Предположительно, 3+

Green and tie-dye and grows a mile high We'll be betrayed by the seeds that we sow Tiny blades grow and stab the earth from below Your dying dreams bleeding out in the snow

***

      Когда его срочно вызвали в чертовы пять утра, он уже подозревал, что это не закончится хорошо для него. Когда он проверял сообщения пока ехал в офис и слушал голосовые от сестры, где она (со слезами на глазах, он слышал это) рассказывала, что ее парень попал в аварию и находится без сознания в отделе экстренной помощи прямо сейчас, он уже искал свои сигареты, зная, что это точно будет связано с его вызовом, а значит ему опять подсунут дерьмо под нос без возможности отказаться. Когда его помощник, милейший человек, но очень уж нерешительный, добросердечный и робкий, рассказывал ему о произошедшем, он больше всего хотел просто заткнуть его своим членом, крепко держа за волосы, пока он не будет плакать и задыхаться, чтобы потом слить сперму на его милое лицо, пачкая, смешивая ее со слезами и слюной. Когда он обдумывал ситуацию, уже мысленно матерился, уверенный, что ничем хорошим это не закончится. Один из лидеров исследовательской группы не может присутствовать на невероятно срочной и настолько же важной миссии, а остальные из зеленых лазают где-то в горах, как обычно — для зеленых 'обычно' значило, что связи нет, а вернутся они только недели через две, и то если не будет никаких непредвиденных проблем, которые, как правило, у них были всегда. И так как нужную квалификацию из оставшихся в стране свободных людей имеет только он, ему, конечно же, придется забить на все, напялить чужую форму и радостно побежать на задание чужого отдела. Не первый год он работает здесь, не первый раз его до зубного скрипа злят подобными выходками, и, честное слово, ему совсем не нравится, что это уже становится какой-то дурацкой традицией. Со своим самым мрачно-раздраженным выражением лица из всей своей коллекции он отправил секретаря выполнять обычные приготовления к отправке, пока сам спешно рассматривал материалы по предстоящему делу, параллельно набирая номера знакомых, сообщая о срочном отъезде. Дочитав, он откинулся на спинку высокого и мягкого рабочего кресла, чертыхая все и всех. У него был выходной, он собирался проспать до вечера, выползти на набережную и полночи пить пиво, слушая волны, любуясь отражением огней в реке, а потом прогуляться до любимого бара, снять мальчика… Отдохнуть человек хотел. Но нет — вылет меньше, чем через двадцать часов, срочно нужно тащиться делать жуткий коктейль прививок, получить новый комплект спецодежды, подписать тысячу и еще сто бумаг, заглянуть в отдел информирования за подробностями, перенаправить свое задание, на которое он должен был отправиться через четыре дня, кому-то из своих, потому что это «сверхсрочное-сверхважное» дерьмо, как большинство заданий зеленых, минимальным сроком выполнения выходит на десять дней. Ха. «Минимальный срок выполнения» у зеленых — это одна такая большая шутка, потому что процент вероятности у него даже меньше единицы. Мужчина тяжело вздохнул. Само задание заключалось в исследовании какой-то мутной области в одном из тропических лесов. Сначала дали всего восьмой уровень, и то за всю ту уже изученную жуть, что в той зоне водится и за малый процент возможности мутирования. Отправили небольшую команду зеленых, новичков, на практику, опыта набраться. И все вроде неплохо, вот только устройства отслеживания в какой-то момент просто пропали. После них всего за несколько часов исчезла связь и со всей остальной техникой, вплоть до примитивных отслеживающих жизненные показатели устройств. Группа, что было уже ожидаемо, не вернулась. Тогда миссию пересмотрели и присвоили 3+ уровень. Ах, эти его любимые фразы «предположительно» и «буквально-любая-цифра и выше» — больше половины его заданий звучали именно так. Говоря неформально, это можно было перевести как «дикий пиздец» или «мы уже ничерта не понимаем, но там творится какая-то ненормальная херня». И чем только занимаются все их информационные отделы и техники? Продолжая мысленно ругаться на всю компанию, он вышел из кабинета.

***

      Вертолет оставил его на ближайшей площадке. Под «ближайшей» имелось в виду, что ему еще двадцать километров ехать на внедорожнике, а потом еще семь пешком сквозь слишком буйную зелень, избегая ползуче-бегающе-летучих тварей, и это только до входа в зону цели, которая сама по себе размером с полноценный город, а может и больше. В одежде зеленых, камуфляжной, с кучей карманов, заполненных прототипами новой техники, раз старая тут (по какой-то причине, которую он тоже должен был выяснить) отказывала, с тяжеленным плоским рюкзаком, он ужасно скучал по своей спецодежде. Да, эта тоже не была плохой и прекрасно выполняла свои функции: высокие ботинки на толстой подошве позволяли без проблем передвигаться по любым поверхностям, комбинезон был свободным, не душил, не сковывал движений, хоть и выполнен из плотной ткани с защитой от воды и физических повреждений, а ремень, на котором крепились основное оружие и техника, был хорошо зафиксирован. Но мужчина все равно предпочитал свою черную форму из плотных облегающих штанов, тяжелых коротких ботинок, и удобной кожаной куртки, которую при необходимости можно было заменить на комфортную длинную накидку с глубоким капюшоном, которая могла скрыть что угодно под собой. Настроение стало еще хуже, когда пришлось выйти из хорошей машины после нескольких часов пути. Дорога была ужасной, а необходимость разбираться с периодически нападавшими тварями только замедляла ход. Когда он добрался до границы, он был уверен, что все следующие несколько дней просто обречены быть сплошной нервотрепкой. И он, как всегда в такие моменты, был абсолютно прав.

***

      Пробиваясь сквозь толстые ветви каких-то нереально огромных, очевидно мутировавших под влиянием черт-знает-чего плотоядных растений и в голос матеря все, на чем свет стоит, он больше всего мечтал о хотя бы одной бутылке крепкого пойла и пачке сигарет.

***

      Это была полная лажа. Вся эта миссия была сплошной лажей — от начала и до конца. Наверное. Как и у любого пиздеца, у этого конца и края видно не было. Проблемы начались почти сразу. Почти через три часа после входа в изучаемую зону новое экспериментальное оборудование не просто отказало, оно, блять, замкнулось и взорвалось. Почти синхронно. Панически откидывая от себя эти чертовы бомбочки, мужчина медленно начинал ненавидеть свою жизнь. Следующие сутки можно было бы назвать даже спокойными, если бы ближе к ночи внезапно не начался всплеск активности. И основная проблема была даже не в диких тварях, вовсе нет. Все было много хуже. Если днем мирно лежащие на земле и оплетающие деревья толстые, мясистые стебли неизвестных лоз, местами туго стянутые в кнуты, с плотными широкими листьями и набухшими почками по всей длинне, и их гигантские цветы, скрученные в кислотных оттенков бутоны, что покоились на камнях и верхушках деревьев, никак не беспокоили исследователя, то с наступлением ночи оказалось, что они отличаются от обычной лозы не только размерами. Стебли змеями струились по земле, петляли хитро между корнями и по веткам, демонстрируя поразительную разумность. Не ожидая, что зеленая гадость будет не просто преследовать «добычу», коей ему посчастливилось стать, но еще и устраивать разнообразные ловушки, переплетая свои лианы, он оказался схвачен толстым стеблем поперек груди, пока что-то за его спиной мокро присосалось сзади. Скрепя сердце он резанул снятым с ремня лезвием по креплениям рюкзака, а после с влажным звуком воткнул его в стебель. Дрянь дернулась, ослабляя хватку, и он, оттолкнув от себя истекающее густым прозрачным соком нечто, успел свалить до того, как ближайший бутон скрутился туже пульсирующей судорогой и через пару мгновений залился пронзительным визгом, глушащим любые другие звуки. Чертыхаясь, он достал из кармашка над поясом затычки. Эта ночь обещала быть долгой. Долгой и абсолютно мучительной.

***

      Постоянная беготня утомляла. Шли четвертые сутки без нормального отдыха. Он был зол. Ужасно зол. Днем не давали расслабиться голодные твари, а с закатом начинались гонки на выносливость и ловкость с этой мутировавшей горшочной геранью. А кроме задачи «выжить», у него был еще и ворох других, например «расследовать причину аномалии», «исследовать саму аномалию» или «особенности флоры и фауны». Работа, которую он обязан выполнить хотя бы на треть, чтобы миссию не засчитали провальной и процент успешных заданий не упал. Половина блокнота была исписана мелкими буквами и пестрила зарисовками. Все было бы проще, если бы эта дрянь, как он понял позже, не общалась между собой на частоте, выводящей из строя любую электронику. Так он не был бы вынужден тратить на это так много времени; имел бы возможность взять анализы на месте, записать звук, сфотографировать все, а не корпеть над схемами вручную, мог бы моментально отправить информацию в штаб, получить поддержку с воздуха и инструкции. В идеале. На самом деле проблемы со связью, сообщением и быстрым реагированием случались более чем в 70% подобных «турпоходов», но ему бы хватило и просто работающей техники. Но выбирать не приходилось, так что он чувствовал себя полным неудачником, убегая от всякой мерзости, на ходу зарисовывая ее перед тем как достать нож и превратить ее в анатомический экспонат, не забыв отколупать кусочек в пробирку. Еще и рюкзак потерял, лишив себя всех основных и необходимых для выживания вещей. Но все-таки основная проблема была даже не в этом. Без техники он не мог установить защитный барьер, а это значило, что расслабляться нельзя было ни на секунду. Это выматывало, а ночные марафоны давались с каждым разом все сложнее.

***

      Утром восьмого дня он сидел на истекающей зеленоватой (честно, он уже всей душой ненавидит зеленый) телесной жидкостью тушке какой-то твари, смутно напоминающей чешуйчатого льва, измазавшись склизкой субстанцией, что убийственно воняла, моментально въедаясь в кожу и ткань, но именно это дарило драгоценные пару часов покоя, чтобы он мог позволить себе краткий отдых или спокойную запись новой информации. Карандаш непослушно скользил в перчатках, но ночь была плодотворной, а запах крови этой безымянной твари отпугивал других. Оказалось, что у лоз развита и корневая система, которой они могут управлять столь же хорошо, как и всем остальным. Корни были острыми и прочными, покрытыми постоянно движущимися отростками, они резко вырывались из земли наподобие копий и могли с лёгкостью пронзить насквозь даже спецодежду. Он предпочитал не задумываться о том, как переживет еще несколько дней с дырой в ноге, пусть перевязка и мазь позволяла не откинуться от ядов и потери крови, подвижности она не прибавляла. Стремные отростки на корнях имели свойство очень быстро поглощать, похоже, любую жидкость, в последствии ее перерабатывая. Теперь чертово создание похлебало его крови и в буквальном смысле тоже. Хотя он подозревал, что есть и другие функции, связанные, например, с ориентацией в пространстве, но сейчас было важнее то, что знание о «присосках» давало жизнь вполне рабочей теории насчет причины мутации. Скорее всего, проблема в подземных водах или даже в самой почве. Это было плохо. Очень плохо. Он сматерился на выдохе, устало откидываясь на липкую чешую, отстраненно разглядывая листву пока что пассивных лиан. Без техники дальнейшее исследование будет практически невозможно. Черпанув пробиркой землю, он перебирал в голове, что мог сделать еще. Толстый блокнот был исписан почти полностью, составляя, наверное, полный и подробный справочник обо всей живущей и творящейся здесь жути, включая карту и иллюстрации. Провалившись в мысли, он не заметил приближения падальщика, пока тот не впился пастью в уже пробитую ногу, цепляясь острыми крючкообразными клыками за рану, с хлюпаньем и влажным хрустом оторвал кусок плоти. Мужчина взвыл, на автомате вбивая в череп твари длинный охотничий нож. Та с клацаньем челюсти свалилась на землю, но мужчина не мог думать ни о чем, кроме толчками вытекающей из его ноги крови. Дрожащими руками наложив жгут и давящую повязку, он, шипяще выдыхая сквозь зубы, поспешил убраться отсюда как можно дальше — его кровь и кровь падальщика привлекала тварей.

***

      Ему повезло, он смог пережить ночь в самом безопасном из известных ему мест: забравшись на выступ скалы, подстреливал подползающие стебли. Но он не сможет сделать это опять, даже если не принимать во внимание скудный запас патронов. Он терял кровь. Медленно, он смог частично прижечь рану, да и перевязка смягчала эффект, но повреждение было слишком серьезным, чтобы он мог остановить кровотечение полностью. Боль выматывала, как и недостаток сна. Мазь закончилась, а значит риск заражения стал. Нужно было успеть выбраться из опасной зоны за этот день.

***

      Это отвратительно. Черт. Чертчертчертчерт, нет, он просто не может позволить себе сдохнуть здесь. Он должен передать данные, иначе все то, что ему пришлось пережить, будет просто бессмысленным; иначе людей продолжат отправлять сюда и они продолжат умирать. Ладно, куда больше возможных жертв его волновало то, что если он подохнет сейчас, то его вынужденно отложенные планы так и не исполняется; что он не утрет нос зеленым в очередной раз; что не сможет с пошлой ухмылкой вслух болтать о том, насколько же соскучился по своей форме, используя самые двузначные выражения из возможных, с наслаждением наблюдая, как его помощник заливается краской и начинает заикаться еще сильнее, а его голос подскакивает, превращая речь в умильное лепетание; что он не сможет завалиться к сеструхе, звонко смеясь и со стуком приземляя бутылку крепкого, отвечая черным юмором наполовину с сарказмом на претензии, что опять рисковал, не улыбнется тепло, прижимая за шею к себе и безвозвратно разрушая аккуратную прическу, слушая притворно-злое бормотание. Черт, да ни за что. Столько лет уже он живет «на грани», с какой стати он будет изменять своей любимой привычке? Но солнцу, неотвратимо приближавшимуся к горизонту, было наплевать на крошечного человека. В нем был заинтересован кое-кто другой. Перед глазами мелькнуло что-то ярко зеленое, его потрепанную ногу сильно сжало, боль вспышкой взорвалась перед глазами, и поток мата в голове был прерван отключившимся от болевого шока сознанием. Сливающаяся с окружением безвольная тушка человека скрылась в коконе толстых стеблей.

***

      Сознание приходило частями. Боль, выдернув из молочного тумана забытья, заставила сконцентрироваться только на ней. Мужчина выгнулся в путах, с силой сжимая челюсти, зло выдыхая, зажмуривая глаза до слепящих пятен. Боль мешала думать, завладев вниманием хозяина тела безраздельно, но многолетний опыт, как говориться, не пропьешь, и после двух тяжелых, глубоких вдохов воздух из него выбивает уже осознание своего положения. Человек висит внутри плотных «стен» из сплетенных лиан, подвешенный все за них же. Руки неестественно скреплены за спиной, наверняка вывихнутые, ноги разведены и подняты, левая, от которой остались, в основном, одни объедки поднята выше, заставляя его болезненно изогнуться, сильно прогибаясь в спине. О кровоточащую плоть трутся отростки корня, острые концы лиан ввинчиваются внутрь, заставляя человека выть от боли и кусать губы. Перед глазами мелькают стебли, пока один не останавливается, маяча набухшей почкой перед лицом человека. Хриплое дыхание оседает на плотных, туго скрученных листьях, заставляя тех сжаться сильнее, а потом она толкается в открытый от очередного вскрика боли рот человека. Он давится, хрипло мычит, сжимает челюсти, ощущая как мягко продавливают зубы мясистый бутон, как он дергается, приоткрываясь, выбрызгивает что-то в горло, истекает сладким соком, заставляя человека захлебываться, толкаться языком в попытке вытолкнуть это из его рта. В ответ на это растение пульсирует, с каждым толчком вливая в горло все больше густого, склизкого сока, давит на язык, вбивается, пока стебель не оказывается плотно прижат к лицу. Человек дергается, он не может вдохнуть, воздух булькает в горле, полном липкой субстанции, это заставляет его толкаться сильнее, изо всех сил сдавливать бутон зубами, закрывать языком небольшое отверстие на верхушке, надеясь, что это остановит поток. Пульсация усилятся, почка разбухает прямо у человека во рту, струя сока, сдерживаемая какое-то время языком, больно бьет в глотку, льет почти не прекращаясь. Скулы сводит, чертово растение уже с трудом помещается в рту, желудок наполнен навряд-ли безопасным для организма соком, что все еще неприятно булькает. Но тут почка резко сжимается, кажется, даже сильнее, чем была до этого, и скрученные листья раскрываются прямо у него во рту, несмотря на протестующее мычание и попытки вывернуться из пут. Рот распирает, листья растягивают щеки, прочно закупоривая основанием, а длинный, тонкий отросток, ранее скрученный в тугую спираль, медленно распрямляется, комком опускаясь в глотку, ползет дальше, царапает острой тычинкой, доставая, кажется, до желудка. Из глаз текут слезы, лоза давит на основание языка, щекочет стенки, отвратительно ощущается внутри. Его тошнит, скручивает в рвотных судорогах, но рот плотно закрыт, и он сглатывает приторно-пустую слизь, которой, кажется, заполнен если не полностью, то как минимум наполовину. Растение, однако, останавливаться на этом явно не собиралось, шурша листьями, и у человека опять зарябило в глазах от постоянно движущихся отвратительно зеленых стеблей. В голове было до звона пусто, не хотелось даже пытаться думать о чем-либо, так что он постарался сосредоточиться на почти что медитативном шуршании лозы, пока странный чавкающий звук за спиной не заставил его похолодеть. Совершенно некстати вспомнилось, что за все эти дни он так и не нашел ни одного тела. Он был согласен никогда не узнать, почему. Его исследовательский интерес был не настолько силен, чтобы быть согласным узнать некоторые секреты на своей шкуре. Но, увы, это была не та ситуация, где от него зависело хоть что-то. Когда он перестал ощущать издевающиеся над его ногой корни и лианы, он знал, что это значит что угодно, кроме чего-то хорошего для него. Когда он почувствовал мокрое прикосновение чего-то шершавого и склизкого к его ноге, он пытался вспомнить хоть какой-нибудь способ самоубиться, ему сейчас доступный. Когда его ногу с жуткой силой стало засасывать внутрь этой твари, он, ощущая, как кость медленно вырывается с мясом, уже просто не мог думать о чем-нибудь кроме всепоглощающей боли.

***

      Он понятия не имел, почему, но что-то не давало ему отключиться. Боли было слишком много. Злость кипела в нем, заставляла дергаться с каждым толчком, накачивающим его липкой жидкостью, шипеть и приглушенно кричать от боли, когда корни в очередной размашисто растирали раны по всему его телу, раскрывая их, норовя забраться внутрь. Субстанция, которой он был уже переполнен, разъедала. Он, правда, не знал, сколько часов уже висит в этом аду, но чувствовал жгучую боль, идущую изнутри. Сначала, заметить ее было сложно. Боль была везде: его буквально разрывало. Сначала корни долго терзали остатки его ног, которые сожрал главный цветок, потом переползли к его заднице, за пару мгновений разрывая ее. Бутон, такой же, как тот, что растягивал его рот, забрался и туда, повторяя уже известные ему действия. Лианы иногда, как в тисках, ритмично сжимали его грудь или живот, заставляя давиться соком, протестующе извиваться, напрягать те мышцы, что все еще функционировали. В такие моменты увечья кровоточили сильнее, и корни бередили их активнее, заставляя человека содрогаться.

***

      В какой-то момент, когда боль достигла своего пика, он просто не мог продолжать ощущать ее, враз потеряв чувствительность, безвольно повис, не имея больше сил на сопротивление или хотя бы мысли. Будто зараженные его настроением, путы, удерживающие его тело сначала ослабли, а потом и вовсе распрямились, позволяя человеку выскользнуть их оков. И это было гораздо хуже, чем все, что происходило до этого. Он повис, удерживаемый лишь бутонами, пока острые тычинки разрезали его тело изнутри под действием его собственного веса. Непроизвольно дергаясь от боли, он лишь усугублял ее, тонкие иглообразные лезвия сильнее впивались в его тело, с легкостью разрезая ткани.       Освежеванная и обработанная тушка человека исчезла в лепестках гигантского цветка.