Lavender

       Каждый год Лео приносит на его могилу лаванду.       Эти цветы — скромные, но ароматные, безумно красивые, нежные, но дикие, способные вырасти даже сквозь камень, — так напоминают ему самого Элиота, что чувство это острой болью отзывается в сердце.       Элиот всегда любил лаванду. В его спальне, у кровати, всегда стоял букетик этих незатейливых цветов; на балах он зачастую приглашал на танцы девушек, одетых в платья лавандового цвета, а в организованной Ванессой оранжерее ему был отведён уголок, засаженный именно этим растением, к которому Найтрей-младший не подпускал даже хозяйку этого места: всегда ухаживал за ним только сам, не доверяя своё сокровище ни старшей сестре, ни кому-либо другому.       А у Лео на лаванду всегда была жуткая аллергия. Он чихал, ругался, просил убрать «эти чёртовы цветы», но никогда не смел уничтожить их собственноручно.       А потом Смерть забрала Элиота к себе. Забрала навечно и безвозвратно, оставив в этом мире лишь лаванду как последнюю память о его существовании.       Давно завяли все цветы в оранжерее Ванессы, чью жизнь тоже унесло роковое стечение обстоятельств; давно уже пустует спальня Найтрея-младшего. Только лишь небольшая лавандовая «плантация», как называл её сам Элиот, продолжает существовать и по сей день — и то, лишь благодаря Лео, который постоянно приходит сюда и ухаживает за цветами, а каждое восьмое августа, в день рождения Найтрея-младшего, срезает два стебля, чтобы отнести их к холодному камню с надписью: «Eliot Nightray. Lavender sun that shines no more».       Эту нелепую фразу придумал сам Лео; он же и попросил выгравировать её на надгробии, несмотря на попытки протеста со стороны семьи Найтрей.       «Лавандовое солнце, что больше не сияет».       Его вечная, единственная любовь. Его радость. Его свет. Свет, навсегда померкший.       Лео всегда любил Элиота; любил совсем не так, как ему было позволено, не как друга, не как господина. Для него Элиот был кем-то более значимым; только к нему Баскервилль испытывал столь сильное чувство. Элиот оставался первым и единственным человеком, что принял его несмотря ни на что; ему всегда был безразличен статус, положение в обществе, чьё-либо мнение. Он стал другом Лео лишь потому, что сам того захотел; он сделал его своим слугой, проигнорировав недовольство со стороны семьи, считавшей, что странный замкнутый мальчик из приюта Фионы совсем не подходит на эту должность. И, по правде говоря, Элиот никогда не общался с ним именно как со слугой; они всегда находились на равных — одинаково безбашенные, несговорчивые и проблемные, но невероятным образом нашедшие взаимопонимание друг с другом. Кстати, столь же непринуждённо он взаимодействовал и с приёмными детьми Найтреев: Гилбертом и Винсентом, которых старшие братья ненавидели, считая, что те занимают их место, не имея на то никакого права. Лео и самому нравились Гил и Винс: по крайней мере, они были куда лучше чопорных Фреда, Эрика и Клода, хотя ни один их них всё равно не заменил бы ему Элиота.       Да, никто не совершенен; однако для Лео Элиот всегда был идеальным. Его душой никогда не владела тьма; он всегда оставался искренним, благородным и добрым, пусть характер его никогда не был лёгким: да, Найтрей-младший казался вспыльчивым, в чём-то — неразумным, резковатым, грубоватым; однако ни разу за свою, пусть и недолгую, жизнь он не причинил никому намеренного вреда. И даже этот трагичный исход, ставший концом его существования, был, по факту, самопожертвованием. Тем самым, которое прежде Элиот искусственно презирал, желая казаться более серьёзным и рациональным… Но, даже несмотря на свою убеждённость в нелогичности такого поведения, ему хватило духу произнести тогда эту чёртову фразу: «Шалтай-Болтай, я отрицаю тебя». Элиот просто не хотел быть причиной ещё чьей-то смерти, хотя происходящее совершенно от него не зависело: повинны в том были только злодейка-судьба и жестокие игры власть имущих, в которых Найтрей-младший был всего лишь разменной монетой. Сам Лео, впрочем, тоже приложил к этому руку: ведь именно он тогда позволил чёртовой цепи заключить с Элиотом контракт, и теперь мог оправдаться перед собой лишь тем, что, в общем-то, не смог бы поступить иначе, потому как Элиот буквально умирал, а он слишком боялся его потерять. Хотя, по сути, и это не имело смысла: контракт лишь отсрочил смерть Найтрея-младшего, но в конечном итоге всё равно привёл его к неизбежной гибели.       — Я никогда не забуду тебя, Элиот, — заявляет Лео каждый раз, падая на колени рядом с его могилой.       Лишь мёртвой тишиной отвечает ему холодная земля, в которой погребено тело самого дорогого ему человека.       Элиот не вернётся. Элиота больше нет. Элиот — лишь цветок лаванды, завядший так же быстро, как и распустился.       В очередной раз мысленно проживая все радостные моменты рядом с ним, Лео только и может, что бессильно плакать, припадая к могильной плите. Он отдал бы всё, что угодно, лишь бы вернуть то время, когда Элиот ещё был в этом мире. Ох, как бы ему хотелось бы, чтобы настоящее было лишь сном: бредовым, бессмысленным кошмаром, от которого его разбудит сам Найтрей-младший, как часто случалось в прошлом. Посмеётся над его сентиментальностью, когда Лео расскажет ему причину своих слёз, и, сказав что-нибудь вроде: «Да ты чего, вот он я, я здесь, я жив, всё хорошо!», вновь проведёт с ним очередной день, полный радости и счастья; они снова будут глупо шутить, ругаться из-за ерунды, возможно — даже делать что-то необдуманно-рискованное, как и всегда, но в конце концов всё равно выберутся, найдут выход, и всё снова будет хорошо, а ужасный сон вскоре забудется, рассеется, точно его никогда и не бывало.       Но Лео прекрасно понимает, что это невозможно. Всё случившееся — реально, а этот кошмар не заканчивается даже спустя столько времени.       Теперь Элиот — лишь воспоминание. Столь прекрасное, но такое далёкое.       Но… Тогда, беззаботно смеясь вместе, думали ли они оба тогда о том, что всё может закончиться так? Вероятно, нет. Вероятно, Элиот назвал бы его занудой и придурком, если бы Лео хотя бы предположил нечто подобное.       Но это случилось; случилось, и отныне Элиот остаётся лишь призраком прошлого, оживающим лишь в памяти безмерно скорбящего по нему слуги.       И Лео до сих пор не знает, как жить с этим дальше. Эта глубокая рана в его душе не заживёт никогда.       И лишь аромат лаванды способен облегчить боль хотя бы на мгновение, а цвет её лепестков в точности совпадает с оттенком глаз Элиота: тот же серый с лёгким сиреневым отсветом, с такой же едва заметной искоркой голубовато-мятного тона в центре.       Лео всё ещё чихает, находясь слишком близко к этим прекрасным цветам, но теперь это мало его волнует.       Лаванда — как символ того, что душа Элиота всегда будет рядом.       Лаванда — как знак, что Элиот всегда будет продолжать жить в сердце Лео, что бы ни случилось, сколько бы ни прошло лет, как бы ни менялся этот безумный мир, ставший для него столь беспросветно тёмным в тот злополучный день, когда и оборвалась жизнь Найтрея-младшего.       Лео уже никогда не познать счастья, ведь Элиот был единственным, кто делал его счастливым; однако он всё ещё находит покой и умиротворение здесь, на этом небольшом, редко посещаемым кем-либо кладбище, словно бы чувствуя, что через лежащие на камне цветы лаванды он поддерживает свою связь с миром иным, где сейчас, вероятно, и находится его дорогой больше-чем-друг.       И, даже не до конца веря во все эти истории о загробном мире, Лео надеется, что Элиот, где бы он ни был, тоже способен ощутить это.       Надеется, что Элиот чувствует его любовь и преданность даже после своей смерти.       Возможно, лаванда в заброшенной оранжерее, продолжающая цвести благодаря заботе Лео, является тому доказательством.       По крайней мере, веря в это, становится чуть проще двигаться дальше.       «Я должен жить, — как бы напоминает себе Лео. — Должен жить, хотя бы ради того, чтобы ухаживать за лавандой. И для того, чтобы жертва Элиота не стала напрасной».