ЩИТ или на ГИДРу. Об этой штуке я вспомнил недавно, используем и уничтожим. Вместе с записями. — Я ничего не сказал, — Стив оглядел "зенитку", и его инстинктивно передернуло от вида блестящего стола из нержавейки, прикрученного с обратной стороны от "дула", направленного в узкую бойницу, пока прикрытую бронированным щитком. — Но наверняка подумал обо всякой ерунде. Фьюри эту херь не получит. Это мое единственное условие. — Мы говорили об этом, — напомнил Стив. — Ты уверен, что знаешь, как оно работает? — Не у одного тебя тут эйдетическая память. Плюс есть инструкция. На русском, правда, наверное еще и поэтому в США ее не использовали — никто толком не разобрался, для чего она и как работает. Все будет нормально. Я, как видишь, жив-здоров, а меня еще в Советах этой штукой из-под извержения вулкана вытащили. — Брок — не суперсолдат. — Оборудование для реанимации есть в джете, с Чо ты договорился, Фьюри или прогнется, или я его грохну, — Баки покрутил регулятор "прицела" установки и улыбнулся. — Ладно, не смотри так. Ты и сам его задавишь патриотизмом без моей помощи. Но если нет — предложение в силе. Они провозились до темноты, запуская резервные генераторы, проверяя все на свете, дезинфицируя поверхности. Баки сделал быстрый перевод основных пунктов инструкции, несколько раз включил-выключил установку, проверяя, как идет накопление энергии, рассчитывал "траекторию". — У нас одна попытка, — ближе к полуночи сказал Баки, сверив данные с планшета с ручными расчетами. — Заряда хватит только на один раз — времени прошло прилично, мощь нужна колоссальная, да и людей там вокруг валом. Надежда на вашу связь. Я буду держать портал, но целиться придется тебе. Ориентируясь на ощущения. "Одна попытка, одна попытка", — звучало в голове, как заезженная пластинка, пока они с Баки в десятый раз повторяли алгоритм действий, а потом Баки вдруг будто между делом заметил: — Сейчас он уже мертв. Худшее уже случилось. Мы можем либо исправить, либо оставить как есть. Понимаешь? Одна попытка — это сегодня. Потом позвонишь своему Старку, он точно что-то намутит с питанием, и… — Нет, — перебил его Стив. — Эта установка должна быть уничтожена. Я… справлюсь, Бак. Он мог бы сказать, что Брок не стоит остального мира, который можно ввергнуть в хаос, если эта штука попадет в руки ученым, но они оба знали, что это не так. Брок был важнее. Как Баки, ради которого пришлось пойти на не самые приятные компромиссы с остатками ЩИТа, хотя Стив вытащил бы его из любой тюрьмы, сам ушел бы в подполье и оказался вне закона, если бы прижало как следует. Ради Брока он готов был рискнуть остальным миром. И пусть все катится к черту. — Справишься, — ответил Баки, и по связи Стив ощутил его гордость. И любовь. Господи, разве любовь не перевешивает остальное? Разве она не перевешивает ВСЕ? "Выстрел" выглядел как бело-голубой ослепительный луч, пронзивший пространство и видный, наверное, из Нью-Йорка. Он трещал, как шаровая молния, установка вибрировала так, что, казалось, вот-вот развалится, но Баки крикнул "Давай!", Стив вставил ладонь в "захват" и прильнул к визору. Огромная дура хэлликерьера как раз накренилась, кроша панорамное остекление Трискелиона, Стив приближал и приближал изображение, чувствуя, как горит запястье, на котором оживает метка. На боль в теле он не обращал внимания — она означала, что Брок жив. Сорок первый этаж, северо-западный угол, эту часть Стив знал не очень хорошо, но всеми силами тянулся, ориентируясь на болевые ощущения, и наконец увидел его. Брока. Его придавило раскрошившейся колонной. Оставалось его зацепить лучом, взять в фокус как можно точнее, чтобы ничего не повредить ему еще больше. — Стив, — напряженно позвал Баки, и по его голосу было понятно, что время на исходе. — Жми чертову гашетку, иначе его выбросит где-то по дороге. И Стив нажал. Луч ослепительно вспыхнул, будто взорвавшись, втянулся обратно в "дуло" и появился на столе в форме сияющего силуэта. — Вышло, — в тоне Баки слышалось любопытство, но по связи Стив чувствовал, как тот напряжен, собран и готов ко всему на свете. — Если это Сэм — швырнем его обратно. — Энергии нет. — Жаль. Надеюсь, ты не… Брок лежал на спине, абсолютно голый, и больше походил на кусок мяса, чем на человека. — Без сознания, пульс частит, так что берись, постарайся не трясти и не переломать еще больше, Хелен и так нас за этот пазл по голове не погладит. Они вместе подняли транспортировочный гибкий мат, заранее уложенный на стол, и аккуратно, мелкими шагами пошли к выходу. Брок не стонал, не шевелился, явно был без сознания, потому что даже его боль ощущалась фоново, будто под анальгетиком. — Держись, подарочек, — сквозь зубы процедил Баки, опуская люк джета. — Под обломками не загнулся, тут час лету, дотянешь. Стив, кислород, маску надень и подключи, остальное не трогай, разве что датчик кардиомонитора прилепи. Я проверю взрыватель, и взлетаем. Стоило Баки уйти, Стив, не удержавшись, коснулся лица Брока, волос, вспоминая, и на мгновение уткнулся в твердую поверхность носилок рядом с его плечом, все еще не веря. Только сейчас осознав, что боялся верить. Не надеялся на то, что из их с Баки затеи что-то выйдет. Вышло. Получилось. Выгорело. — Спасибо, — сказал он вернувшемуся Баки, и тот знакомо ухмыльнулся половиной рта. — Лишь бы на здоровье, — ответил, взглянув на Брока. — Полетели. Не бойся, Санта Баки не уронит твой подарочек по дороге. Ты был хорошим мальчиком, Стив Роджерс, и заслуживаешь того, чтобы твои мечты сбылись. Стив не отходил от Брока, пока его не забрала ожидавшая их прилета бригада парамедиков, и не мог перестать прислушиваться к его неровному дыханию. Не мог оставить его, едва получив назад. От Баки по связи шло сдержанное сочувствие и даже веселье — как всегда после удачно провернутой шутки или сложного задания. У Стива теперь было все, что нужно. Он наконец-то был дома. *** — Хайль ГИДРа! — сказал Баки, едва ресницы Брока дрогнули, давая понять, что он пришел в сознание. — Баки, — с укором произнес Стив, и Брок открыл глаза. — Что… Черт, Зимний! Хваталку убрал! — Не Зимний, а Баки, но чертом можешь и дальше называть. Хваталка не холодная, не ври, но рефлексы, смотрю, у тебя в норме. Стив провел ладонью по лицу Брока и поцеловал. В спальне все так же горел камин, кровать уже не казалась такой большой, как пять дней назад, только теперь Стиву было жарко. Никаких фантомных болей, лишь яркий мир вокруг, расцвеченный огоньками гирлянд первого по-настоящему счастливого Рождества. — Как ты? В животе ощущалась щекотка, как при волнении, но он не обратил на это внимания: глаза Брока, темные, тревожные, были так близко, что все остальное отошло на второй план. Свои и чужие эмоции, ощущения заполнили его с головой, и он вдруг не захотел разбираться, где чье. Они оба были его. Полностью — обе метки, ярче проступившие на запястьях, стали тому свидетелями. — Ничего у него не болит, — сообщил Баки, облизывая губы, и по связи от него пришло азартное веселье. — Что? Ну, колено ноет. На фоне выращенных заново ключиц — говно вопрос. — Баки, ты… — Веселится, — хрипло ответил Брок. — Вот как оно ощущается. Ему весело, а ты… чувство такое странное. — Боится, — подсказал Баки. — Ну, если утрировать, конечно. Наш бравый Капитан боится, что мы подеремся. После всего, что я сделал, чтобы вытащить тебя. Так что, командир? Драка или?.. — Или, — ответил Брок, и Стив почувствовал это: жаркое пламя его привязанности, рванувшее по венам, как жидкий огонь, перемешавшееся с нежностью Баки, его любопытством и веселостью. Он чувствовал обоих. У Брока действительно ныло колено, а Баки был голоден и немного, самую малость, возбужден. — Много раз "или", а потом будет видно. Да, Баки? Баки кивнул и вдруг подмигнул Броку, как когда-то очень давно подмигивал разодетым красоткам на улицах: весело, беззаботно, так беззастенчиво флиртуя, что Стиву стало бы неловко, будь на месте Брока кто угодно другой. Но тут, в угловой спальне с панорамными окнами, каждый из них находился на своем месте, накрепко притянутый тысячей невидимых нитей, образовавших, наконец, идеальный треугольник. Самую устойчивую фигуру на свете.