Neighbourhood issues

— Что вы, блять, тут устроили? Разошлись в разные стороны, чтобы я вас лично разнимать не лез, — Чимин появляется неожиданно. Хосок от сквозящей в голосе злости, от повышенной тональности замирает растерянно, пропуская момент, когда противник неслабо бьёт в челюсть, до звёздочек перед глазами. Он промаргивается ошалело, смотрит с нескрываемой яростью в сторону тёмноволосого парня, что ничуть его самого целее не выглядит, – у Чона хоть лицо нетронутое почти, челюсть только ноет страшно, – и скалится довольно, в незнакомой абсолютно манере, сплёвывая на асфальт собравшуюся во рту кровь. И только порывается ещё хоть удар сделать, как: — Ты что, с первого раза не догоняешь? — за руку хватают больно. Хосок бы в жизни не подумал, что в этом блондине силы есть столько. Запястье простреливает. Чимин выглядит как обычно, разве что чуть более эмоционально, что удивительно для его характера, но в целом да, привычно. Опрятно и ухоженно, в миленьких круглых очках, рубашке и брюках, как самый правильный мальчик в этом мире, не то что Хосок – в разорванных джинсах (теперь не только с лёгкой руки дизайнера, но и с тяжёлой – Минсу), испачканный в пыли, с разрастающимся на подбородке синяком и подсыхающей кровью на губах. От Чимина веет недовольством, когда он бросает нечитаемый взгляд на второго участника драки и кивком головы указывает проваливать. — Будь добр объяснить, — оборачивается, скрещивая руки на груди. Хосок поджимает губы, чтобы не заржать. Хоть пискнет – точно пизды получит, это интуитивно ощущается, хотя Чимин отнюдь не выглядит как кто-то хоть каплю угрожающий. Он стоит в вычурной позе, прогнувшись в спине и отставив в сторону ногу, похожий на диву, а от наклона головы, приходя в движение, звенит массивная серьга. — Знаешь, я не думал никогда, что ты можешь столько слов сказать вне пар, — хмыкает Хосок, встряхивая рукой, за которую его держал парень. Запястье всё ещё тянет. — Молчание – золото. Но если бы я промолчал сейчас, то из золота у тебя были бы только зубы, — он цокает, подходя ближе, и теперь, когда Чон может полностью осознавать касание не затуманенным адреналином мозгом, его кроет похлеще. Чимин едва касается кончиками пальцев кровоподтёка на подбородке, а после достаёт из кожаной наплечной сумки упаковку влажных салфеток. — Может, сам меня вытрешь? — Хосок ехидничает на протянутые несколько штук, но всё же забирает и, не дожидаясь ответа, оттирает сначала лицо, а потом ладони и одежду, где это вообще возможно. Пак без слов разворачивается на пятках, переходя на размеренный шаг в сторону выхода. — То, что я прогнал Минсу, не даёт тебе гарантию безопасности, никакую. Так что советую «фильтровать базар», или как там говорят у вас? — он оборачивается, чтобы взглядом проследить за тем, как Хосок наконец нагоняет его, улыбаясь уголком разбитых губ, едва не ржёт от того, как жаргон нелепо звучит из уст этого пай-мальчика. — Вам повезло, что попали в слепую зону, да и вечер уже. Яркие красные волосы, кажется, ещё раз вспыхивают пламенем, а тонкая косичка, сплетённая из чёлки, взлетает на секунду вверх, когда Чон, словно та батарейка, подпрыгивает на месте, счастливо округляя глаза. — Так ты не будешь докладывать ректору? — Не вижу в этом смысла, — Чимин тянет лениво, снова возвращаясь к тому парню, которого все привыкли видеть. Он уходит, больше не оглядываясь, домой, вероятно, а Хосоку требуется ещё около часа, чтобы проветрить горячую голову. Его нельзя назвать прилежным студентом. Да, тянется за лучшими, да, старается хотя бы пробегать глазами пройденную тему, записывать конспекты на парах, а ещё в зачётку не получать одни тройки. Пытается, но не то чтобы так сильно, чтоб между качественной зубрёжкой и прогулкой до самого вечера выбрать первое. Сегодня Хосок устал чуть больше, чем обычно. Он только вчера въехал в новую квартиру, что существенно ближе к универу, провозился с вещами до поздней ночи, а утром уже топал на пары. Не выспавшийся, естественно. Читать доклад по истории на первой, а на третьей скакать под кольцом, как беговая лошадь, чтобы в конце дня, уставший и вялый, полезть в драку, словно ебаный рыцарь – защищать честь возлюбленного. И получить по морде, что не предвиделось изначально, но что поделать, если жизнь умеет поднасрать. Он жмурит глаза до цветных пятен, откидывая в сторону сумку и без рук стягивая объёмные кроссовки. В темноте передвигаться только наощупь выходит, осторожно, потому что включить сейчас свет – отдать богу глаза, и только Хосок чувствует уверенность в своих силах, как со всего размаха бьётся ногой о стоящий рядом с дверью в комнату чемодан. Сдерживается от того, чтобы заматериться всеми ему известными словами, даже за пальцы не хватается рукой, но всё же позволяет себе протяжно зашипеть, снова прикрывая глаза, пока боль не утихает. Надо же было поставить его именно там, вот чёрт, и цыкает с ощутимым приливом раздражения. Оставил, блять, чтоб сегодня не забыть разложить вещи, но теперь только с силой толкает его в сторону, в самый угол, под грохот чего-то ещё. И похуй – завтра разберётся. Стянуть кожанку получается не с первого раза (нетерпение, психи, злость, все дела). Хосок считает до десяти, замирая, чтобы привести себя в порядок, опускает руки и глубоко выдыхает, после без проблем скидывая вещь на диван в гостиной, куда следом идёт и всё остальное. В квартире тепло. Он остаётся в одних боксёрах, падает на мягкое силиконовое одеяло и расслабляет все мышцы разом. Тянущая боль в плечах и косых мышцах даёт знать о себе моментально, заставляет устало захныкать и растирать конечности. Хосок потягивается на обе стороны ещё несколько раз и, привыкнув к болезненным ощущениям, с гортанным стоном переворачивается на живот, чтобы наконец вернуться к чтению. Косичка спадает на лоб прямо напротив правого глаза, и Чон привычно откидывает её одним движением головы в сторону. Он любит читать, очень любит, но спроси у него кто, каких авторов предпочитает, и Хосок затруднится дать ответ, сглатывая неуверенно. Вряд ли даже самым знающим людям известны авторы-тысячники, не говоря уже о ком-то менее популярном. Потому что это немного не та литература. Хосок любит парней, любит любовь парней, любит любить парней и когда парни любят его в ответ. Потому что так, прячась за электронными страницами, можно проще пережить свою тайную влюблённость в этого пиздецки харизматичного, привлекательного, безразличного ко всем блондина, который сам себе на уме и сидит отстранённо от остальных в своём мире с блокнотом и телефоном под рукой. Потому что парень в истории, которую Хосок читает, так сильно напоминает Чимина, что сейчас, когда доходит до первого секса персонажей, ему физически плохо, невыносимо. И хорошо одновременно. Вся холодность ледяного принца раскалывается пополам под трепетными касаниями партнёра. Хосок хочет так же. Нет, не так. Хосок жаждет этого – растопить ледышку, чтобы убедиться, что за слоем снега бьётся такое же, как и у него, сердце. Щёки пылают, всё тело потеет страшно, пульс скачет так сильно, что в горле ощущается. Чон выпускает из влажной ладони телефон, поднимаясь с кровати, чтобы открыть окно. Чёлка липнет ко лбу. ...чтобы не мог заглушить голос, столь сладкий и тягучий, тихие стоны, которые от чувствительности походят больше на скулёж. Кроет от осторожных прикосновений одними кончиками пальцев, от раскиданных по подушке светлых волос и приоткрытых от горячего дыхания пухлых губ, от... Хосок выдыхает сквозь сжатые зубы, оттягивая вниз резинку трусов, обхватывает ствол пальцами, прежде чем наконец сделать полноценный вдох. — Я не могу больше... я... трахни, хён, пожа-алуйста... Этого достаточно в качестве просьбы? — смущаясь. У Хосока есть кинк, срывающий ему тормоза в секунды. Когда Пак Чимин своими блядскими полными губами произносит «хён», обращаясь к нему. Рука начинает двигаться быстрее, пальцы задерживаются на головке пару секунд всего, сжимая плотнее. Хосок дышит через рот прерывисто, сам себя подпитывает собственными звуками. — О боже, хён, я... ха-а-а... а-ах, я сейчас... Хосоку стоит только представить, чтобы кончить почти сразу после того, как в мыслях пусанским диалектом отдаётся та же фраза, оргазм накрывает от онемевших на мгновение подушечек пальцев до позвоночника дугой и запрокинутой назад головы с протяжным звучным рыком. От резкого движения челюсть вспыхивает болью. — Да блять, — выстанывает раздражённо, аккуратно касаясь синяка. За стеной слышен чужой разговор и тихий голос диктора на каком-то из каналов. Хосок, поддаваясь внезапному порыву, стучит суставом пальца по стенке, задумываясь о том, так же ли он был слышен соседям или пронесло? А после убирает руку, на секунду прикрывая глаза, и решает самый важный на данный момент вопрос: пойти мыться сейчас или утром. Сперма неприятно стягивает кожу и высыхает на теле коркой. Хосок болтает ногой минуты три, лениво уставившись в потолок, и в конце концов всё-таки встаёт.

***

Утром прохладно больше из-за пронизывающего ветра, чем низкой температуры, и по-хорошему, нужно надеть кофту, но Хосок для её поисков слишком ленив. Потому натягивает только розовую, выцветшую от количества стирок футболку, и голубые домашние шорты с пуделями, которые всегда носит дома, берёт чашку крепкого кофе без сахара (четыреста миллилитров, чтоб наверняка) и выходит из комнаты. На балконе красиво: он небольшой, словно маленький личный островок с железной оградкой, слева над головой висит горшок с цветущей лобелией, а небо из сиреневого только переходит в привычный голубой, чистое, без единого облака. Хосок делает глоток, опираясь локтями на перила, и закрывает глаза, чтобы прислушаться к утренней тишине. Только редкие звуки проезжающих внизу машин или голоса людей. Спокойно и мирно ровно до того момента, как где-то совсем близко не хлопает дверь. Хосок открывает глаза, поворачивая голову вправо, и через три-два-один выплёвывает к херам кофе через заграждение, закашливаясь так, что почти блюёт лёгкими. — Приятно, что ты так рад меня видеть, — Чимин выглядит невозмутимо, только улыбается едва заметно и расслабленно суёт руки в карманы серых спортивных штанов. — Ты... мой сосед? — невозможно глупое. Хосок трогает кончик тонкой косички, чтобы чем-то занять свободную руку. — Как видишь. Он быстро мотает головой. — Ты знал, что мы соседи? — и встречает слабое пожимание плечами – может, да, а может, и нет. — А вышел на балкон, потому что увидел в окно меня и решил поздороваться, — скаля игриво зубы, пока большим пальцем нервно водит по поверхности чашки. Вся эта ситуация заставляет чувствовать себя неловко: он не готов морально, не готов внешне (на нём всё ещё милая и любимая, но от этого не менее стрёмная пижамка с пуделями), никак не готов. — Ну типа, — Чимин шарит по карманам спортивок, чтобы спустя несколько секунд потрясти пачкой сигарет возле собственного лица. — Не знал, что ты куришь, — голос удивлённый и растерянный немного. От кого-кого, но от такого человека, как Пак, Хосок не ожидал вредной привычки в виде курения. Он снова напоминает себе, что внешность не является показателем. — Ты много чего ещё не знаешь, — Чимин поджимает губы, растягивая их в неловкой улыбке, а через мгновение ими же обхватывает фильтр. И правда. Например, о том, что у Чимина со зрением всё отлично, а очки он носит в качестве аксессуара только. Или о том, что прямо под сердцем на рёбрах у него цветёт сакура, чернильными корнями уходя за пояс штанов. Что он не то что подтянутый, а в самом деле со стальными мышцами, которые отчётливо просматриваются с каждым выдохом дыма. Чимин сейчас совсем не похож на себя обычного, или, возможно, этот образ и есть его «обычно». Хосок ощущает совсем другую ауру, исходящую от Пака, не сулящую ему ничего хорошего. Потому что нырять ещё глубже, под второе дно своих безответных чувств, совсем не классно. — Что думаешь по поводу вчерашнего? Драки, — он подаёт голос после длительного молчания. Чимин снова пожимает плечами. — А что я должен думать? — Ну... — Хосок скрещивает ноги, опираясь на перила спиной, и несколько секунд безотрывно рассматривает тёмную жидкость в чашке, — правильно ли это или нужно решать всё словами. Чимин пускает смешок, затягиваясь. — Ты не тот человек, который влезает в драки без причины, а потому я знаю, что она была. Ваши отношения никак меня не касаются, я не посвящён в то, что конкретно произошло, — он кивает, будто в подтверждение своим словам, — потому не могу и не буду ни поддерживать, ни осуждать кого-либо из вас. Это не моё дело. Хосок задумывается ненадолго, но за это время Чимин успевает выкурить ещё одну сигарету, безмятежно смотря в голубизну утреннего неба и не отвлекая нового соседа от самокопания. Он только прощается коротким «встретимся в универе», тушит остатки в пепельнице на подоконнике, и когда Хосок набирается смелости взглянуть на него напоследок, тоже поднимает глаза, растягивая губы в ехидной ухмылке. — Ты, кажется, слишком взволнован тем, что мы оказались соседями, но я всё-таки попрошу тебя разбираться с последствиями так, чтобы я тебя не слышал, окей? И, прежде чем выйти, кивком головы указывает на пах, где под домашними шортами видимая выпуклость. Хосок с силой бьётся затылком о стену, шипя от боли в челюсти и от опять упавшей на глаза косички с чёртовым вплетённым в неё шнурком, что ярким пятном маячит перед носом. Вот же блять. У Хосока есть кинк, срывающий ему тормоза в секунды. Когда Пак Чимин своими блядскими полными губами произносит «хён», обращаясь к нему. Но проблема в том, что Пак Чимин ни разу не называл его хёном. Хосок краснеет. Рядом с ним он чувствует себя совсем ещё зелёным.

***

Он замечает блондинистую макушку в ту же секунду, как входит в аудиторию, без преувеличений. Просто гей-радар Хосока уже настроен на поиск одного только Пак Чимина, который, может, и не гей совсем, но от этого не становится менее желанным. Он сидит сбоку почти у стены, как всегда с иголочки, и ни единого намёка на утреннего папочку, который щеголяет у себя по квартире с голым торсом и сигаретой во рту. Теперь в лёгкой блузке с v-образным глубоким вырезом и таких же летящих штанах кофейного цвета, словно вышедший из каких-то модных итальянских журналов 80-х годов. Поправляет очки на носу и снова возвращается к блокноту, по лёгким и чётким движениям руки видно, что делает какие-то наброски. Хосок слишком любопытен для того, чтобы не всунуть свой длинный нос в чужое дело. Но конкретно сейчас может только махнуть друзьям рукой, чтобы поднимались выше, и без слов кинуть рюкзак рядом со светлой сумкой, вставая коленом на лавку с неожиданно громким: — Привет, сосед. Чимин даже не отрывает от исписанного листа взгляд, продолжая бездумно штриховать какую-то фигуру. Тем не менее боковым зрением всё равно видит, кто это, по голосу слышит. Среди абсолютно чёрного пятна выделяется только огненная голова и футболка ядовитых жёлтого, сиреневого и розового цветов. — Виделись уже. — Ты чего такой неприветливый? — Хосок наклоняется ближе, знает, что нарушает личное пространство, но всё равно носом почти касается светлого виска. Чимин отодвигает блокнот в сторону, перевернув его обложкой наверх, и с закрытыми глазами делает один глубокий вдох, прежде чем повернуть голову к парню. Хосок вздрагивает. Чимин слишком близко, нос к носу, ещё чуть – и стукнутся лбами, смотрит пронзительно, а на дне карих зрачков прямо на глазах у Чона зарождаются чёртики. Он растягивает пухлые губы наигранно вежливо: — Я всегда такой, если ты забыл. Хосок опешивает немного, взгляд теряет твёрдость под натиском чиминового. Он моргает несколько раз, отстраняясь так, чтобы можно было наконец вдохнуть полной грудью, и осознаёт, что в самом деле не дышал. — Можно я с тобой сяду? — как-то задушено, потому что вырывается раньше, чем он полностью приводит в порядок пульс. Чимин цыкает, возвращаясь к блокноту. — Вообще-то нет, но вряд ли тебя это остановит. — Почему нет? — приглушённый шумом студентов голос едва заметно сочится непониманием вперемешку с лёгкой обидой, несмотря на то, что слова брошены словно невзначай. — Мы же соседи и должны начать лучше и больше общаться, —добавляет он, большим и указательным скользя по заплетённой косичке. — Это так не работает, знаешь? — Чимин снова смотрит на него, положив руки так, чтобы за ними не было видно скетчей, щурится, а после делает вывод: — По глазам вижу, что не знаешь. Но всё же двигается ближе к стене, а сумку с жакетом ставит на другую сторону в виде преграды между собой и соседом. Хосок хмыкает, давя улыбку. Золотистые звёзды по бежевой блузке добавляют и так элегантному Чимину ещё больше королевской ауры. Чимин в университете и у себя дома во всём разнятся, у них из общего только уверенность и потребность стебануть соседа. Он садится рядом, доставая из рюкзака объёмную тетрадь и пару цветных ручек. За Чимином интересно наблюдать. Он что-то суетливо ищет в телефоне, перекидывает внимание на конспект лекции, черкает что-то там, рисует в блокноте, а потом снова берётся за телефон, пристально вглядываясь в экран. Хосок не уверен, но вроде бы это называется референсами. Он не удерживается от того, чтобы податься вперёд в надежде увидеть хоть кусочек, но два тёплых пальца в то же мгновение касаются его лба, останавливая, а сам Чимин, отрицательно мотая головой, блокирует телефон и снова убирает блокнот. — Полезешь ещё раз, и я откушу твой длинный нос, — предупреждающе. Хосок улыбается, наклоняясь ближе, но теперь не для того, чтобы подсмотреть, а к чужому лицу. — Любишь кусаться? — И сонную артерию. Чон отстраняется, морща нос, и демонстративно скрещивает на груди руки. — Ты злой. Чимин улыбается просто совсем, до щёлочек вместо глаз, и пожимает плечами: — Вовсе нет, всего лишь люблю личное пространство. И в ответ получает скорченную рожицу, которая, приняв поражение, утыкается к себе в телефон. Хосок открывает историю на том моменте, где закончил вчера, вчитывается в слова, пытается представить картинку происходящего перед глазами, но всё плывёт – Чимин перетягивает внимание на себя. Он выглядит до безумия красиво, когда сосредоточен на работе, когда надавливает на карандаш короткими пальцами, когда выпячивает нижнюю губу, когда приоткрывает рот, сверяя результат с фотографией в телефоне. У Чимина притягивающий профиль (по крайней мере Хосока он тянет как магнитом), а ещё ровная в любой ситуации осанка и выделяющиеся на кистях суставы. Хосок залипает надолго. Почитает потом.

***

Чимин не говорит ничего даже когда место рядом с ним занимают уже без разрешения. Хосок тише, более сосредоточенный, и все его взгляды, которые Чимин кожей чувствует, скорее мимолётные, как неосознанное действие. Оно не контролируется. Хосок больше не лезет с разговорами, пару раз только поворачивает голову, чтобы спросить, какое время нужно поставить на месте пробела, внимательно слушает преподавателя и хмурит густые тёмные брови, когда думает над заданием. Хосок красивый. Не в том привычном смысле «золотой середины», бледной кожи и маленького лица с большими наивными глазами, а в том, когда смотришь, а сердце повышает темп и щёки начинают розоветь из-за внутреннего жара по глупой причине. Потому что в Хосоке не то чтобы есть что-то совершенно прекрасное, идеальное, от чего можно было бы с лёгкостью потерять голову, но каждый взгляд глаза в глаза тем не менее делает Чимина слабым. У Хосока в них звёзды, он поклясться может, – рождаются, сияют, взрываются, затухают искрами, – и светят они так ярко, что освещают всего без остатка, со всем внутренним. А ещё у Хосока тот тип улыбки, который невольно заставляет таять, улыбаться в ответ сначала незаметно, чтобы с каждой секундой шире, до осознания, что уже дальше не можешь – скулы от напряжения сводит. Когда Хосок улыбается, он почти зажмуривает глаза, а тонкая красная косичка снова падает на лоб, мешая. Сердце Чимина в эти секунды делает жалобное тудум с разгону о грудную клетку, потому что любить Хосока ещё сильнее просто страшно. — Профессор Чхве, — закинув рюкзак на спину, окликает Чон. Мужчина поправляет очки и поднимает голову на студента, вместе с тем аккуратно складывая стопку бумаг на столе. Хосок поспешно сбегает вниз. — Я по поводу оценки. Мне совсем немного не хватает до четвёрки, и, возможно, у вас есть какое-то задание, чтобы я мог заполнить пробел в баллах. Или я мог бы переписать последний модуль. Профессор хмурится, поджимая губы, и разводит руками только. — Поздновато вы, Хосок, — он зарывается пальцами в тёмные волосы. — Почти конец семестра, не знаю, чем вам помочь теперь. Широкая улыбка Чона заметно меркнет, а пальцы сами по себе тянутся к косичке. — Но у меня ведь в любом случае есть возможность переписать последнюю контрольную... — говорит он неуверенно, и Чимин, что стоит совсем недалеко с сумкой в руке, приоткрывает от удивления рот. Хосока таким редко увидишь: тихим и скованным, нервно перебирающим пальцами ремешок на рюкзаке. — Да, но помните о том, что модули переписываются в течение установленного мной времени, а это две недели, Хосок. С последнего прошёл почти месяц, — мужчина сцепляет пальцы замком, смотря на студента в упор. Чем дольше Хосок чувствует на себе пристальный взгляд, тем сильнее желание сжаться и быстрее уйти отсюда. Он никогда не был силён в отстаивании собственной позиции с теми, кто старше его, опытнее, с авторитетом побольше, багажом знаний за спиной, и сейчас, когда понимает, что вынужден уйти только с чувством вины, кажется себе ещё более незначимым. Какой толк от его статуса на потоке, от образа плохого парня в кожанках, если это ровным счётом не даёт никаких преимуществ? — Профессор Чхве, не будьте занудой, — Хосок оборачивается на Чимина, который почему-то всё ещё стоит здесь, рядом с ним, а не давно ушёл домой, и, скрестив на груди руки, прямо как сейчас сам профессор, смотрит на того мирно, но не без скрытого вызова. — Я знаю, что позавчера к вам модуль приходили переписывать Ликс и Йеджи. У них какие-то преимущества, профессор? — делая шаг к мужчине, хитро улыбается. — Или вы получаете какую-то выгоду из этого? — игриво. — Я не хочу портить с вами отношения, пока лишь прошу ко всем относиться на равных. У Хосока немеет язык от подобной бесстыжести, горло сдавливает, когда он переводит испуганный взгляд на мужчину. Но тот только улыбается в ответ так же каверзно, в тон студенту, пока у них ведётся молчаливая перепалка. И спустя секунды кивает, пуская смешок. — Ваш друг умеет убеждать, — и от этих простых слов Хосок смущается. Потому что они ведь не друзья даже. — А ещё он отлично разбирается в английском, так что поможет вам с подготовкой к пересдаче. Придёте ко мне на следующей неделе в пятницу после пар, — он снимает очки, протирая стёкла о рукав рубашки. — Во сколько? — В четыре, — торопливо. — Хорошо. Сколько я вам поставил за последний модуль? — Три. Я набрал семьдесят один балл. — Пересдадите на пять, и я поставлю четвёрку итоговой, — он негромко хлопает в ладони и снова возвращается к своим бумагам, показывая, что разговор окончен. Хосок толкает Чимина к стене, только они выходят из аудитории. Тот от неожиданности дышит глубоко, с перерывами, смотрит через очки с высоты своего роста безотрывно, задрав подбородок так, что снова походит на сучку, и довольно облизывает пухлые губы, усмехаясь от того, как внимательно Хосок следит за движением его языка. Чон с запозданием понимает, как выглядит сам, и как, должно быть, выглядят они вместе. В этом крыле пусто в такое время, но он всё равно спешит отскочить подальше, чтобы не смущать ни Чимина, ни себя (в большей степени), и бормочет неразборчивые извинения. Щёки припекает. Он прикладывает к ним ладони, но это не помогает от слова совсем, так что единственное, что остаётся, – повернуться к Чимину, пробуя выяснить ситуацию ещё раз, но теперь более адекватно, без внезапной агрессии. Тот не выглядит ни капли оскорблённым, только смотрит лукаво так, медленно нагоняя. — Ну и зачем ты полез? — Хосок отворачивается, надувая губы, стоит Чимину сравняться с ним. — Теперь сидеть со мной будешь каждый день. И вздрагивает, когда слышит звонкий смех на ухо почти. — Разве это не моя проблема? — Чимин упирает одну руку в бок, наклоняя голову так, что золотая бабочка размеренно покачивается из стороны в сторону. — Тогда почему ты беспокоишься больше моего? — Потому что это из-за меня, — говорит Хосок с натиском, и даже его шаги в эти секунды становятся тяжелее. Чимин только улыбается в ответ. — Не правда. Я в состоянии отвечать за свои слова и их последствия. Тем более, — пожимает плечами, — ты не маленький – объясню, дам задание и займусь своими делами, — Хосок молчит недолго, а после кивает. — А учиться где будем? Можно ко мн... — В библиотеке. Хосок корчит рожицу. — Но там нужно сидеть, а у меня есть большая кровать. На ней можно лежать. Мы же соседи, — Чимин закатывает глаза. — Если пойдём к тебе домой, то английский будет последним, чем мы будем заниматься, сечёшь? Хосок кивает бездумно, а после резко тормозит, хмурясь, и переводит растерянный взгляд на младшего. — Ты сейчас... — Возможно. Так что библиотека, — заключает парень, поправляя очки за дужку.

***

Чимин отрывается от записей, когда чужой взгляд становится невозможно игнорировать, поднимает голову и лениво подпирает подбородок ладонью. — Что случилось? — вопросительно вскидывая бровь. — Смотри в книгу, а не на меня. Игривая улыбка провоцирует такую же в ответ бессознательно, несмотря на то, что Чимин старательно пытается её подавить. Хосок подаётся вперёд и почти ложится грудью на стол, напевая: — I really really really really really really like you. И все попытки не улыбнуться идут прахом – Чимин смеётся заливисто. У Хосока проблемы с иностранным произношением, да и голос не певческий, это слышно, но Пак всё равно ловит каждый звук, потому что звучит приятно, потому что звучит для него. — Why are you so obsessed with me? Boy I wanna know, — поёт в ответ своим высоким с победной улыбкой на полных губах. Хосок подбирается моментально. Он в жизни слышит низкий голос, пусанский диалект, горячий до покалываний в кончиках пальцев, а этот – противоположный совершенно, мягкий, и звучит тягуче, с изюминкой копируя исполнение Мэрайи Кэри. Хосок вытягивает губы трубочкой, пожёвывая правую щёку, пальцем трогает яркую косичку на чёлке и намеренно не смотрит в сторону Пака, пока тот наблюдает, кажется, не моргая даже. Его блокнот прикрыт не до конца, где-то ближе к середине из него торчит заточенный карандаш, а сам Чимин постукивает по обложке пальцами. Хосок едва сдерживает порыв подскочить на месте, чтобы не испугать при этом и себя, и соседа, когда в голову бьют другие строчки: — But boy, I got the feeling that you know now. You're buried in the pillow, yeah you're so loud, — он делает паузу, чтобы внимательнее рассмотреть выражение лица Чимина. Тот одной рукой привычно убирает светлую чёлку назад, встряхивая головой так, что бабочки на цепочках в ушах начинают летать по кругу, смотрит всё так же внимательно, выжидающе. — But I'm about to show you, Minnie, slow down. Чимин на это улыбается той соблазнительной улыбкой, когда выдыхает смешок, отводя глаза будто бы смущённо, а сам ведёт языком по верхнему ряду зубов и толкается в щёку, качая головой. И когда снова встречается с Хосоком взглядом, улыбка мгновенно сходит с лица. Он чётко выговаривает каждое слово: — Stop. What the hell are you talking about? — откидываясь на спинку стула, он закидывает ногу на ногу, позволяя брови ползти вверх. — Get my pretty name outta your mouth, — касается пальцами собственных губ и остаётся в этом образе всего несколько секунд, прежде чем снять томное выражение с лица и снова привычно сесть, устало спрашивая: — Господи, ты занимаешься английским или выбираешь слова из песен? Хосок парирует: — Меня больше интересует, почему ты так быстро находишь ответ на каждую. У Чимина блестят глаза россыпью самых ярких звёзд, когда он улыбается, и ради этого, пожалуй, Хосок готов немного побыть клоуном.

***

— Я уже устал, — Чон дует губы и ложится подбородком на скрещённые руки, наблюдая за работающим напарником. Тот сам моргает часто в попытке согнать сонливость, хотя ещё шести нет даже. Вздыхает, на секунду поднимая глаза от блокнота, а затем переводит их на телефон в руке, щурится и трёт веки двумя пальцами. — Мы всего полтора часа здесь, поработай ещё хотя бы часок, — Хосок мотает головой. — Я хочу есть, — и в подтверждение этому раздаётся урчание. Чимин вздыхает, отмечая, как комично смотрится маленькая косичка посередине лба, изогнутая под неправильным углом из-за того, что лежит не на своём месте. — Горе ты луковое, возьми мой обед, — он роется в сумке рядом с собой, достаёт небольшой пластиковый бокс и ставит перед Хосоком молча, возвращаясь к рисунку. А когда замечает, что тот к еде не прикоснулся даже, смотрит полураздражённо. — Что не так? — Ты тоже хочешь есть, — бормочет Чон, сам себе давая оплеуху за то, что не может ровным голосом сказать и пару слов. Чимин закатывает глаза. — Не хочу, — и снова берёт в руки карандаш, успевая сделать всего пару штрихов перед тем, как слышит уже более уверенное: — Ты не можешь не хотеть. Он ещё раз закатывает глаза, медленно и со звучным цыком. То, что это демонстративно, Хосок сразу догоняет и из-за этого же чувствует себя неловко. — Я привык мало есть. А сегодня даже перекусил на перерыве, — он больше не смотрит. — Так что ешь и не выёбывайся. Хосок и не выёбывается больше, а ест с удовольствием, едва пережёвывая. — Так вкусно. Ты где-то заказывал? — Ага, — Чимин зевает, втягивая в цепную реакцию и Хосока, — в кафе «Готовлю сам», слышал о таком? Хосок дует губы. — Ты злой. — Всего лишь отвечаю на твой вопрос, — хмыкает Пак, позволяя уголку рта проползти вверх, когда боковым зрением замечает, как сосед с горящими глазами рассматривает мясо в запеканке. — Это божественно, — Хосок проглатывает кусочек. — Я вот мало что умею готовить. Чимин в который раз откидывает чёлку и потягивается, хрустя суставами. — Там ничего сложного, — он неосознанно смягчает тон, пропуская через себя расстроенную интонацию Хосока. — Немного практики, и у тебя всё получится. — Это ты только что меня подбодрил? — тот вскидывает бровь, не успев донести новый кусочек до рта. Чимин улыбается шире, не показывая зубов, вместо этого проявляет милую ямочку. — Я же твой учитель на десять дней в конце концов. Это моя задача. Хосок смеётся и весело качает пластиковой ложкой в руке, но резко останавливается, переводя взгляд карих сверкающих огоньком глаз на соседа. — Хочешь, я тебя покормлю? Чимин перегибается на другую сторону стола без колебаний, от этого вырез его блузки становится ещё глубже, сбивает дыхание Хосоку, перетягивает взгляд на гладкую смуглую кожу под лёгкой тканью. Чимин совсем близко, озорливо усмехается в двух десятках сантиметров всего от чужого лица. Хосок чувствует: сейчас ебанёт. — Давай, покорми Минни, только медленнее, чтобы я успел всё проглотить. И высовывает язык.

***

— Встретимся сегодня чуть позже, — бросает на ходу Чимин, поправляя ворот белой рубашки. В другой руке у него чёрная кожаная сумка с выглядывающими из неё бумагами, общими тетрадями и личным блокнотом. Набито так, что кажется, вот-вот что-то да выпадет, если нести так же, как он сейчас – болтая ей со всей силы. — Что-то случилось? Хосок закидывает на плечи рюкзак, нагоняя соседа в два шага. От резких движений косичка спадает в центр лба, и её приходится быстро убрать, чтобы не раздражала зрение. — Ам... появились... дела, — абстрактно отвечает сосед, коротко взмахнув рукой. — Просто не сейчас пойдём, а через часа полтора, хорошо? — он даже не смотрит на Хосока, ловко выуживая из кармана узких брюк наушники и вставляя оба в уши. Хосок кивает и машет рукой неизвестно зачем – Чимин всё равно не смотрит в его сторону. Только когда тот скрывается из поля зрения, а Чон наконец-то отмирает, спускаясь по лестнице, то замечает лежащий на ступеньках блокнот, тот самый, что Чимин так усердно прячет. Потерял всё-таки, кто бы сомневался. Хосок сглатывает, неуверенно поднимая вещь с пола, и слегка царапает ногтем обложку, пока раздумывает над тем, как поступить.

***

Когда он стучится в дверь к соседу, то очень надеется, что тот успел вернуться домой. На часах полшестого. За стеной тишина, и Хосок переминается с ноги на ногу нервно, прежде чем нажать на звонок. Он сам не любит, когда трель бьёт по ушам, потому сцепляет зубы, надеясь, что не испугал Чимина резким звуком. По ту сторону раздаются торопливые шаги и низкое «сейчас открою», а сразу за этим последовательные щелчки замка и растрёпанный сосед в одной рубашке, застёгнутой едва ли на половину пуговиц. В одной рубашке, той самой, в которой сегодня был на парах, распахнутой на груди так, что из-за наклона можно разглядеть начало ярко-розовых ветвей сакуры на рёбрах. Хосок проглатывает язык, у Чимина же брови лезут на лоб, он только открывает беззвучно рот, чтобы что-то сказать, и снова его закрывает, поджимает губы, чтобы не ляпнуть лишнего, усугубив и так неловкую ситуацию. Выдыхает, одной рукой привычно убирая назад упавшую на глаза чёлку. — Что ты здесь делаешь? — Хосок отводит глаза в сторону, чувствуя, как начинают пылать щёки от смущения. Чимин перед ним полуобнажённый, из-под рубашки видны края бордовых боксёров, а голые ноги слишком привлекают внимание. Ненужное внимание, потому Хосок предпочитает не смотреть даже в их сторону. — Тебя я точно не ждал, — он складывает руки на груди, опираясь на косяк. — Отменил бы вообще занятие, — бормочет Чон как-то обиженно и тут же одёргивает себя, кашляя в кулак. Он ясно осознаёт причину резкой смены собственного настроения, которое из приподнятого опустилось к «ниже среднего», они оба осознают, если быть точными. — Позанимались бы завтра больше или дал бы мне на дом задание. Окей, не буду отвлекать, если ты ждал кого-то, — неосознанно, Хосок кивает на внешний вид Чимина, и тот моментально прижимает ладонь к груди, запахивая воротник рубашки. Будто не он всего несколько дней назад вышел курить с голым торсом, думает Чон с лёгкой улыбкой. — Стой, — Чимин прикрывает глаза, упираясь лбом в косяк, — я жду друга, который должен привезти мне посылку, — он смотрит на часы позади себя, качая головой. — Который уже очень сильно опаздывает. Поэтому я и попросил позже встретиться. Хосок чувствует себя глупым-глупым дураком. Не из-за того, что позволяет себе так широко улыбнуться точно после этих слов, до ямочек, а потому, что сердце делает большой «тудум» снова, такой огромный, что кажется, сейчас проломит грудную клетку. Это ведь ничего не значит ровным счётом: Чимин всего-то сказал, что ждёт друга. Не «хэй, я абсолютно свободен для отношений», не «кажется, ты мне нравишься», не «мы можем попробовать», даже не «ты классный парень, Хосок» – буквально ничего из этого рода, но Чон, словно неразумный щенок, едва ли не виляет хвостом при виде хозяина, готового уделить время ему прямо сейчас. — То есть... ты сейчас свободен? — уточняет счастливо. — Мы можем позаниматься? Чимин вскидывает удивлённо брови, смотря на эту картину, а после сжимает губы в полоску и бездумно тычет себя указательным пальцем в щёку. — Думаю, да. Только дай мне время одеться. А, блять, — чешет затылок, — нужно будет оставлять дверь открытой, чтобы Тэхён попал внутрь. Ладно, окей. Хосок закусывает губу, перенося вес тела на другую ногу, и по привычке зажимает между длинных пальцев красную косичку сбоку. — Может, не будем идти в библиотеку? Туда так далеко переться, ещё и темнеть начинает, — он морщит нос. — Давай у тебя или у меня. Это выходит так просто, без какого-либо подтекста, одновременно с яркими бликами света и какой-то детской радостью на фоне карей радужки, что несколько секунд Чимин пытается собрать мысли в кучу. А там сплошная каша, наскоро перемотанная остатками здравого смысла, когда он не может оторвать глаз от улыбающегося лица, почти светящегося в полумраке лестничной клетки. Эмоции неожиданно хлещут через край, учащая пульс, и он чувствует острую потребность захлопнуть дверь прямо перед этим очаровательным длинным носом, чтобы привести себя в порядок под холодным душем. Но в итоге только делает глубокий вдох (в который раз), закрывает медленно глаза и кивает, отходя в сторону. Хосок, не ожидавший того, что сосед его впустит к себе, вытягивает лицо от удивления, но поспешно шмыгает внутрь. Квартира Чимина по строению не отличается от его собственной ничем почти – только нет стены между спальней и кухней, что сочетание очень необычное, но вполне гармонично смотрится. Тут всё однотонно и одинаково в стиле – обои, мебель, двери, пол, даже плинтус внизу, – сиреневых и зелёных цветов, пастель в основном, совершенно ненавязчивая гамма. Но от Чимина можно чётко увидеть «Весну» Ботичелли над диваном (кто бы сомневался, что этот малыш любит итальянцев), которая ярким тёмным пятном ложится на светлые обои, акриловые фигурки Ято, Леви и Ноль Два¹ на полке, прямо за ними книги в ряд. Хосок касается корешков кончиками пальцев. Некоторые из них потёрты по краям, некоторые совсем новые, какие-то даже склеены скотчем, и можно безошибочно определить их возраст за тридцатник. Достались от родителей или бабушек и дедушек? У Чимина на кровати валяется комком нежно-жёлтое одеяло с Флаттершай, а под ним голубая простыня с Оптимусом Праймом и, если честно, у Хосока в голове целый рой мыслей. Чимин такой... странный, в хорошем смысле, многогранный, разный во всём, его нельзя охарактеризовать парой слов. У него пододеяльник с поняшами, а на прикроватной тумбочке ночник в форме флага Слизерина, по стене висит гирлянда с его фотографиями, а на тумбочке в углу рядом с карандашами и альбомом какой-то хентай (который сосед забыл убрать). Чимин весь состоит из маленьких деталей и увлечений, в его комнате столько всего напичкано такого противоречивого, что складывается впечатление, будто живут тут минимум двое. Но здесь всё ещё один. И он стоит позади прямо, без слов наблюдая за тем, как Хосок изучает его жильё. — Уютненько, — только и выдаёт Чон, поворачиваясь. Чимин хватает первые попавшиеся шорты со стула и натягивает их на себя. — Есть будешь? — спрашивает. — Я только поел. Хосок неуверенно оглядывается по сторонам, не зная, куда себя деть: стоит ли сесть на кровать или на стул, закиданный вещами, или на пол прямо. Но Чимин реагирует на растерянность быстрее, подталкивая в спину к кровати. — Падай сюда, только застели сначала одеяло, — он сам отходит к шкафу, откуда с верхней полки вытягивает несколько книжек (не без того, чтобы подняться на носочки ради этого, Хосок чуть не ржёт), и возвращается обратно. — Я хотел спросить у тебя кое-что. — Да? Чимин мнётся, кусая губу. — Я потерял... свой блокнот, и боюсь, что кто-то может его найти и увидеть там некоторые... личные вещи, — неуверенно говорит он, а Хосоку нехило так даёт обухом прямо в лоб, когда он вспоминает, что именно для этого изначально и стучался в дверь к соседу. Он спешно вжикает молнией рюкзака, достаёт из дополнительного кармана внутри небольшой скетчбук с изображением чёрно-белой синицы на обложке и протягивает его соседу. Чимин, несмотря на то, что надеялся всем сердцем, что каким-то образом блокнот найдёт Хосок, а не кто-либо другой, всё же приоткрывает рот, когда в самом деле держит вещь в собственных руках. Ладони потеют, а на языке вертится много слов, которыми можно было бы выразить признательность, но вместо благодарности он выдаёт только с долей беспокойства: — Ты видел, что там? — Нет. Чимину правда стыдно за то, как сейчас себя чувствует Хосок. Он выглядит обиженным, лёгкая улыбка пропадает с лица, брови сходятся к переносице, даже уголки глаз, кажется, опускаются. — Ты же просил не смотреть, я и не смотрел, — он пожимает плечами, сунув руки в карманы штанов. — Судя по тому, как ты с ним носишься, там то, что никто, кроме тебя и тех, кому ты доверяешь, не должен видеть. Было бы грубо с моей стороны врываться в твоё личное пространство. Он поворачивается спиной, хватая края одеяла и рывком поднимая его в воздух так, чтобы оно ровно легло на кровать. — Спасибо, — слышится сзади. Хосок, обернувшись, наклоняет голову в бок непонимающе. — Ну, за то, что не заглядывал. И улыбается на эти слова, снова так искренне, солнечно в искусственном освещении комнаты, до глаз-щёлочек, кивая, что в ответ на его улыбку Чимин не может сдержать свою. — На чём мы закончили в прошлый раз? — спрашивает он, пряча блокнот в ящике стола в другом конце комнаты. — На фразовых глаголах, но я с ними разобрался более-менее, там не сложно, если всё зазубрить, а вот с артиклями пиздец, — Хосок аккуратно становится коленями на кровать, заползая на середину, а после выпрямляет ноги и приподнимается на локти. Матрас под ним почти не прогибается, и сама кровать не ходит ходуном в отличие от того, как плюхается в неё Чимин, так, что у Чона внутренности содрогаются от движения. — Тогда я объясню тебе сразу общее различие, а потом остальные правила к ним, — говорит сосед, роясь в своих конспектах. — Их достаточно много там, учить все придётся, — Хосок видит, как подскакивает уголок чужих губ. — Но потом, когда привыкнешь, уже интуитивно будешь писать и говорить правильно, так что не переживай. — Ещё с условным наклонением, но это, наверно, на следующий раз, если в артиклях много нюансов. Чимин присвистывает. — Повезло же тебе застопориться на темах, в которых правил жопой жуй, — он задумчиво оттягивает двумя пальцами нижнюю губу. — В условном наклонении их даже больше двадцати. — Зачем столько? — Хосок хнычет на грани с раздражённым рыком под хохот соседа, который откидывает назад голову, чтобы убрать чёлку. — Спроси у тех, кто их придумывал. В повседневной речи используется обычно пара общих, — он облизывает верхнюю губу. — Да и знаешь, американцы во всём себе упрощают язык, так что вряд ли кто-то обратит внимание, если ты разок сморозишь какую-то чушь. С британцами в этом плане тяжелее. Хосок опускает голову на скрещённые руки, смотрит на Чимина снизу вверх. И чёрт, конкретно сейчас он бы предпочёл, чтобы его сосед застегнулся под самое горло, потому что хосоковы до черта бушующие гормоны играют с ним злую шутку. Он никогда не был тем, кто обсуждал в классе свою личную жизнь, не мог похвастаться множественными похождениями, да и не сталкивался с такой хуйнёй как мгновенный стояк на кого-то. Но сейчас отчётливо осознаёт, что рядом с Чимином всё может быть впервые, если продолжится в том же духе. На самом деле ничего не изменится даже если того одеть в балахон – Хосок неизбежно залипнет на маленьких глазах, розовых губах (он, блять, в жизни ни у кого таких пухлых не видел), на носе с горбинкой, на коротких пальцах, которые стопроцентно будут кончиками выглядывать из-под одежды, на низком голосе с хрипотцой и пусанском диалекте, который такой тембр только охуеть как дополняет. Хосоку тяжело сосредоточиться на правилах, когда рядом с ним лежит Пак Чимин собственной персоной, тот самый, который с виду может хорошенько надрать задницу (боже, Хосок бы всё отдал, чтобы это случилось), а сейчас сосредоточенно погружается во все эти правила, чтобы ему, бестолковому, что-то донести. И Хосоку даже стыдно за это – за потраченные время, силы и терпение, которыми он не пользуется. — И долго ты ещё будешь на меня пялиться? Я ведь говорил внимательно слушать, — он фокусирует взгляд на соседе, который выглядит не столько раздражённо, сколько строго до чёртиков, несмотря на внешний вид и место. От этого неловко, от этого мурашки по спине. — Чем отличаются артикли a, an и the? Хосок, как провинившееся дитя, бесконтрольно заливается румянцем, утыкаясь лбом себе в руки и пряча лицо. — Это я и так знаю, база ведь, — бормочет едва разборчиво. — Ты говорил про углублённые правила. Чимин качает головой. — Ты невыносимый. А сразу после Хосок чувствует, как натягиваются собственные пряди под хваткой коротких пальцев. Это не больно, скорее наоборот, словно лёгкий массаж, до сдавленного полустона, который едва удаётся заглушить. Это не больно, но так неожиданно и странно, что сердце начинает колотиться испуганной птицей о рёбра. Хосок едва ли не взвизгивает, поддаваясь воздействию, и податливо поворачивает голову. Чимин аккуратен и нежен даже во взгляде, что так до пиздеца неправильно, непривычно, невыносимо, что приходится жмуриться, выдыхая сквозь зубы. Он пропускает тот момент, когда его сосед, приблизившись совсем близко, говорит тихим грудным: — Если ты хочешь хорошо сдать тест, для начала научись дисциплине. Я не приемлю отвлечённости в тот момент, когда требую от тебя полного внимания, понял? — кивок. — Хороший мальчик. У Хосока сердце пропускает сразу череду, а в лёгкие на секунду перестаёт поступать воздух. Хороший мальчик.

***

— Может, уже хватит на сегодня? — Чон с надеждой переводит уставшие глаза на парня. У него кипит голова от ускоренного запоминания правил, от десятка упражнений, в каждом из которых по тридцать предложений, от полной сосредоточенности на работе – он не смел и на секунду отвлечься. — Давай закончим это задание, и я тебя отпущу. Чимин улыбается устало и спустя секунду вздрагивает от неожиданного звонка в дверь. Хосок пристально смотрит за тем, как тот поднимается, потягиваясь, опускает босые ноги на пол и шлёпает к двери. На пороге молодой парень примерно их возраста и, судя по тому, что не так давно говорил Чимин, это его друг. Чон переводит взгляд на часы на стене напротив. Восемь вечера. Если бы сосед решил подождать ещё полчасика в надежде на получение посылки, его бы ждал неприятный сюрприз. Пак раздражённым рывком забирает небольшую коробку из чужих рук, намереваясь закрыть дверь тут же, но незнакомый парень вдруг шепчет что-то неразличимое ему на ухо, получая кивок... — А это не Чон Хосок случаем? ...а после улыбается странной квадратной улыбкой и, поднявшись на носки, активно машет рукой. Хосок хмурится непонимающе, но кивает в знак приветствия. — Проваливай, Тэхён, ты меня уже начинаешь бесить, — Чимин шипит едва слышно, но по выражению его лица заметно, что он скоро вспыхнет; от этого друг хохочет мерзко. — Мало того, что опоздал настолько, так ещё обязательно и выкинешь что-то. Тэхён строит виноватую мордашку. — Ну прости, прости, я должен был поставить тебя в приоритет с другими заказчиками, да, — кланяется издевательски, за что получает несильный подзатыльник. — Ты прощён, а теперь вали, — Чимин сильнее прикрывает дверь, тем самым заставляя отойти назад на лестничную клетку. У Тэхёна глаза светятся интересом: — Подожди-подожди, а почему он у тебя дома? Чимин откровенно начинает выходить из себя. Не будь за его спиной Хосока, он бы с удовольствием поделился с лучшим другом всем, что происходило за последние дни, рассказал бы в красках и деталях, дополняя собственными мыслями на тот или иной счёт, описал бы желаемое. Но не тогда, когда Чон-блять-за-что-ты-такой-охуенный-на-мою-голову-Хосок может услышать их диалог. — Меньше знаешь – крепче спишь, — шикает. — Да подожди, вы трахаться собирались? Бля, прости, что помешал, — и то, насколько сильна искренность в голосе Тэхёна на последней фразе, Чимина добивает. Он слабо, но достаточно цепко хватает того за шею. — Тш, душить меня может только Сокджин, так что убери от меня свои грязные руки, — друг смотрит на него с прищуром несколько секунд, а после встряхивает ладонь наигранно брезгливо. — Мы занимаемся английским и не собираемся трахаться, — он толкает Тэхёна за дверь сильнее, встречая сопротивление. — Слушай, а мы с хёном тоже занимаемся, только математикой, — загорается парень. — Он заставляет меня считать шлепки вслух во время секса. А у вас как уроки проходят? Ты учишь его, с какой интонацией правильно произносить daddy? Всё-всё, понял, — последнее Тэхён выкрикивает, хохоча, когда Чимин начинает его бить ладонями в плечо с намерениями наконец-то выпереть из собственной квартиры и личного пространства в будущем, желательно. — Спокойно. — Пока, Тэхён, — с нажимом повторяет Пак. — Хосок, попроси его надеть то, что в коробке! Пока, детка! — взвизгивает Тэхён перед тем, как дверь наконец-то захлопывается. Чимин опирается о неё спиной и раз бьётся затылком. Пару минут он просто не открывает глаза, а после делает глубокий вдох и возвращается в спальню-кухню. — Прости за это. Я не думал, что он будет так себя вести, но это обычное поведение для Тэхёна. Хосок поднимается в сидячее положение неуклюже, взгляд метается от самого Чимина к коробке в его руках. Это заметно. — Тэхён... всерьёз говорил насчёт того, чтобы тебя попросить? — и не то чтобы он не понимает, что такой тип людей, как друг его соседа, предрасположен к тому, чтобы ставить других в неловкое положение, но язык двигается быстрее мозга. Намеренно в какой-то степени. Выражение лица Чимина мгновенно сменяется со смущённого выходкой друга на что-то совершенно иное, нехорошее. Хосок в один момент чувствует себя грызуном без возможности увести взгляд от грациозной походки домашнего кота, который такими глупыми мышками любит лакомиться на завтрак, обед и ужин. Чимин выглядит опасно, когда сужает подведённые чёрным глаза, перемещая коробку в правую руку, чтобы левой привычно откинуть светлую чёлку. И даже это простое движение так кардинально отличается от привычного. Он пальцами оттягивает волосы назад, с нажимом проходясь вниз к тем, что на затылке, заставляет сглатывать вязко. — А ты хочешь посмотреть? От него не ускользает то, как тяжело двигается кадык Хосока сразу после. Он приподнимает уголок рта, смотря в упор, когда подходит ближе медленно, почти крадучись, словно тот самый кот. Разорвать зрительный контакт с ним равно поражению и добровольному плену, что в один момент не кажется такой уж плохой идеей. Хосок облизывает пересохшие губы дважды, прежде чем выдохнуть свистящее «да». Всего одно условие: — Попроси, и я надену её для тебя. В горле пересыхает. Сейчас бы простого человеческого – стакан воды, а не просьбу, в которых он совсем не силён. Хосок умеет просить конспект после пар, пропуск в элитный клуб у одногруппника, ручку, когда своя закончилась, – простое «можешь дать мне это, пожалуйста?», – но отнюдь не чтобы Пак-его-просто-сосед-а-ещё-краш-по-которому-стоит-не-по-детски-Чимин перед ним переодевался во что-то ради его наслаждения. Совершенно точно не тогда, когда это предложил сам Чимин. Хотя бы потому, что Хосок вообще не знает, как просить о таком. Он никогда этого не делал, никогда не просил своих партнёров умолять его, и ни у кого из них не было кинка на просьбы. Зато, похоже, у Пак Чимина он есть. — Я не умею просить так, как тебе нужно, — он покусывает язык нервно, а рука тянется к красной тонкой косичке на лбу. Это смущает, так сильно смущает, что Хосок готов сквозь землю провалиться, а вместе с тем продолжить сгорать со стыда, но поддаться происходящему, вливаясь. — Начни, а я буду смотреть за тем, как ты это делаешь, — Чимин залезает на кровать практически беззвучно, оставляя между ними расстояние, чтобы не напрягать, не спугнуть. Хосок сейчас, несмотря на то, что в зрачках дымит то же голодное пламя, неуверен и уязвлён непониманием, как всё свернуло на эту тропинку. «Временно» – Чимин читает по его глазам, он не собирается торопить. — Мне не важны слова – только то, какие эмоции ты в них вкладываешь. Хосок открывает рот, тихо выдыхая. Прохладный воздух заметно контрастирует с температурой тела. Неужели это не сон? Пак сам проявляет инициативу, говорит эти странные фразы, находится слишком близко, позволяет врываться в собственное пространство. — Я хочу увидеть тебя в том, что лежит в этой коробке, — Чимин выгибает брови, приоткрывая удивлённо рот. Хосок и сам слышит, как проваливается – слишком требовательно, слишком много доминантной энергии, когда как Чимин, похоже, требует обратного, слишком дерзкий тон. — Пожалуйста, — со скрипом. По венам пробегает новый разряд. — Мало походит на просьбу, — цыкает Пак, одну ногу выворачивая на «турецкий» манер, а вторую сгибая в колене. Шорты задираются выше, рубашка распахивается чуть сильнее, до выступающих ключиц, до ложбинки тренированной груди. — Попытайся ещё раз. И Хосок правда пытается, быстро облизнув губы. Он в ту же секунду расслабляет всё тело и освобождает от лишних мыслей голову. — Надень её для меня, пожалуйста. Я прошу тебя, — с размаху бьёт не столько фраза, сколько то неожиданно, блядски самоуверенное выражение лица, когда он просит. Чон позволяет себе отобрать бо́льшую часть контроля. Он хочет, Чимин чувствует это. Хочет под собой или позволить себя взять – вместе, Чимин знает, потому что сам ощущает то же, каждое изменение взгляда и поведения – это уже инстинктивно. Хосок осязает его каждой клеткой, его бьющееся желание подчинять, – сейчас особенно, – не сомневается, что стоит им сойтись в этом лбами, когда он сам наберёт обороты, и будет взрыв. Ради этого стоит пойти до конца. Для реванша будет другой момент, Чимин твердит себе, когда поддаётся натяжению между ними и оказывается к чужому лицу слишком близко, стоя на четвереньках. В глазах Хосока только его отражение, и это так до пиздеца приятно – знать, что в данный момент все его мысли заняты лишь человеком напротив – тобой. Чон дышит прерывисто, горячо, у него расширены чёртовы зрачки, а ещё пальцы подрагивают совсем не властно, когда накрывают чиминову ладонь, и это так особо интимно, аккуратно – отражение искренности. Чимин сокращает между ними расстояние до столкновения. Хосок на вкус очаровательный, с нотками не так давно выпитого зелёного чая и каких-то специй. Прошивает мурашками. Чимин пахнет сигаретами и банановой жвачкой, которой он безуспешно пытался перебить навязчивый запах. Заставляет задержать дыхание. Его губы мягкие и пухлые, сминать их до чёртиков пьянит, в отличие от хосоковых шероховатых, обветренных от того, что облизывает их без конца. Чимин чувствует, как нежная кожа собственных губ цепляется за потрескавшиеся участки чужого рта, прижимается сильнее только, усиливая трение, чтобы ярче, ощутимее, чтобы зубами цеплять подсохшие корочки. Язык Хосока умелый, его рука вплетается в светлые пряди, надавливая на затылок, едва не выбивает высокий стон – язык глубже. С ним бороться за лидирующую позицию захватывающе, потому что силы равные, потому что это то, что у обоих в крови – дух соперничества. Чимин почти заваливается на парня всем телом от неожиданности, когда тот начинает опускаться на кровать. — Подожди, чёрт, — он хрипит, тяжело дыша. Голова кружится. Хосок поднимается на локтях обеспокоенно, но затем позволяет себе лёгкую улыбку с любопытством в уголках губ. — Всё же решил надеть? — Да, — выдохом. — Поможешь мне? У Хосока нет выбора на самом деле. Что бы он ни отвечал, его тело приемлет лишь один вариант. В небольшой коробке аккуратно сложенные ремни с креплениями – кожаная чёрная портупея с маленькими камнями. Чимин расстёгивает пуговицы одну за одной, стягивает с себя рубашку, откидывая на самый край кровати, пока та не сползает на пол, и поднимает украшение за края так, чтобы было видно, как правильно его надеть. Хосок манит пальцем ближе, перехватывая запястья в попытке задержать мгновение ещё ненадолго. Чимин настолько совершенный сейчас перед ним, прекрасный в лёгком румянце на щеках от жара, в невинности, мимолётной искрой взрывающейся в глазах, когда Чон большими пальцами растирает смуглую кожу нежно, в сексуальности, которую источает каждым сантиметром кожи. Чимин ему улыбается искренне, без той жажды быть сильнее ещё пару минут назад, столь ласково, что Хосок замирает. Он так бесстыже влюблён. Ремни обхватывают талию чуть ниже солнечного сплетения, будто поддерживая изящный ствол набитого дерева. Сакура на рёбрах, кажется, расцветает заново, красочным розовым пятном контрастирует со смуглой кожей тем больше, чем ярче сверкают у Чимина в глазах звёзды от каждого прикосновения. Хосок аккуратен даже с тем, чтобы затянуть пояса, бросает взгляды снизу вверх, чтобы убедиться, что всё в порядке, касается одними подушечками – щекотно, – и одновременно пускает волны мурашек по телу. Чимин плавится, неконтролируемо вздрагивая всем телом, что слишком заметно. На тонкие губы возвращается усмешка. Младший податлив и льнёт телом к телу, прогибается в спине, ведомый грубой хваткой ладони на собственной талии. Она не сказать, что осиная, отнюдь нет, но выделяется на фоне линии крепких плеч и мощных бёдер, мышцы пресса перекатываются под кожей зазывающе. Хосок поднимается, надавливая пальцами на смуглую грудь, чтобы уложить на постель, а губами суметь дотянуться до рельефа; заставляет выдохнуть со свистом сквозь зубы, непроизвольно напрячь мышцы ещё сильнее, чтобы самому в ту же секунду оставить лёгкий укус внизу живота с другой от татуировки стороны. Никого из них не заботит сейчас то, как объяснить порыв позже, те несколько следов, что они оставят друг на друге, что губы будет жечь от трения, а после покалывать от онемения, что вещи испачкаются, а в трусах будет липко-неприятно. Не заботит, потому что Чимин бесконтрольно подаётся бёдрами вверх, а Хосок от этого безумеет сильнее. От того, как радикально сменяется атмосфера, кроет обоих. Чимин едва не тонет в собственном скулеже, когда Хосок губами скользит по вставшему члену через ткань боксёров и шорт. — Иди сюда, малыш, — тот шепчет приглашением, цепляет указательным-средним ремень прямо под грудью и натягивает слабо, только чтобы подтолкнуть к действиям. Чимин послушный такой сейчас – это то, что восхищает. У Хосока же есть некоторые проблемы с послушанием, если честно, и мысль о том, что в следующий раз сосед подомнёт его под себя, делает слабым. Возможно, Чимину нужно будет принять некоторые меры в случае, если Чона сорвёт с цепи: немного пощёчин, грубых шлепков до покраснения или вибратор в заднице на той мощности, чтобы забыть собственное имя. — Поможешь снять футболку? — Хосок не может не чувствовать счастье от того, что доводит обычно равнодушного, контролирующего всё парня до полуприкрытых от наслаждения век и разомкнутых пухлых губ. Чёлка липнет ко лбу. Чимин закатывает глаза, выдыхая горячим воздухом прямо в лицо. Он снова над, держится руками за плечи и ёрзает по бёдрам, чтобы сесть удобнее, потный и разгорячённый, но от этого не менее очаровательный, когда убирает липнущие волосы с лица. — Неужели настолько всё, что даже футболку не снять, а, Чон? — вопросом на вопрос. А следом всхлипывает коротко, закусывая губу, когда неожиданно получает неслабый шлепок. Он даже через шорты ощущается слишком явственно. Хосок чувствует на себе размытый тёмный взгляд, читает в нём очевидное «только представь, каково это кожа к коже». У него улыбка уголком губ на тихий рык, а ладони перемещаются на талию, подушечками залезая под ремни портупеи. Чимин стягивает то единственное вырвиглазное пятно контрастов с худощавого жилистого тела, швыряя футболку в сторону абсолютно безразлично. Хосок не успевает даже пошутить до того, как тот перекрывает любой поток слов губами и толкается тазом снизу вперёд, членом потираясь о низ живота, – стонет только в такт приглушённому мычанию. — Ты безумно чувствительный, — шепчет Чимин, мимолётно цепляя подушечками чужие соски. — Давно проколол? Хосок сглатывает вязко, моргает медленно. — Зимой ещё, — ловит то, как опечаленно заламываются аккуратные брови соседа. — Вот чёрт, все твои дурацкие объёмные свитера прятали от меня такую прелесть. Чон не знает, что на это ответить, даже задуматься не успевает, потому что влажный язык на пробу скользит вокруг соска, огибая небольшое колечко, а после широким мазком проходится по всей поверхности, цепляя кончиком украшение. Приятно, до судорог приятно. Чимин подхватывает кольцо зубами, легко оттягивая его на себя под довольное мычание, а затем отстраняется с протестующим шипением «ещё, пожалуйста» на фоне (оказывается, «пожалуйста» не так-то и сложно говорить). — Обойдёшься, Чон, — и от мощного толчка сгибается, повисая руками на шее. Он чувствует, насколько сильно Хосок возбуждён – сам не меньше, бесстыдно потираясь о подтянутый живот. — Опусти руки ниже, мне не нравится так высоко, — Чон хриплому приказу повинуется беспрекословно, спускаясь ровно на талию. — Вот так, — ёрзает, подсаживаясь максимально близко, так, что ни миллиметра, и прогибается в спине, вжимаясь животом в живот. — Держи меня, держи близко и не отпускай, окей? Он делает ещё один толчок, короткими пальцами зарываясь в огненные волосы, утыкается лбом в плечо, прижимается так сильно, что наравне с тяжестью внизу живота чувствует свои подрагивающие от напряжения конечности. Жарко. Пальцы Хосока на талии обжигающие, короткие движения бёдрами вверх, что он делает непроизвольно, вырывают высокие выдохи. И это до тянущей боли там, внизу, кайфово – чувствовать под собой твёрдость, когда собственная пульсация проносится до самой макушки, смешанная с чужой. — Почему ты не называешь меня хёном? — внезапное. — Я старше тебя больше, чем на год. Чимин пожимает дрожащими плечами, мысли с трудом собираются в кучу. — Осведомлён. Хосок высоко стонет, когда они толкаются одновременно, и это трение для их нестабильного состояния слишком, всего слишком. Чимин прикусывает солёную кожу на шее, подавляя хныканье. Он чувствительный сейчас настолько, что прикосновение к любой части тела импульсом мгновенно отдаётся в пах. — Получается, ты это делаешь специально. Единственное, чего хочется – Хосока заткнуть, чтобы перестал болтать, когда у Чимина мозг вытекает вместе со смазкой, но он, сцепив зубы, выплёвывает ёмкое: — Возможно. — Скажи хоть раз. От тихой просьбы на ухо Пак млеет, ускоряясь. Хосок скользит правой рукой ниже, длинными пальцами по татуировке до резинки шорт и чуть дальше, понемногу стягивая подушечками пояс. Чимин смеётся, задыхаясь от нехватки воздуха. Он весь пропитан их потом, возбуждением и жаром. — Татуировка заканчивается на внутренней части бедра, так что пропущу посмотреть только за отсос, — Хосок фыркает, не сдерживая улыбку, но с шлепком отпускает шорты, возвращая руку на талию. Чимин хохочет вновь, широко раскрыв рот, и в секунду не успевает сдержать выкрик от болезненного укуса. — Посмотрю в другой раз. Так что насчёт называть меня хёном? — весёлым оскалом, а зубами касается влажной от пота кожи на смуглом плече. Чимин губами мажет по хосоковой, кончиком языка толкаясь в ямку над ключицей. — Зачем? — Хочу услышать это от тебя, — абсолютно искренне, и у Пака, кажется, частично мутнеет перед глазами от того, как ему хорошо, когда импульс отдаётся в пах от сказанного. Он шипит, издавая задавленный смешок. — Вставляет? Я подумаю. Ему совсем немного осталось, ноги подрагивают от усталости, пальцы глубже впиваются ногтями в крепкие предплечья. Хосок не сопротивляется поцелую, в ответ та же отдача: страсть, грубость и эмоции. Он по рваным движениям партнёра понимает, что тот близок, он сам на грани, а потому пальцами притягивает к себе за ремни жёстче, буквально вдавливая чужой стояк в себя, ладонями давит на талию, прижимая мускулистые бёдра к собственным. И Чимин шепчет что-то коротко-неразборчиво в благодарность и откидывает голову назад, сосредотачиваясь только на беспрерывных толчках снизу и трении уже бордового от возбуждения органа о ткань. Он кончает раньше с низким стоном на губах и подавленным «хён», утыкается лбом в крепкое плечо и позволяет Хосоку довести себя самому в удобном для него темпе, а себе – прикрыть устало глаза и послужить чужому удовольствию до протяжного тихого «блять». В трусах мокро и неприятно, липкость вызывает желание моментально принять душ, но они валятся на кровать (Чимин частично на Хосока), словно это нормальное явление, словно они всегда так делают. — Задание, которое мы не закончили, доделай дома, — с трудом ворочает языком Пак, переводя дыхание. Старший мычит протестующе, мотая головой, глаза слипаются. Сейчас это особо оправдано – он выгорел всеми эмоциями рядом с Чимином, ему нужна подзарядка. — Вставай, Хосок, тебе и мне нужно принять душ. Тебе – в своей квартире, если что. Хосок правда встаёт от мягких толчков в плечо и спину, лениво и сонно подбирает с пола свою футболку, забирает кожанку и подхватывает рюкзак, замирая на пару секунд у кровати. Как с Чимином стоит прощаться? Что-то сказать? Поблагодарить? Нет, точно глупо. Сосед снова подаёт голос: — Я завтра проверю твоё домашнее задание. Не разочаруй меня, будь хорошим мальчиком, хён. Хосока пробирает. У него есть кинк, срывающий ему тормоза в секунды. Когда Пак Чимин своими блядскими полными губами произносит «хён», обращаясь к нему. И сейчас, когда он сделал это впервые, Хосок виснет, как древний компьютер, не в силах переварить информацию. Будь у него силы, он бы попросил трахнуть себя прямо сейчас. Но только молчит, тяжело сглатывает и кивает, даже не оборачиваясь. Он не выдержит взгляд. — Приходи ко мне чаще, хён. Чимин точно жаждет, чтобы сердце Хосока повесилось на сухожилиях, ещё и смеётся так заливисто и по-доброму, что Чон не в состоянии угомонить бьющийся о грудную клетку орган, всё ещё не пришедший в нормальный ритм после оргазма, всё ещё плавящийся под взглядом карих глаз.

***

Когда они списываются этим вечером, Хосок не может сдержать глупую счастливую улыбку, а ещё он пиздецки горд собой за то, что не струсил попросить у соседа номер телефона несколько дней назад, чтобы каждый вечер в итоге доставать отнюдь не общительного Чимина разговорами до самой ночи. Возможно, не такой тот и необщительный. jung: ну что, последний вечер перед пересдачей?:) park: и я наконец от тебя избавлюсь jung: ты злой park: всего лишь не привык к слишком шумным людям Может быть, уже начинает привыкать. jung: что пришло тебе в голову, когда ты впервые увидел меня? Сообщение приходит спустя несколько минут. Чимин к тому времени сидит в скукоженной позе эмбриона с блокнотом на коленях и делает новую зарисовку: длинное лицо и острый подбородок, огненные волосы, тонкая косичка с вплетённым в неё кожаным шнурком сбоку, массивная обувь и выедающие глаза цвета футболки. Он тщательно прорисовывает зрачки, где внутри маленькие блики на черноте – те самые искры, что горят в глазах Хосока каждый раз, когда он улыбается своему младшему. Чимин покусывает кончик карандаша, подавляя улыбку. О, это было незабываемое первое впечатление. park: два года назад, имеешь в виду? что я мог подумать при виде человека, у которого зелёные волосы ёжиком и чёрная помада на губах? jung: .... park: что ты или панк, или гей. и не ошибся:) jung: вопрос «почему» будет глупым? park: ты кричал, что заплатишь за то, чтобы взять в рот у дерека хейла jung: ЭТО БЫЛО НА СПОР park: но ты бы всё равно отсосал jung: А КАК ЕМУ МОЖНО НЕ ОТСОСАТЬ? park: не могу поспорить jung: у меня есть ещё вопрос не касающийся минета оборотню park: хочешь спросить что-то насчёт того, что мы почти потрахались у меня недавно? jung: ...... да park: есть два варианта: или мы всё забываем, если ты не хочешь говорить об этом, или обсуждаем произошедшее и решаем, что делать дальше jung: я не въезжаю, что произошло Чимин на секунду замирает, прикусывая губу. jung: но хочу это обсудить park: окей. тогда первый вопрос тебе понравилось? Чимин видит, как появляются и исчезают на экране три точки. Хосок печатает не меньше двух минут, и это напрягает, если честно, Пака, который закуривает прямо в квартире, открыв настежь окно. jung: да park: да? просто да? jung: да, просто да park: то есть ты писал столько, чтобы в итоге отправить просто да? jung: да park: ты издеваешься jung: возможно Чимин выдыхает дым в сторону, усмехаясь темноте комнаты. Экран слепит глаза. jung: если серьёзно, то сильнее оргазма у меня не было Полные губы растягиваются сильнее, он смеётся вслух. park: рад слышать, я пытался работать за двоих jung: ты обесцениваешь мой труд? park: может быть, самую малость но я бы с удовольствием повторил У Хосока сердце начинает биться быстрее, а ладони потеют вокруг телефона, он по очереди вытирает их о себя. Чимин откровенен, несмотря на то, что привычно бросается шпильками. Сейчас, когда они честны друг перед другом, нужно собраться с мыслями и наконец-то признаться. Вдох. jung: знаешь.... наверное.... не время и не место.... и вообще такое лучше говорить при встрече лично... Ну, хотя бы попытаться. park: хосок, ты можешь не писать столько точек? jung: да. конечно- park: коротко, пожалуйста прямым текстом jung: я тебя люблю Выдох. park: что jung: ..я тебя люблю park: ладно, на самом деле я не удивлён jung: это было настолько заметно? Чимин смеётся так заливисто, что Хосок отчётливо слышит его через стену. Сигарета меж пальцев почти догорела до фильтра. park: не считая того, что в первую же нашу встречу соседями у тебя встал на меня? jung: не считая park: и того, что ты откровенно флиртовал со мной на нашем первом занятии в библиотеке? jung: ТЫ ТОЖЕ ФЛИРТОВАЛ не считая park: и того, что ещё чуть-чуть – и ты бы мне засунул член в задницу? jung: ....есть ещё что-то? park: да! :D jung: жуткий смайлик park: я слышал, ваш разговор с минсу. не сначала, но достаточно, чтобы уловить причину драки прости, что подслушал это вышло случайно jung: так ты всё это время знал о моих чувствах и молчал? то есть постоянно зависал со мной, зная обо всём этом? park: эээ, зай, не включай драму, у нас не ангст разве не было классно то, как мы к этому пришли? jung: к чему? park: иногда я не понимаю, это я думаю слишком быстро или ты тупишь jung: я не понимаю намёков. пожалуйста, говори прямым текстом park: хён, ты будешь моим парнем? Чон Хосок, тот, что с яркими красными волосами и косичкой из чёлки на лбу, в футболке ядовитых цветов и кожанки поверх, любитель читать гейские истории, от которых взял перерыв, потому что его жизнь теперь сама – один ёбаный фанфик, сейчас сидит спиной к стене, отзеркаливая позу соседа в двадцати сантиметрах от него в другой квартире, и не дышит. Столько, сколько вообще можно без усилий не дышать обычному человеку, который пару раз в неделю любит погонять в баскетбол. Не дышит, чтобы убедиться, что всё реально могло быть так просто. park: ты там завис? jung: ты серьёзно? park: предлагаю тебе встречаться? конечно странно, что ты не предложил первый время от времени ты создаёшь впечатление уверенного гея но ты хаотичный jung: я оставлю это без комментариев но как я должен был подойти к тебе, если даже не знал о том, что ты чувствуешь? park: повторюсь: я был готов позволить тебе выебать мою задницу. я как минимум испытываю к тебе симпатию jung: ладно, я трусил потому что думал, что ты меня нахуй пошлёшь park: а ты считаешь, что сейчас я не могу? приглашаю на мой^_^ jung: фу, убери этот смайлик тупой подкат но приглашение принято park: одно условие jung: опять условия? park: сдашь завтра на пять английский jung: не выполню условие – не получу член? park: не выполнишь условие – перетяну тебе яйца и не дам кончить, пока без запинки не расскажешь все правила условного наклонения трёх типов jung: ты... park: а я в это время, так уж и быть, объезжу тебя :D jung: ты ужасен park: выбор за тобой а теперь пиздуй спать jung: я тебе хён park: пиздуй спать, хён ^_^ jung: и тебе спокойной ночи, чимин

***

Пак скучающе болтает ногой на лавке в коридоре. Единственное его развлечение последние минут пять – тупым взглядом наблюдать, как колышется лёгкая ткань брюк-клёш. Хосок решил выжать из времени максимум, оставив Чимина убиваться бездельем. Он устал за день и хочет, блять, просто прилечь и втыкать в потолок до ночи, а потом перестукиваться с соседом, потому что они оба впали в детство и придумали шифр для общения. А ещё, пожалуй, Чимин хочет Хосока рядом с собой. И быть большой ложкой² сегодня вечером. — Сдал, — слышится неожиданно громко для почти полной тишины за последние чуть больше часа. Чон закрывает за собой дверь аудитории. — Девяносто восемь баллов набрал. Чимин слышит нарастающий в голосе восторг, смотрит на Хосока безотрывно, улавливая каждую незначительную деталь, и сам расплывается в улыбке. — Ты умница, хён, — шепчет, и в ответ на это видит, как наливаются румянцем щёки. Он протягивает руку сперва робко, цепляя пальцами свободную футболку, а тянет парня на себя уже увереннее, пока тот не останавливается прямо между разведённых в стороны ног. — Ты что... — Тш, помолчи. И не двигайся. Хосок слышит шуршание бумаги и мягкий звук незаточенного карандаша по листу, хмурит едва заметно брови и облизывает тонкие губы, чтобы хоть на секунду отвлечься от того, что сердце без остановки крутит сальто. Яркий солнечный свет попадает в глаза, когда он переносит вес с ноги на ногу. — Держи. Хосок замирает. Рисунок быстрый, его скорее даже можно назвать черновиком из-за количества нечётких линий и исправлений, которые не были стёрты ластиком, но он узнаёт в человеке, чей профиль зарисован в блокноте, себя. Свои черты лица, постоянную причёску и контрастные белые, выделяющиеся на фоне чёрного и серого, блики в глазах. Нельзя это всё запечатлеть с первого раза. Хосок перелистывает назад неуверенно, боковым зрением следит за реакцией соседа, как бы спрашивая, можно ли, но тот смотрит на него снизу вверх всё так же спокойно и тоже выжидающе. Чимин очень часто его рисовал. Он листает дальше, дальше и дальше, рассматривая каждый набросок и полноценный рисунок: что-то похожее на эскизы татуировок, попытки изобразить животных, скетчи природы, страницы, посвящённые только человеческим телам, но больше всего здесь именно его. Разного. Даже того, что Хосок предпочёл бы не вспоминать – с салатовым ёжиком волос, отбеленной гримом кожей и чёрными губами в первый день в университете. И даже у этого его образа слепящая улыбка (клоунская, правда) и распахнутые воодушевлённо глаза. Чимин... таким его видит? Солнечным, светящимся изнутри, разноцветным и открытым ко всему новому? Хосок переводит на него искрящийся восхищением взгляд. — По сути, ты столько времени прятал меня от меня. Чимин морщится на странное, но достаточно точное сравнение, и чешет за ухом рассеянно. — Я рад, что решил немного разбавить твои рисунки чем-то другим, иначе было бы совсем неловко, — Хосок пожимает плечами, листая дальше. — По-моему это мило. — А по-моему выглядит так, будто я тобой одержим. Чон отрывает взгляд светлых карих глаз от блокнота, смотря на соседа исподлобья. — А ты нет? — и улыбается лукаво. Чимин кивает, поджимая губы, и выдыхает обречённое: — А я да. Хосок отвлекается, замирая на несколько секунд и полностью погружаясь в набросок. Там нет чётких линий, но есть выраженные чертами лица эмоции, которые моментально заставляют краснеть. Он проваливается в попытках не позволить сердечному ритму сбиться, касается подушечками пальцев горящей щеки, а после привычно хватается за косичку. — Вот этот... этот особенно хорош, — он прикусывает губу, поворачивая блокнот к Чимину, и когда тот видит свой труд, сам неожиданно заливается краской, отводя взгляд на секунду. — У меня был порыв вдохновения, когда я рисовал его, — говорит он уже глаза в глаза. Они оба сейчас хуже школьников. Хосок усмехается. Жар на щеках в мгновение не оставляет ни намёка на смущение в сравнении с самодовольным выражением его лица. — Я даже знаю, когда это было. В мой второй вечер в квартире. Голова откинута на подушку, подбородок кверху, а сбоку на челюсти заштрихована небольшая область – синяк от драки. У Хосока на скетче спина прогнута в пояснице красиво, ноги широко разведены в стороны и рука обхватывает член в кулак. Он на пике оргазма, с приоткрытым ртом и зажмуренными глазами, на одну сторону к которым спадает закрашенная чуть темнее косичка. Это похоже, настолько похоже на него, что складывается ощущение, будто Чимин видел его, словно сидел прямо напротив, рисуя с натуры. Сосед замечает ту паузу, что возникает между ними, спеша прояснить детали: — Надеюсь, ты понимаешь, что я за тобой не подглядывал. — Я ни о чём таком не думал. — Я просто... запоминал твои выражения лиц и постоянно делал быстрые наброски поз, — Чимин кусает губу, — чтобы точнее передать потом всё в окончательном рисунке. Боже, это так странно звучит, — он закрывает лицо руками, вплетая пальцы в светлые волосы. — Все творческие люди странные, — Хосок пожимает плечами и несильно хлопает парня блокнотом по макушке. — Но если бы ты сейчас сам мне не показал это, я бы никогда не подумал, что ты зарисовываешь мной все листы. Ты не доставлял мне дискомфорт, даже сейчас нет, так что всё в порядке, — он хмыкает. — Не беспокойся. Единственное, к чему я могу придраться – у меня член чуть толще, и лобок бритый. Чимин смотрит на него через пальцы, вдруг начиная звонко хохотать так, что кажется, сейчас зайдётся в истерику. — Перерисовывать я не буду. И он встаёт, подхватывая на плечо кожаную бежевую сумку с брелком в виде золотого пятилистного клевера, делает несколько шагов вперёд и оборачивается на Хосока, который всё на том же месте смотрит на него с лучезарной улыбкой. Он поистине перекрывает собой солнце, пробивающееся через окна. — Я не ответил вчера на твоё предложение. Чимин наклоняет голову в ожидании, ажурная серьга в виде золотой рыбки касается плеча. — Ты можешь сделать это прямо сейчас. Он знает ответ ещё до того, как Хосок вообще успевает что-либо сказать. Потому что тот перехватывает его губы так сладко и чувственно, словно боготворит, а холодные ладони нежно сжимают щёки, большими пальцами оглаживая кожу. Потому что Хосок целует так, будто ему мало слов. У Чимина просто не остаётся сомнений.