Тень твоей улыбки

      Он не замечал.       Долгое время просто не мог в силу возраста или не хотел из-за осознания, что мир перевернётся. Адриан не месяцами, годами жил в том уютном коконе, что создал для него отец. Выполнял каждодневные дела. Был прилежным учеником. Востребованной моделью. Примером для подражания у своих ровесников. Был тих и послушен. Был идеальным сыном.       Идеальным, но не живым.       Конечно, его сердце всё ещё билось, заставляя кровь циркулировать по венам. Он рос, как и любой ребёнок. Все подростки хотят побыстрее вырасти, чтобы вступить в новый этап жизни с высоко поднятой головой.       Адриан принял своё взросление с едва заметным блеском в глазах и смиренно опущенной головой. Похорошел, сменил размер одежды на модных показах, а потом…       Сердце сжалось.       Потому что он начал понимать. Видеть, что происходит вокруг него. Осознавать, что отец делает с ним.       И с того дня, той мимолётной секунды, жизнь превратилась в Ад на земле. Потому что Адриан больше не наслаждался своим статусом идеального сына.       Этот статус его душил.       Вмиг лишал кислорода ночи напролёт, заставлял искать в толпе людей те глаза, что поняли бы. Приняли. Полюбили.       В свои шестнадцать лет юноша вдруг понял, что никогда не испытывал счастья быть любимым.       Почему так? У него же был отец?       Да, именно тот самый отец, который говорил с ним лишь по несколько минут в день. Тот отец, который, может, и волновался за здоровье сына, но во всём винил его. Не углядел, заболел, безответственно отнёсся. Вдруг Адриан начал понимать, что эти фразы будто заколачивали гвозди в крышку его гроба. Каждый холодный взгляд серых глаз резал лучше любой катаны.       Хотелось кричать, выть от боли, понимая, что такая любовь ему не нужна. Она отравляла, выжигала изнутри и не оставляла возможности выжить. Эта любовь не приносила счастья и тепла.       Она медленно убивала.       Сколько раз Адриан представлял, как бросит в лицо отца громкие слова о том, что он уже вырос. Что не нуждается в таких «подачках». Пусть отец не притворяется, говорит с ним как с взрослым.       Пускай в их семье любовь умрёт окончательно, корчась в агонии. Потонет во всех слезах, что Адриан пролил по вине отца. По своей вине. Из-за своей слабости.       Но…       Младший Агрест не смог. Как бы ни пытался, те звуки, что он издавал перед отцом, никогда не хотели складываться в слова. Он мог кричать, вопить во всю глотку их у себя в голове, но никогда — при нём.       Он позволил себе медленно сгорать изнутри, и это стало первой ошибкой.       Следующий шаг в бездну — панические атаки, о которых не знала ни одна живая душа. Каждую ночь вот уже два года его губы распахивались в беззвучном вопле, пытались вырвать из лап Боли хоть каплю воздуха.       И первый глоток обжигал скрученные от спазмов лёгкие. Он наполнял тело огнём, который доказывал — Адриан всё ещё жив. Всё ещё существует.       Существование. Младший Агрест успешно справлялся с задачей. Никто в Париже не знал, что известная супермодель ненавидит свою работу до спазмов в желудке. Никто не знал, как Адриана крутит, сгибает под тяжестью человеческих ожиданий, что он взваливал на себя каждый раз, выходя в свет софитов.       Адриану удавалось проводить даже прислугу, заполонившую дом в последнее время.       Габриэль будто чувствовал, что грядёт нечто ужасное.       Он почти… волновался?       Адриан ненавидел себя за эту надежду. Как бы ему ни было больно, он словно послушный щенок раз за разом ловил толики похвалы отца. Молекулы его внимания. Атомы отеческой любви. Адриан с таким жадным вниманием всматривался в лицо отца каждый день, что ему становилось противно от самого себя.       Что ты там ищешь?       Догадок? Волнения? Осознания?       Или ты — как только посмел мечтать о таком?! — ждешь, что великий Габриэль Агрест извинится за ту жизнь, что дал тебе?       Почему ты так отчаянно рыдаешь и бьёшь кулаком себя по груди? Хочешь, чтобы оно ушло?       Адриан не мог понять, что именно пытается выбить из себя. Ему отчаянно хотелось вытащить Это наружу. Швырнуть на пол, растоптать ногами, растереть в пыль, презренно посмотреть на медленно подыхающее нечто и больше не вспоминать. Никогда не вспоминать. Как те сны, что мучили видениями по ночам.       С очередным судорожным вздохом Адриан понял, от чего так отчаянно желал избавиться.       Он любил отца.       Несмотря ни на что, Адриан любил того человека, который медленно его убивал.       Он вспоминал побои, яркими синяками сияющие на его теле с глубокого детства. Вспоминал обвинения в уходе матери, что Габриэль не чурался бросить в лицо четырёхлетнему сыну. Вспоминал, как сильно Агрест ненавидел ребёнка за то, что тот похож на Неё.       Адриан всё это помнил. Помнил и винил себя в боли, которую испытывает отец.       Долгие годы Адриана сминало под осознанием того, что он виноват в несчастье папы.       И другое, гораздо более страшное осознание его уничтожило. Тогда, глядя на себя семнадцатилетнего в отражении зеркала, Адриан вдруг понял, что сделал с ним отец. В чём он посмел уверить сына, что так легко скинул со своих плеч и переложил на плечи своего ребёнка.       Габриэль не хотел чувствовать себя виноватым. Поэтому виноватым стал его сын. Габриэль смотрел на маленькую копию своей жены и принимал решение. Раз за разом.       Сделать ребёнка расходным материалом.       Сделать его никем.       Сделать его воплощением всей той боли, что Габриэль когда-то испытал, но ПРОЧУВСТВОВАТЬ отказался.       Тогда Габриэль Агрест раз и навсегда потерял право быть любимым своим сыном. Потому что то, что взрослый может пережить, ребёнка уничтожит.       Впрочем, эту проблему Габриэль предпочитал не замечать. Он мог разобраться с новым показом, с очередной коллекцией, но семью — то, что от неё осталось — он отодвинул на задний план. Буквально запер в особняке — по сути, тюрьме для сына — чтобы оно никогда его не беспокоило.       Осознание, что он разрушает своего ребёнка. Ломает собственными руками день за днём. Секунда за секундой тягостного молчания.       Он заперся в своём кабинете. Однажды просто прошёл мимо маленького существа, что так жаждало его тепла, и повернул ключ. Закрыл замок. Закрыл и своё сердце от родного сына.       Прикрылся пологом равнодушия, пока не понимая, что будущее его уничтожит. Он сам разобьёт себя на множество кусочков и никогда не соберёт вновь.       Так же, как и Адриан.       Много лет любовь к отцу смешивалась с тихой яростью. Смешивалась в гремучую смесь, которая взрывалась по ночам, когда первый глоток воздуха снова поступал в лёгкие Адриана.       Он так привык молчать, скуля в подушку, что вскоре просто перестал разговаривать с кем бы то ни было.

***

      Тогда его заметили. Натали назначила ему встречи с психотерапевтом.       — Понимаете, у мальчика переходный возраст. На него очень много всего навалилось. Нагрузка из-за домашнего обучения, многих фотосессий. Вы же знаете, брэнд Габриэля Агреста сейчас на пике популярности.       — Тогда сократите нагрузки. Он не машина, он ребёнок.       — Исключено.       Вот так Натали начала водить его на сеансы. Натали. Не отец.       Адриан молчал, как рыба, потому что знал — каждое его слово будет передано отцу. Он много раз представлял, как тот отреагирует, если узнает, какую обиду Адриан держал на него все эти годы.       Ему будет больно?       Наверное, да.       Наверное, он просто нахмурит брови, скривит губы в недовольстве и отложит отчёт в сторону. Вернётся к более важным делам.       Но, несмотря на это…       Адриан всё ещё волновался за своего отца. От этого становилось тошно.       И потихоньку, день за днём, злость него и любовь, скрутившуюся в сторонке жалким котёнком, затмило другое чувство. Разрушающее, калечащее, разъедающее всё изнутри.       Ненависть к себе.       Агрест не знал, что когда-то будет ненавидеть другого человека. Это чувство казалось ему злобным цербером, что будет отщипывать от тебя по кусочку, пока не останутся лишь кости.       Предчувствие не подвело. Ненависть стала ненасытной. Адриан медленно умирал.

***

      Тогда это и случилось. Он впервые задумался о том, чтобы всё прекратить. Закончить спектакль на драматичной ноте. Адриан стоял на краю перрона и думал, беспрестанно думал, о том, как легко и в то же время тяжело сделать всего один шаг. Ноги зудели. Тело горело от желания прийти в движение.       Поезд приближался, Адриан сделал вдох. Грудь сдавило.       Чужая рука обхватила запястье и потянула назад. Агрест оглянулся. Натали смотрела прямо на него. Волнение и страх поселились в глубине голубых глаз. Ударом под дых стало осознание: она поняла. Догадалась о его мыслях в шуме стучащих о рельсы колёс.       Но она промолчала…       И это ударило. Ввинтилось в грудь грязным шурупом. Осталось отравлять сердце.       У Адриана не было семьи, которая могла бы пойти против требований Габриэля и освободить его сына. Был секретарь отца. Она стала его семьей.       И она предпочла забыть ту боль и — наконец-то! — пустоту, что заполняла сердце и взгляд юноши. Адриан невольно восхитился тем, на ЧТО готовы закрыть глаза взрослые, чтобы избежать проблем.       Это был её выбор.       А Адриан выбрал оставить своё сердце на краю перрона.       Тогда он уже знал — эти мысли его не покинут.

***

      В один день Адриан понял, что ему сократили нагрузку. Парня больше не выдёргивали из постели с первыми петухами, не заставляли ходить на тренировки.       — Нужно дать ему время на себя, — сказала Натали в кабинете отца и тот, хоть и был не согласен, но кивнул.       Они не знали, что выпустили Боль и Тьму. Позволили им не просто пробраться на задворки сознания, а захватить его полностью. Раньше их отгоняли — хоть и ненадолго — вспышки камер. Одна панацея стала лекарством от другой. Теперь лекарства не было, и две сестры выбрались поиграть. Заходились в триумфальном вое, вскинув вверх рогатые головы. Они были его демонами.       И они призвали Отчаяние. То мерзкое, скользкое и холодное чувство в груди, которому Адриан годами не позволял собой завладеть. Он позволял себе чувствовать боль, лишь бы не скатываться в безразличие. Этот путь виделся ему американской горкой, что ведёт только вниз.       Теперь же, с введением новых правил, Адриан стал призраком в этом доме. Ему приносили еду, Натали изредка с ним разговаривала, отец не появлялся вовсе. И вдруг то, что дарили ему многочисленные занятия, показалось подарком небес.       Там не было идеально белых стен, что давили на него здесь. Там не было тишины, что грозилась лишить рассудка. Там не было Его.       Того голоса, что теперь не только по ночам, но и днём нашёптывал Адриану, что у него есть выход. Один единственный выход, который решит все его проблемы. Как тогда. На перроне.

***

      Натали обрадовалась, когда младший Агрест согласился на интервью. Она подумала — о, святая взрослая наивность и эгоизм — что всё медленно приходит в норму. Правда, женщина не хотела вспомнить, что для Адриана норма означала смерть.       Эфир прошёл просто чудесно. Зрители с жадностью хватали каждую улыбку блондина. Скользили взглядом по его лицу, замечая, что оно слишком бледное. Наверное, устал. Что же, ничего, он отдохнёт. Какая же причина может быть ещё? Не проблема, нет. У сына Габриэля Агреста не может быть проблем.       Но проблема была. И она циркулировала по его телу, заставляла жить.       Грёбаная кровь рода Агрестов. Отравленная. Мерзкая. Противная ему уже очень долгое время.       Ноги сами понесли на крышу. Глаза увидели свет. Солнечный свет, не скрытый за стенами других домов, за стёклами его комнаты. И ветер треплет волосы, даря наслаждение в последние секунды.       Адриан охватывает взглядом всё, до чего только может дотянуться. ОТЧАЯННО желая, чтобы эта картина стал тем единственным, что он помнит.       Но вдруг в сознании появляется лицо папы и тёплый взгляд серых глаз, которыми Габриэль смотрел на играющих жену и сына.       Адриан усмехается.       Что же, ты не смог избавиться от этого.       Он всё ещё любил своего отца.       Парень наклоняет голову вниз, растягивая губы в горькой улыбке, и позволяет тем воспоминаниям заполнить голову. Когда они ещё были счастливы, когда Адриан Агрест, стоящий на краю высокого здания, ещё был жив.       Горечь исчезает с его лица. Он улыбается тепло и открыто. Так, как не улыбался уже очень-очень давно. Он дышит полной грудью впервые за тринадцать лет.       Адриан улыбается и делает шаг.