Джулия

Тошнотный комок душит осевшими в глотке податливыми хлопьями пепла. Губы жжёт, костяшки протяжно ноют сигаретными ожогами, что противными волдырями быстро покрываются, да виски мигренью в тиски сжимает до кучи. Это словно пытка. На неё можно смотреть, но касаться — нельзя. Никогда. Ни за что. Наверняка ножницами орудовала сама, или помогала та подруга... Кэнди, кажется. Руки ей оторвать за торчащие сзади прядки, и он бы не побоялся замарать свои собственные, да вот незадача — от Сары взгляд отвести не получается. Какая к чёрту Кэнди, какая Адель со Стивом и весь этот циркоподобный балаган, когда то самое квадратное каре, норовящее неумолимо попортить самую смазливую девчонку — на ней смотрится великолепно, раскрывая какую-то потаённую грань доступного одной ей очарования. Карминовая помада акварельно смазана по краям от поцелуев, а в уголках, ползущих вверх в улыбке при виде Тёрнера, и вовсе стёрта. Кофейный оттенок в лучах солнца переливается золотистым и рыжим, мелкие волосы, выпутавшиеся из затянутого на макушке пучка, мокнут и вьются мелкими кудряшками, и Майкл понимает, что изрядно она поиздевалась над его памятью, выбирая оттенок, что в лучах солнца так и норовит поддразнить пылкими воспоминаниями. Тяжело, да взгляд отвести не получается. Память, заглушая пыл издёвками, невпопад подкидывает затерявшиеся в пространстве картинки, сводящие с ума недосказанностью и потухшей привязанностью. Холодом по щекам прошлось ощущение тоски по её волосам чуть ниже лопаток, которые та специально для него обжигала плойкой перед лагерными дискотеками каждый вечер. Он целовал их концы и наматывал на кулак, восхищаясь карамельным оттенком, вздрагивал, стоило тонким обручам задеть разгорячённую шею, и не прекращал любоваться эйфорической улыбкой, подёрнутой лучами стробоскопа. Но это лишь на миг, в перерыве между сменяющимися пустыми стаканами, когда терпкий запах виски не перебивает белоснежную сирень — флёр чересчур сладкой парфюмерии. Этот запах следовал по пятам, окутывая пространство душным шлейфом. Сирень и ваниль, сладкая до приторного, пьянящая и ненавязчиво отдающая в голову патокой. Он ощущение на языке перекатывал, морщась от мерзклй горечи с мягким винным послевкусием, оглядывался по сторонам, недоверчиво осматривая прохожих, а источник найти не мог. Разве так бывает? Вот и Тёрнер решил, что глупости всё это. У Майкла ощущение под горлом скапливается, что он человека с таким запахом две жизни подряд любил, а сейчас и имени вспомнить не может. Блядство. Образ мутноватый, призрачный, крутится в голове затерявшими продублированными картинками, чёрно-белыми и местами засвеченными. Но среди толпы не находится. Допустил, что глупости мелкими жучками в голове копошатся, отравляя доступ дельным мыслям. Встреча с фавном до сих пор дурнит разум видениями — уже больше на правду походит. Романтиком Майкл себя не признает никогда в жизни, но первый вариант принял охотнее, как наиболее безобидный, а после встречи с Сарой чуть ли не в сказку верить захотелось. И вот она, до одурения красивая с этой ужасной стрижкой, с красной помадой, смазанной по контуру, пахнущая потрясающим сочетанием сиреневых цветков с обожжёной корицей, с поднятыми руками танцует одна в свете пляшущих искр. Развязная, вульгарная, приторная до душного отвращения. А скажи, что стрижка на ней смотрится дёшево — мало того, что иголками исцарапает, ещё и зубы запустит в кожу без стеснения. Он с расслабленным шипением растворяется в грубоватой точности мыслей Оруэлла, возвращаясь к книжке с выбитым бумажным корешком в чёрт знает какой по счёту раз, а ей всё же больше по душе Жюль Верн со своими тихоокеанскими кораблекрушениями и поездками на тёмно-серых слонах. Или всему виной мечта повидать мир за пределами душного Сентфора, приправленная посредственной скукой?.. Перчинку своего книжного вкуса озвучивает со сквозящей в выражениях уверенностью, потаённым восхищением и звонкой гордостью. А в ответ смех мальчишеский слышит, глазами хлопая. Наглый такой, бьющий по расцвётшей оголённой гордыни звонкими пощёчинами. Одна, две, шесть, до бесконечности. Сара ему поверхностной показалась. Он, видите ли, из тех, кто жалует философию антиутопий, да с пеной у рта своё не слишком популярное мнение отстаивать готов, какие к чёртовой матери приключения? Она ловко выхватывает из рук книжку, ведёт тонким пальчиком по строчкам и спешно захлопывает, — Скукота смертная. И как ты читаешь это? — Майкла одолевает желание наброситься на неё и покусать бледную кожу, когда магнитная закладка звонко ударяется об пол. Она проводит ногтем по корешку, царапая тонкую бумагу и задевая торчащие нитки, а у парня чувство, будто она этими ногтями ему горло вспарывает. — Хочешь, будем как О'Брайен и Уинстон? — шепчет она, поглаживая его щёки, — не стану претендовать на кандидатуру Джулии, уж прости, предавать тебя совсем не хочется. — Встретишь меня собственным отражением там, где нет темноты? — успевает произнести Майкл на выдохе, ощущая сладость её помады на языке. Она приминает ладонями пушистые волосы, скользя шёлковой тканью по его телу, выдыхает тихое «да» и снова льнёт к губам, задыхаясь в немых просьбах. — Прощай, — тихо смеётся тот в ответ, подталкивая Сару к брусчатому домику, в кромешную темень. — Ну не разочаровывай меня. Знаешь же, я ненавижу это слово, — Сара топает ножкой и кусает накрашенные тёмной помадой губы, — а порой кажется, будто произносишь чаще, чем моё имя. — Зато мне нравится, лисёнок, — Майкл улыбается, демонстрируя ямочки, которых Сара не замечала прежде. — Разве не очаровательно — видеть и осознавать утопичность, заранее принимая честный исход? Однажды ты привыкнешь к нему и перестанешь лить слёзы. А помада тебе совершенно не к лицу, кроха. Выглядишь, будто крысу живьём проглотила, уж прости за честность. Сара — не железка. Сару к себе не припаяешь, как бы ни хотелось. Влюблённость со вспыхнувшими чувствами была необычайно сладкой, как шоколадное мороженое, что подают с топингом и добавками, какое выбираешь раз за разом, пускай и сводит зубы. Но на деле оказалась поцелуем после двенадцатой затяжки — терпкой, мерзкой, горькой. Чувства усохли, оставив после себя целое выжженное поле неоправданных надежд, сплошь крапивой усеянное. Они блудили по нему вдвоём, пока шаги не стали невыносимыми. Ступни усеяли выпуклые язвы, кожу будто до костей выедающие, к горлу от боли тошнота комьями подкатывала и в глазах мутнело. Тёрнера замучили приступы мигрени, а Саре на память осталось обострившееся более обычного тревожное расстройство. Он всё мечтал найти её. Питался этим желанием, как безумный, стучал в ветхую дверь, таскал с собой роман и упивался точёной грубостью до опьянения. Примерял нежное имя на всех подряд, метал чашки в стены и топтал недокуренные сигареты подошвами. Сара оказалась слишком строптивой чтобы вобрать в себя образ 'той самой' до последней строчки, сравнений не терпела, цитаты, кроме одной единственной, не любила. Она противилась, колола издёвками и кричала, рвала на части, но потом целовала в скулы так, что помада на коже оставалась до самого утра. Он заслуженно называл её невыносимой, клялся больше никогда не смотреть вслед — как ветер треплет короткую чёрную юбку и гладит ярко-рыжие волосы, как края чашек вбирают следы алых губ, не злиться, не сыпать проклятьями. С его шершавых губ они казались роднее собственного имени, любимее вшивого 'Джулия', и уж точно искренне самых порывистых признаний.

━━━━━━─ㅤ≪ ☪ ≫ㅤ─━━━━━━

В брусчатом домике весна пахнет свежескошенной травой и жжёным сахаром, отзываясь урчанием в животе и непроизвольно улыбкой. В лагере у Сары, честно признающей себя совой, голова с подушки сползает в начале шестого. И та послушно поднимается с постели, на ходу натягивая на плечи кардиган, тихонько замыкает за собой увесистую деревянную дверь и жадно тянет носом воздух. В предрассветные часы птицы поют громче, и пока все досматривают последние сладкие сны в своих плесневелых домиках, Сара наслаждается рассветом, что прогоняет последние белые звёзды с пыльного небосклона, пением ранних птиц и прохладным, пока ещё ночным и пахнущим покоем воздухом. Вся идиллия рассыпается по плечам, рассеиваясь по округе сгустком выхлопных газов. Сара нехотя отрывает бегущие по строчкам глаза от книжки, оборачиваясь на источник шума. Рыжеватая макушка высовывается из окна и машет ладошкой, улыбаясь по-кошачьи. — Заявиться на своей тачке посреди сезона? — жмурится, ладонью прикрывая лицо от солнца. — В твоём духе, Тёрнер. — Стараюсь соответствовать заведомо гнилым ожиданиям, лисёнок, — сладкий шёпот в висок затерялся в порывистых объятиях. — Закрой глаза. Он вытягивает из-за спины пышный букет мелких цветов, поднося поближе к лицу, так, что края лепестков успевают легонько мазнуть по кончику носа и зажмуренным глазам. — Сирень... — тихонько шепчет, растягивая губы в улыбке. — Цвет? — Ты издеваешься? — Может быть, — его смех растекается такой отрадной трелью, что сжимаемые на платье ладони слабеют, — Ну так? — Белая, — завороженная, чуточку неверяще обнимает себя за плечи. У Сары на голове гнездо такое, будто над ним поработала не подушка, а стайка упитанных канареек. Тёрнер смеётся, невзначай ладонью приглаживая растрёпанные прядки, да за уши всё такие же рыжие и непослушные кудри заправляет. Расстраивается, не обжигаясь по привычке прохладным металлом. — Угадала, — он мягко тянет губами отточенную улыбку, и те впервые за минувшие годы не слушаются по первости. — Хотел познакомить тебя кое с кем, — подаёт раскрытую ладонь и уводит девушку за собой. Та ступает доверчиво, безропотно, а касание чудится призрачным, как видение или сон. — Джулия, — мучительно-сладко протянул Майкл по слогам, смакуя букву за буквой, смыкая губы механически и выжидательно внимая судороге, скривившей на единый миг черты уже совершенно не сонного лица. Он обернулся к девушке, обнимающей его поперёк живота, и застыл на мгновение, заглядывая в глаза, едва касаясь губ в невесомом порыве. — Познакомься с Сарой, любимая. Он частенько обламывал сиреневые кусты, радуя Джулию проявлениями внимания. И это было так очаровательно, так мило и по-мальчишески, что сиреневые букеты полюбились более роз в прозрачной обёртке, что она обыкновенно получала на важные даты. Сирень — удовольствие сезонное, ограниченное, оттого более ценное и колющее сладостью. Тёрнера мучает неугомонная бессонница, таскающая по ночам за вьющиеся на концах волосы, шепча колкости на уши и подбрасывая всё те клочья воспоминаний. Он тихонько подымается, стараясь не разбудить Джулию и плетётся в гостиную, засыпая уткнувшись в букет, под капризный аккомпанемент родного запаха. И продолжалось это до тех пор, пока девушка, понимая больше, чем стоило, не решилась ставить вазу с белоснежными цветами на прикроватную тумбу. В их спальне каждую весну ощутимо пахнет сладкой сиренью и патокой, тихими голосами прошлого и тягучими воспоминаниями. Сирень будет травить его до тех пор, пока скрученные цветки не усеют столешницу засушенными пепловыми ошмётками. И так ровно до середины мая, потом — передышка в три безликих сезона. Ладонь уверенно перехватывает книжку за корешок, оттягивая на себя. Тёрнер усмехнулся вслух, скользя взглядом по знакомым строчкам. — Как видишь, не изменяю себе, — она потянулась за книгой, но Майкл отпрянул, — В отличие от тебя. — Как раз таки я принципам и не перечил, — тот послушно возвратил владелице книжку раскрытой на той же странице. — А Джулию я всё же смог найти, лисёнок, — отсалютовал он, изящно уколов прожжёной на последней странице их истории точкой. Из затянувшейся раны хлынула кровь.